In pectore

Ли неспешно вышел из своих — всё ещё своих — скромных апартаментов, располагавшихся в правом, самом маленьком крыле Дома Святой Марфы. В правой руке он нёс тяжёлый иссиня-чёрный чемодан, в левой — небольшую стопку книг, перехваченную ремешком. Вес их ощущался непропорционально значительным, словно бумага и переплёты обладали собственной, упрямой плотностью. Большая часть томов была сугубо служебной — книги, без которых его работа казалась немыслимой. Латинская Nova Vulgata, потёртый бревиарий с закладками и третий том «Summa Theologiae» Фомы Аквинского, испещрённый аккуратными пометками на полях. Книги не столько личные, сколько необходимые — такие же инструменты, как ручка или печать. И всё же среди них нашлось место двум предметам, чьё присутствие с практической точки зрения выглядело несколько нелепым. Тонкий, выцветший сборник стихов на корейском — купленный много лет назад, ещё до Рима, и потому пахнущий не типографской краской, а чем-то смутно домашним. И ещё один, ничем не примечательный том комментариев по пастырскому богословию, весь в чужих карандашных пометках: подчёркнутые фразы, быстрые вопросы на полях и забавные неровные восклицательные знаки. Ли так и не нашёл времени вернуть его владельцу. Само здание напоминало нечто среднее между гостиницей и монастырской обителью: длинные коридоры, одинаковые двери, негромкие шаги по утрам и постоянное ощущение временности. Здесь останавливались те, чьё присутствие в Ватикане диктовалось не личной волей, а службой: архивисты, канонисты, переводчики, помощники кардиналов — люди, чьи имена редко звучали вслух, но без которых сложный организм Курии попросту перестал бы двигаться. Ли был одним из них — клириком на первый взгляд непримечательным, почти незаметным в общей массе чёрных сутан, чья работа состояла преимущественно из бумаг, чернил и бесконечных формулировок. И всё же именно эта, казалось бы, скучная канцелярская рутина открывала путь наверх быстрее любой харизмы — это он понял давно. В стенах Курии ценили не вдохновение, но надёжность. В сорок два года он уже занимал должность офицера дикастерии по делам духовенства и служил секретарём при кардинале — редкая привилегия для человека его возраста и происхождения. Двадцать лет назад, когда он впервые приехал в Рим с одним чемоданом и осторожным школьным итальянским, его здесь не знал никто. Теперь же его знали все, кому это было необходимо — конечно же, не как личность, а скорее как функцию. Если требовался точный перевод с латыни, документ о назначении епископа или досье, которое нужно было подготовить к рассвету, бумаги без колебаний приносили к его столу. Ли работал молча и аккуратно, с той сосредоточенной терпеливостью, которая со временем начинает восприниматься как добродетель. Английский, итальянский, латынь, корейский — языки на бумагах перед прелатом сменяли друг друга незаметно и играючи, будто речь шла не о словах, а о разных оттенках одного и того же голоса. Сегодня он видел свою обитель в последний раз. Хоть апартаменты его были тесны и аскетичны — узкая кровать, письменный стол, шкаф для облачений да распятие над изголовьем, — но за столько лет они приобрели странное, упрямое чувство дома. Особенно окно. Оно смотрело не на задний двор трапезной и даже не на жаркий бетон площади Санта Марта, а на крыши Рима — терракотовые, разбросанные по пейзажу как-то хаотично и невпопад — будто сложенные наспех чьей-то небрежной рукой. По утрам над ними поднималась свежая, мокрая влага, и город казался Ли каким-то живым существом, медленно пробуждающимся после сна. Где-то там, всего в километре отсюда, по мосту Принца Амадео Савойского сновали автобусы цвета бордосского вина; в ресторанах отворяли ставни, звенела посуда, туристы заказывали римскую до одурения солёную пасту и сладкий чёрный кофе. Смеялись, спорили и жили. Эта жизнь существовала так близко, что временами казалась насмешкой над собственным скучным канцелярским существованием самого Ли. Иногда он ловил себя на том, что подолгу созерцает крыши, словно пытается запомнить их очертания — как запоминают лицо человека перед долгой разлукой. Сегодня он задержался у окна чуть дольше, но после лишь крепче прижал книги к груди и направился к лестнице. Время неумолимо подбиралось к восьми — часу утренней мессы. Ли поймал себя на том, что испытывает какое-то стыдное облегчение: бóльшая часть клириков сейчас будет в базилике, и его отъезд пройдёт незамеченным. Не придётся обмениваться рукопожатиями, выслушивать сочувственные фразы, терпеть тяжёлые вздохи и обязательные обещания писать чаще. Он никогда не умел прощаться, предпочитая исчезать тихо и без свидетелей. Площадь перед собором Святого Петра уже успела напитаться мягким золотом восходящего солнца. Уличная кладка после ночной мойки ещё поблёскивала влагой. По брусчатке лениво растекались первые сонные туристы, распугивая тяжёлых, откормленных голубей. Где-то у колоннады зевал торговец экскурсиями, машинально перебирая листовки; поодаль неподвижно стояли двое швейцарских гвардейцев в своих пёстрых мундирах — нелепо-ярких для этого времени года. Несмотря на южное солнце, февральский воздух оставался сырым и колким. Ветер легко пробирался под одежду, касался шеи неприятной прохладой. Ли поднял воротник чёрного пальто, задержался на мгновение, словно прислушиваясь к колоколам, и только потом медленно направился к воротам. — Отец Ли! Чужой голос прозвучал резко и чужеродно в утренней тишине площади. Ли не сразу понял, что окликают именно его, но через мгновение всё же обернулся. Со стороны дворца Сарристори к нему почти бегом спускался отец Хан, то и дело скользя на мокром камне. Сутана путалась в ногах и раздувалась за спиной тёмным полотном; кудрявые, непослушные волосы торчали во все стороны. Он выглядел так, будто выбежал на улицу без какой-либо подготовки, не подумав, как смотрится. Ли невольно остановился. — Джисон… — произнёс он, скорее удивлённо, чем укоризненно. Тот подбежал ближе, тяжело дыша. Щёки его раскраснелись от холода и бега. Для Ли он по-прежнему выглядел почти мальчишкой — моложе на добрый десяток лет, неловкий, упрямый, чересчур искренний для этих стен, — но именно эта неуместная живость когда-то и привлекла его внимание. — Тебе не стоит так носиться, — улыбнувшись, тихо сказал Ли. — Здесь скользко. Упадёшь. Он помедлил. — Я думал, утренняя месса уже началась. — Началась, — выдохнул Хан. — Я… потом пойду. Его слова прозвучали с той неубедительной решимостью, с какой говорят заведомую ложь. — Я пришёл проводить тебя. На мгновение Ли хотел возразить. Сказать что-нибудь о дисциплине и о расписании, о том, что подобные жесты излишни, но вместо этого лишь чуть заметно кивнул. — Мартелли будет недоволен, если не увидит тебя сегодня утром, — произнёс он по привычке строго. И, помолчав, добавил уже мягче: — Но я рад, что ты пришёл.