Пепел и Звёздная пыль

      «Пепел и Звездная Пыль» (Ash and Stardust). Оно отражает смерть старого мира («пепел») и обретение новой, хоть и чуждой, судьбы среди магии и истинных пар («звездная пыль»), а также контраст между тьмой в душе Эндрю и светом нового мира ---       Соединенные Штаты Америки, штат Южная Каролина, ноябрь 2006 года — Нет нужды волноваться, — в спину ему сказала Мария. — Наоборот, то, что он задерживается, — хороший знак. Эндрю вернется, как только поговорит с Дрейком.       У Нила екнуло сердце.       Он стоял в дверном проеме кухни, все еще сжимая в руке стакан с водой, который взял минуту назад, когда горло внезапно пересохло от какого-то необъяснимого предчувствия. Предчувствия, которое теперь обрело имя и форму — имя, которое он слышал лишь однажды, от Хиггинса, и которое Эндрю вырвал из реальности одним ударом кулака о стену. — Что? — голос Нила прозвучал глухо, почти незнакомо. — Сегодняшний обед — не совсем наша идея, — пояснил Лютер, стоявший у плиты. Он даже не обернулся, продолжая помешивать что-то в кастрюле с методичностью человека, привыкшего контролировать каждый аспект своей жизни. — К нам обратился за помощью один из сводных братьев Эндрю. Несколько лет назад они не очень хорошо расстались. Времени с тех пор прошло много, и этот человек опасается, что их отношения с Эндрю безнадежно испорчены. Его рассказ заставил нас задуматься над собственными семейными проблемами, и мы решили друг другу помочь.       Слова Лютера звучали в голове Нила неясным гулом, поверх которого накладывался голос Хиггинса, настойчиво просивший Эндрю о помощи. Расследование в отношении Ричарда Спира ничего не дало, сказал тогда коп. Ричард — не тот, кого Хиггинс хотел посадить за решетку; не тот, кого боялись назвать приемные дети Спиров. Хиггинс нашел нового подозреваемого, но Эндрю вышвырнул полицейского из Южной Каролины, едва услышал имя Дрейка.       Нил не помнил, как выпустил стакан из рук. Только звон разбитого стекла о кафельный пол, только собственное дыхание — слишком громкое, слишком частое. Он уже бежал. Кухня, коридор, лестница на второй этаж — все это промелькнуло перед глазами размытыми пятнами, лишенными четкости и смысла. Единственное, что имело значение — дверь. Та самая, запертая.       Хлопнув дверью кухни, Нил метнулся через все помещение. Эндрю нет уже довольно долго. Либо Дрейк мертв, либо Эндрю в беде. Нил не знал, что его ждет, но встревать в конфликт безоружным не собирался. Ввязываться в драки у него получалось хорошо, а вот побеждать в них — не очень. Тем не менее это вовсе не означало, что он непременно потерпит поражение. Потянув за собой Аарона — тот стоял ближе, чем Кевин, — и схватив клюшку, Нил вылетел в коридор. — Эй, что за хрень? — возмутился Аарон, однако Нил свирепо на него зашипел. В этом шипении было все: страх, ярость, отчаяние. И Аарон, который никогда не понимал брата, который ненавидел его и любил одновременно, который столько лет отгораживался стеной равнодушия, — Аарон вдруг замолчал и побежал следом.       На втором этаже были открыты все двери, кроме одной. Где-то в отдалении слышались глухие удары о стену — ритмичные, страшные, похожие на сердцебиение загнанного зверя. Нил подергал ручку закрытой двери, обнаружил, что она заперта, и рванулся к следующей — посмотреть, из какого материала она сделана. Выяснил: обычная фанера, облицованная оргалитом, — пробить несложно.       Аарон уже собрался постучать в нее кулаком, но Нил перебросил ему клюшку. Аарон инстинктивно ее поймал. Потратив полсекунды на подготовку, Нил ударил ногой в дверь возле самого замка. Щепки разлетелись во все стороны, он рывком выдернул застрявшую в острых обломках пятку. — Ебанный в рот… — вырвалось.       И мир остановился.       На то, чтобы осознать происходящее, у него ушла всего секунда, но за эту секунду подробности жуткой картины намертво, неизгладимо впечатались в его память. По лицу Дрейка тянулись кровавые полосы — следы ногтей отчаянно защищавшейся жертвы. Всем своим массивным телом, мускулистым и покрытым татуировками, Дрейк навалился на Эндрю, вжимая его в матрас; одной рукой он давил ему на затылок, уткнув лицом в залитую кровью подушку, другой крепко держал за запястья, пригвожденные к изголовью кровати, так что обескровленные пальцы страшно побелели.       Слишком много крови. Слишком много обнаженного тела.       Понимая, что — что именно — означает это зрелище, Нил все еще не верил глазам. Его мозг отказывался принимать эту реальность, эту чудовищную, невозможную картину. Но тело действовало быстрее разума. Он бросился на Дрейка.       Аарон оказался быстрее.       Он пронесся мимо Нила так стремительно, что чуть не сшиб его с ног. Верзила Дрейк мог бы убить обоих даже со спущенными штанами, но, запутавшись в простынях, не успел вовремя вскочить. Дожидаться его Аарон не собирался; он занес клюшку над головой и размахнулся так сильно, что сквозь натянутую сетку просвистел воздух. Головка влетела Дрейку в висок, вдавив глаз, и с влажным хрустом вонзилась в череп.       Кровь брызнула на стену, на постель, на лицо Эндрю — но Эндрю этого уже не видел. ---       Темнота накатывала волнами. Сначала она была просто отсутствием света, потом стала чем-то плотным, осязаемым, как вода, заполняющая легкие. Эндрю не боролся. Он никогда не боролся с темнотой — он в ней жил.       Перед его глазами пролетала вся жизнь. Не та жизнь, о которой пишут в книгах — с сентиментальными воспоминаниями о детстве и трогательными моментами взросления. Его жизнь была калейдоскопом боли, разбитым на осколки, каждый из которых резал пальцы, стоило только прикоснуться.       Первый приемный отец. Его звали Стив. Он говорил, что остановится, если Эндрю попросит. Эндрю просил: «Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, мне больно. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Но никто не остановился.       Вот он, тринадцатилетний, впервые режет себе руки бритвенным лезвием, украденным из ванной. Кровь течет по предплечьям, горячая и настоящая, и это единственное доказательство того, что тело принадлежит ему. Что он существует. Что он — это он, а не просто вещь, которую можно использовать.       Вот он у Дрейка. Дрейк вжимает тринадцатилетнего Эндрю в матрас, и Эндрю больше не просит. Он давно перестал просить. Слова «пожалуйста» больше нет в его лексиконе — он вырвал его с корнем, как больной зуб, как воспоминание о том, что когда-то он верил, будто просьбы могут что-то изменить.       Колония для несовершеннолетних преступников. Серые стены, серые лица, серые дни, сливающиеся в одну бесконечную серую ленту. Драки. Кровь. Сломанные кости — его и чужие. Правило номер один: не показывай слабость. Правило номер два: бей первым. Правило номер три: никому не верь.       Первая встреча с Аароном. Лицо, идентичное его собственному, но с другим выражением — в нем была надежда, была вера в то, что брат-близнец станет спасением. Какая глупость. Какая чудовищная, наивная глупость.       Вот он едет в машине с Тильдой, матерью-наркоманкой. Тильда за рулем, зрачки расширены, движения дерганые. Она что-то говорит — думает что перед ней Аарон. Эндрю толкает ее. Не из злости, не из мести — просто потому что больше не может смотреть на то что она делает с его братом. Машина теряет управление, летит в кювет, переворачивается. Скрип металла. Звон стекла. Тишина.       Вот он заступается за Ники, своего кузена. На Ники напали четверо — за то, что он гей, за то, что посмел быть собой в мире, который ненавидит все, что отличается от нормы. Эндрю избивает их всех. Методично, жестоко, без единой эмоции на лице. Он не защищает Ники — он просто бьет. Потому что умеет только это.       Таблетки. Маленькие белые кругляши, которые делают мир плоским и безопасным. Эмоции притупляются, воспоминания отступают, и Эндрю наконец-то может дышать. Может существовать, не захлебываясь в собственной ненависти. Но цена высока — он теряет себя. Становится марионеткой, которую дергают за ниточки врачи, судьи, система.       Аарон бьет кулаком Эндрю по лицу. За то, что убил его мать-наркоманку. За то, что разрушил его единственный шанс на нормальную жизнь. Эндрю не уворачивается. Принимает удар, как принимал все удары до этого — молча, с каменным лицом. Боль — это единственное, что он понимает.       Вот он запирает Аарона в ванной. Брат орет, бьется в дверь, умоляет выпустить. У него ломка, ему нужно дозу, нужно хоть что-то, чтобы унять дрожь в руках. Эндрю сидит с другой стороны двери, прислонившись спиной к дереву, и считает минуты. Он не выпустит Аарона, пока тот не пройдет через ад и не вернется обратно. Потому что это единственный способ спасти его.       Лютер. Чекнутый христианин, который верит, что может «исправить» Эндрю молитвами и дисциплиной. Который смотрит на него с этой отвратительной смесью жалости и превосходства. Который не понимает, что некоторые вещи нельзя исправить — с ними можно только научиться жить.       Вэймак и Экси. Игра, ставшая неожиданным спасением. Бег по полю, свист мяча, удары клюшкой — все это было бессмысленной ерундой.       Первая встреча с Нилом. Нил убегает, и Эндрю под воздействием таблеток бьет его экси-клюшкой под ребра. Жестоко, без предупреждения. Но Нил не ломается. Нил встает и смотрит на него своими голубыми глазами, в которых плещется что-то до боли знакомое — такой же страх, такая же решимость выжить любой ценой.       Крыша. Ночь. Они с Нилом сидят рядом, почти соприкасаясь плечами, и молчат. Это молчание единственное, что Эндрю может дать. И Нил, кажется, понимает. Нил всегда понимает слишком много.       Шоу Кэти. Нил посылает Рико, Короля Экси, в прямом эфире. Дерзко, безрассудно, смертельно опасно. Эндрю смотрит на это и чувствует что-то, чему нет названия. Гордость? Восхищение? Нет, что-то более сложное, более опасное. Что-то, что он запретил себе чувствовать много лет назад.       Машина. Эндрю, Аарон, Нил, Кевин. Они едут к родителям Ники на День благодарения. Осенние пейзажи за окном, музыка из радио, напряжение между ними — привычное, почти уютное в своей привычности. Эндрю смотрит на Нила и думает, что, возможно, впервые за долгое время не хочет, чтобы это заканчивалось.       Дом. Комната. Удар по затылку.       Дрейк.       Последняя промелькнувшая мысль " Я же говорил, это была плохая идея"       А после — темнота. ---       Королевство Светлых Эльфов, дворец Миньярдов. Тридцать четвертый год правления короля Роджера II       Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно выталкиваемое на поверхность из вязкой, плотной субстанции. Эндрю не хотел просыпаться. Там, в темноте, было безопасно. Там не было боли, не было прикосновений, не было никого, кто мог бы причинить вред. Но что-то настойчиво тянуло его обратно — звуки, запахи, ощущения, которые не имели смысла.       Первое, что он осознал — тело. Оно было... неправильным. Не то чтобы Эндрю когда-либо чувствовал себя комфортно в собственном теле, но сейчас ощущение чужеродности достигло какого-то нового, абсурдного уровня. Задница не болела. Это было первое, что отметил его мозг, привыкший оценивать степень опасности по физическим ощущениям. После того, что сделал Дрейк, после того, что он начал делать, тело должно было болеть. Должно было кричать о насилии, о вторжении, о нарушенных границах. Но вместо этого болела голова — тупой, пульсирующей болью в затылке, там, куда Дрейк ударил его бутылкой.       Бутылкой. Он ударил меня бутылкой. Но почему тогда больше ничего не болит?       Эндрю открыл глаза.       И обомлел. — Какого блять хуя... — слова вырвались сами собой, хриплые, незнакомые. Даже голос звучал иначе — выше, чище, без той хрипотцы, которая появилась после лет крика и молчания в колонии.       Потолок над ним был... неправильным. Высокий, сводчатый, украшенный искусной росписью, изображавшей какое-то сражение — эльфы с луками, драконы, извергающие пламя, сияющий воин в белых одеждах, пронзающий копьем чудовище. Краски были яркими, живыми, почти светящимися изнутри, словно в них вплели нити настоящего света. Люстра — нет, не люстра, а какой-то магический светильник — парила под самым сводом, испуская мягкое золотистое сияние, которое заставляло краски на потолке переливаться и двигаться, создавая иллюзию живого изображения.       Эндрю медленно сел, игнорируя протестующий стон мышц. Комната, в которой он находился, была огромной — раза в три больше всей его квартиры в Пальметто. Стены, обтянутые шелковыми панелями нежно-голубого цвета, были украшены гобеленами с изображениями лесов, озер и каких-то фантастических существ. Окна — высокие, стрельчатые, с витражами, изображавшими деревья с серебряными листьями — пропускали внутрь мягкий утренний свет, который, преломляясь через цветное стекло, рисовал на полу причудливые узоры.       Мебель была... сказочной. Именно это слово пришло в голову Эндрю, хотя он никогда не использовал подобных определений. Кровать, на которой он лежал, была огромной, с четырьмя резными столбиками, поддерживавшими балдахин из полупрозрачной ткани, расшитой серебряными нитями. Столбики были украшены искусной резьбой — виноградные лозы, цветы, какие-то птицы с длинными хвостами. Рядом с кроватью стоял туалетный столик с зеркалом в серебряной раме, заставленный хрустальными флаконами и шкатулками. В углу — массивный платяной шкаф, инкрустированный перламутром. На полу — пушистый ковер, в котором ноги утопали почти по щиколотку.       Эндрю оглядел все это великолепие, и единственная мысль, которая смогла пробиться сквозь пелену шока, была: Что за хуйня?       Он попытался вспомнить, что произошло после того, как Аарон ударил Дрейка клюшкой. Темнота. Потом — калейдоскоп воспоминаний. Потом — ничего. И вот теперь... это. Сцена из какого-то дерьмового фэнтези-фильма, в который он точно не покупал билет.       В поле зрения попали руки. Эндрю поднял их, рассматривая с растущим недоумением. Это были не его руки. То есть, технически, они были прикреплены к его телу, двигались, когда он приказывал им двигаться, но выглядели совершенно иначе. Нежные, тонкие, с изящными длинными пальцами и безупречной, бледной кожей без единого шрама. Никаких следов от порезов, которые он оставлял на предплечьях годами. Никаких шрамов на костяшках от бесчисленных драк. Никаких мозолей от экси-клюшки. Чистая, гладкая кожа, мягкая на ощупь.       Это не мои руки. Эндрю отбросил одеяло — шелковое, расшитое какими-то цветочками, блять — и встал с кровати. Движение отозвалось странным ощущением — что-то тянуло вниз, мешало, путалось в ногах. Он опустил взгляд и увидел волосы. Длинные, белоснежные волосы, которые струились по плечам и спине, достигая почти поясницы. Обычно его волосы были короткими, взъерошенными, вечно лохматыми — он никогда не заботился о прическе, просто подстригал их, когда начинали мешать. А теперь... теперь он выглядел как девчонка из какого-то аниме.       Нет. Нет-нет-нет.       Эндрю начал судорожно искать зеркало. Оно нашлось в смежной комнате, которая оказалась ванной — если это слово вообще применимо к помещению, больше похожему на небольшой бассейн. Пол из полированного мрамора с прожилками золота. Огромная купель, встроенная в пол, наполненная водой, которая светилась мягким голубоватым светом. Раковины из какого-то полупрозрачного камня, похожего на лунный камень. Полки, уставленные хрустальными флаконами с маслами и благовониями. Полотенца из ткани, настолько мягкой, что она казалась живой.       Но все это Эндрю отметил краем сознания. Его внимание было приковано к зеркалу — высокому, в рост человека, в раме из белого золота, украшенной жемчугом.       Из зеркала на него смотрел незнакомец.       Это был мальчик. Лет десяти, может, чуть старше. Невысокий, хрупкий, с кожей цвета слоновой кости и огромными глазами цвета меда — теплого, золотистого, с темными крапинками вокруг зрачка. Черты лица были тонкими, изящными, почти кукольными: высокие скулы, аккуратный нос, губы, изогнутые в естественной, чуть капризной форме. Белоснежные волосы обрамляли лицо мягкими волнами, делая его похожим на ангела с рождественской открытки.       Эндрю смотрел на отражение, и отражение смотрело на него с тем же выражением холодного, оценивающего недоумения. Он поднял руку — отражение подняло руку. Он нахмурился — отражение нахмурилось. Он показал отражению средний палец — отражение ответило тем же.       Это я. Это, блять, я.       Эндрю опустил взгляд ниже, проверяя то, что не давало ему покоя с момента пробуждения. Да, у этого тела был член. И, учитывая возраст, вполне нормальный. По крайней мере, одна хорошая новость за сегодня.       Он снова посмотрел в зеркало, изучая лицо. Красивое. Слишком красивое. Такие лица бывают у детей-моделей из рекламы дорогой одежды. Или у жертв. У тех, кого выбирают хищники — милые, беззащитные, вызывающие желание защищать. Или обладать.       Эндрю слишком хорошо знал, как это работает.       Я умер. Это ад. Или какая-то ебанутая галлюцинация перед смертью. Мозг решил напоследок развлечься и подкинул мне сказочку про прекрасного принца.       Он почти убедил себя в этом, когда дверь в спальню с грохотом распахнулась, и в комнату ворвались трое.       Первый был мальчиком — точной копией отражения в зеркале, только с более мягким выражением лица и испуганными глазами. Те же белые волосы, те же медовые глаза, те же тонкие черты. Но в них было что-то иное — какая-то открытость, уязвимость, которой Эндрю никогда не позволял себе.       Второй был мужчиной — невысоким, стройным, с длинными белоснежными волосами, заплетенными в сложную косу, и такими же медовыми глазами, как у мальчика. Он был одет в светло-голубую тунику, расшитую серебром, и выглядел так, словно сошел с иллюстрации к сказке о феях. Его лицо выражало тревогу и нежность в равных пропорциях.       Третий был высоким, светловолосым мужчиной с резкими, аристократическими чертами лица и пронзительными серыми глазами. Он был одет в белые одежды с золотым шитьем, а его длинные платиновые волосы были заплетены в сложную косу, в которую были вплетены золотые нити. На голове у него был... обруч? Корона? Что-то тонкое, серебряное, с мерцающим камнем в центре.       И у всех троих были уши. Длинные, заостренные, торчащие из-под волос. Как у эльфов из дурацких фильмов, которые смотрел Ники.       Гребанные уши. У них гребанные эльфийские уши. — Эндрю! — воскликнул невысокий мужчина, бросаясь к нему с распростертыми объятиями. Эндрю инстинктивно отшатнулся, выставляя руки перед собой в защитном жесте. Мужчина остановился, на его лице промелькнула боль. — Малыш, ты зачем встал? Ложись бегом в кровать. — Сынок, ты упал с Алекорна, тебе нужен покой, — добавил высокий мужчина с короной. Его голос был глубоким, властным, но в нем звучала искренняя забота. — Эндрю, тебе с твоим хрупким телом вообще противопоказано залезать на боевых Алекорнов! — воскликнул мальчик, подходя ближе. — Ты зачем вообще на него залез?       Эндрю переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как внутри нарастает что-то среднее между истерическим смехом и желанием разбить что-нибудь. Предпочтительно — зеркало. Или чью-нибудь голову. — Вы, блять, кто такие? — спросил он ровным, лишенным эмоций голосом. — Я вас вообще не знаю.       В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер за окном шелестит листьями каких-то деревьев.       Мужчина с короной — по всей видимости, король, потому что куда уж больше — нахмурился, его серые глаза потемнели. — Эндрю, что ты говоришь? Я твой отец, король Роджер Миньярд. Это твой Оми, Тильд Миньярд. А это твой брат-близнец, принц Аарон.       Аарон. Его зовут Аарон.       Эндрю посмотрел на мальчика — на своего, очевидно, близнеца. Тот смотрел на него с ужасом и непониманием.       Аарон. Мой брат. Только не тот Аарон. Другой. С эльфийскими ушами.       Я умер и попал в ад. Или в какой-то ебанутый фанфик, который написал бы Ники, если бы у него была возможность. Просто прекрасно, геи косплееры называют его своим сыном. — Я вас не знаю, — повторил Эндрю, тщательно контролируя голос. Он не знал, что здесь происходит, но одно он усвоил давно: никогда не показывай слабость. Никогда не признавайся, что ты не понимаешь правил игры. Наблюдай, анализируй, адаптируйся. Выживай. — Я не помню вас. Я не помню... ничего.       Это было ложью. Он помнил слишком много — но из другой жизни, из другого мира, где не было эльфов, магии и говорящих драконов. Но говорить об этом он не собирался. Если он действительно попал в какое-то другое тело, в какой-то другой мир, то признание в этом было бы равносильно самоубийству. Его либо сочли бы сумасшедшим и заперли, либо — что более вероятно — решили бы, что в него вселился демон, и сожгли на костре.       Эндрю не собирался гореть на костре. По крайней мере, не сегодня.       Тильд — «Оми», что бы это ни значило — прижал руки к груди, его глаза наполнились слезами. — Амнезия... — прошептал он. — Доктор говорил о такой возможности. Удар был очень сильным...       Роджер шагнул вперед, его лицо было серьезным, но не враждебным. — Мы позовем целителя. Лучшего во всем королевстве. Он поможет тебе вспомнить.       Эндрю ничего не ответил. Он стоял посреди этой сказочной комнаты, в этом чужом теле, окруженный чужими людьми, которые считали его своим сыном и братом, и чувствовал только одно — холодную, расчетливую решимость.       Я выжил в одном мире. Выживу и в этом.       И никто — никто, блять, — больше меня не тронет.