Помехи

      Костя сидит рядом, привалившись спиной к стене. Точнее, к тому, что сейчас изображает стену. Раньше тут, наверное, была нормальная плитка, швы, сырость, чужие объявления про пересдачи и потерянные студенческие. Теперь — пыль, трещины и кусок арматуры, торчащий сбоку, как сломанная кость.              Он молчит давно. Слишком давно. Я не знаю, уснул он или просто закрылся после того, что сказал про отца. Про то, что надо ржать, потому что иначе все сразу полезут спрашивать, что случилось.              Я тоже ничего не говорю. Внутри слишком много всего, и оно не складывается в слова. Слова вообще сейчас выглядят не самым надёжным инструментом. Очень человеческая тупость: завалило бетонной плитой, воды почти нет, рация сдохла, а мы всё равно сидим и ковыряем друг друга фразами, как ржавым гвоздём.              Я слышу, как он дышит. Ночью дыхание было ближе. Прямо у шеи. Тёплое, влажное, иногда сбивающееся, когда боль догоняла его даже во сне. Сейчас он дальше. На какие-то жалкие полметра, которые ощущаются как целый коридор. И всё равно я слышу каждый вдох.              Сначала длинный, осторожный. Потом короткий. Потом пауза.              Он бережёт правый бок. Даже дыхание делит так, будто оно тоже может закончиться.              Я сглатываю. Во рту сухо. Хочется пить. Это уже не желание. Это отдельное существо, поселившееся в горле. Оно скребёт изнутри, толкается в язык, тянет губы до трещин. Кажется, если провести пальцем по нёбу, кожа сойдёт, как старая краска.              Я облизываю губы и тут же жалею.       Пыль. Соль. Немного крови. Моя губа треснула ещё ночью, когда я слишком резко отвернулся и задел зубами кожу. Или утром. Время тут уже сдохло, как и всё приличное.              Света почти нет. Аварийная лампа где-то за завалом ещё подаёт признаки жизни, но уже не мигает ровно. Иногда вспыхивает тускло, как больной глаз. Иногда пропадает совсем. Когда она гаснет, пространство вокруг сжимается до звуков.              Я нащупываю бутылку. Она лежит у моего бедра, между обрывком моей рубашки и рюкзаком Кости. Рация лежит рядом. Мёртвая. Глупая чёрная коробка, в которой мог быть голос снаружи.              Если бы не я.              Я смотрю на рацию всего секунду и отворачиваюсь.              Нет. Не сейчас.              Бутылка холодная. Точнее, мне кажется, что холодная. На самом деле она просто не такая тёплая, как кожа. Пластик проминается под пальцами слишком легко. Внутри плещется мало. Совсем мало.              Я поднимаю её к слабому свету.              На дне — жалкая прозрачная полоска. Может, треть. Нет. Меньше. Если распределить нормально, хватит на несколько глотков. Если распределить плохо — закончится сразу, и мы будем сидеть с пустой бутылкой, как два идиота.              Костя шевелится.              — Пить будешь? — спрашиваю я.              Голос выходит тихий. Сухой.              Он открывает глаза. Я не сразу вижу это, только понимаю по тому, как меняется его лицо. В темноте оно почти всё серое. Пыль въелась в кожу, в брови, в ресницы. На скуле ссадина стала темнее. Губа припухла и потрескалась.              Он смотрит на бутылку. Смотрит долго.              — Сколько там? — спрашивает он.              — Мало.              — Насколько?              Я молчу. Костя слабо усмехается. Плохо. Без прежней наглости. Угол рта дёргается — и тут же отпускает, потому что даже улыбка, видимо, отдаёт в рёбра.              — Ясно.              Я откручиваю крышку. Звук получается громким. Нелепо громким. Пластик скрипит, и в этом скрипе почему-то есть что-то окончательное. Как будто не бутылку открываю, а подписываю какой-то приговор мелким канцелярским почерком.              Я делаю маленький глоток. Вода касается языка. Мало. Слишком мало.              Но тело всё равно вздрагивает, как голодная собака на запах еды. Я хочу ещё. Сразу. Хочу запрокинуть голову и высосать всё до последней капли, пока пластик не слипнется у меня в ладони.              Не делаю. Закручиваю крышку. Считаю вдохи.              Один. Два. Три.              Потом снова откручиваю и подношу бутылку к Косте.              — Маленький глоток.              Он смотрит на меня.              В этом взгляде появляется что-то старое. Знакомое. То самое, с чем он ещё вчера пытался подняться, командовать, решать, куда ползти и как экономить заряд. Его привычное «я сам». Его дурацкий внутренний начальник караула, которому даже под бетонной плитой надо выдать распоряжение.              — Дай сюда, — говорит он. — Я сам решу, сколько пить.              Я не двигаюсь. Бутылка остаётся у меня в руке. Он тянется к ней левой рукой. Медленно. Правая всё ещё прижата к боку, поверх моей же повязки. Полосы ткани сбились, потемнели от пыли и пота. На одной — бурое пятно. Не знаю, кровь это или грязь. Не хочу знать.              Его пальцы почти касаются пластика. Я убираю бутылку чуть назад. Костя замирает.              — Миш.              В этом одном слове предупреждение. Раздражение. Просьба. Всё вместе.              — Нет, — говорю я.              Он моргает.              — Чего нет?              — Не дам.              — Ты охуел?              Слова звучат грубо, но голос уже не держит форму. Он хрипит. Крошится на краях. Вчера он ещё мог рявкнуть так, чтобы я дёрнулся. Сейчас получается тише, ниже, почти надсадно.              Я смотрю на его руку. Пальцы грязные. Костяшки сбиты. На запястье царапина, забитая пылью. Он всё ещё тянется к бутылке, но плечо дрожит от напряжения.              Ему больно даже это.              — Ты не можешь даже сесть без боли, — говорю я.              Он дёргает подбородком, будто я ударил.              — Сижу же.              — Привалившись к стене.              — Разница огромная, блять.              — Огромная.              Я сам удивляюсь, насколько спокойно это выходит. Не громко. Не зло. Не так, как я говорил с ним вчера, когда перевязывал и велел заткнуться.              Костя тоже это слышит. Его лицо меняется. Не сильно. Просто взгляд становится внимательнее.              — Дай бутылку, — говорит он уже тише.              — Нет.              — Миш, не начинай.              — Я не начинаю.              — Тогда какого хера?              Я поднимаю бутылку между нами. Внутри вода слабо качается. Туда-сюда. Маленькая прозрачная жизнь в пластике. Смешно. Вот до чего мы дошли: смотрим на недопитую бутылку так, будто там не вода, а власть над миром.       Хотя, наверное, сейчас так и есть.              — Мы пьём по очереди, — говорю я. — Маленькими глотками. Без «я сам решу». Без этой твоей херни.              Он смотрит на меня исподлобья.              — Моей херни?              — Да.              — Это какой?              — Где ты главный просто потому, что громче.              Тишина.              Сказал. Не планировал. Просто вылезло. Как осколок из раны, которую слишком долго не трогали.              Костя не отвечает сразу.              Где-то сверху осыпается бетонная крошка. Несколько крупинок падают ему на плечо. Одна застревает в вороте футболки. Я вижу её и почему-то не могу перестать смотреть. Белая точка на грязной коже. Маленькая, тупая деталь, за которую мозг цепляется, чтобы не думать о том, что я только что сказал.              Костя медленно опускает руку. У него всё ещё лицо человека, которому хочется откусить мне голову и потом ещё уточнить, не больно ли мне было. Но рука опускается.              Он выдыхает. Коротко. Через нос.              — Ты прям вошёл во вкус, да? — говорит он.              Я держу бутылку.              — В какой?              — Командовать.              Можно было бы соврать.              Сказать: нет, конечно. Что ты. Я просто забочусь. Просто делаю как лучше. Просто у тебя травма, у меня руки целее, у нас мало воды, и кто-то должен не быть тупым.              Всё это правда. И не вся правда.              Мне нравится, что он слушает. Мне мерзко от этого. Эти две вещи сидят внутри рядом, как две крысы в одной коробке, и грызут друг другу морды.              — Да, — говорю я.              Костя смотрит на меня. Я сам не отвожу взгляд. Хотя хочется. Очень. Хочется привычно сжаться, извиниться, отдать бутылку, вернуть ему роль, потому что так безопаснее. Потому что так было всегда. Он решает. Я подстраиваюсь. Он говорит громко. Я молчу. Он занимает место. Я исчезаю по краю.              Но здесь края нет. И исчезать некуда.              — Да, — повторяю я тише. — Вошёл.              Он молчит. Я жду, что он усмехнётся. Скажет что-нибудь мерзкое. Лёгкое. Смешное. Чтобы сбить. Чтобы вернуть нас туда, где он умеет стоять на ногах даже сидя.              Но он не говорит. Только смотрит на бутылку. Потом на меня.              Глаза у него мутные от усталости. Или от боли. Или от жажды. Я не знаю. Я вообще слишком часто делаю вид, что умею его читать. На самом деле я умею только смотреть и выдумывать.              — Ладно, — говорит он наконец.              Я не сразу понимаю, что он согласился.              — Что?              — Ладно, говорю.              Он откидывает голову назад, к стене. Закрывает глаза на секунду. На шее дёргается кадык. Сухой глоток без воды.              — Только не стой над душой, как медсестра из ада.              — Я сижу.              — Смысл тот же.              Я подползаю ближе. Не сильно. Настолько, чтобы не тянуться через всё это кривое пространство. Колено скребёт по бетону. Под тканью джинсов сразу вспыхивает боль. Я уже стёр кожу там ночью, когда мы пытались устроиться так, чтобы он не мёрз и не давил себе бок.              Костя открывает глаза. Смотрит, как я приближаюсь. Ничего не говорит.              Я откручиваю крышку. Подношу бутылку к его рту.              Он напрягается. Не весь. Только челюсть. Плечи. Пальцы на левой руке, лежащей на бедре.              Я вижу, как ему не нравится это положение. Не сама вода. Не я даже. А то, что он должен открыть рот и ждать, пока я решу, сколько ему можно. Это мелочь. Дикая, унизительная мелочь. В обычной жизни она бы ничего не значила. Здесь значит всё.              — Сам держать не будешь, — говорю я.              — Я понял.              — Кость.              — Да понял я.              Он злится. Но не тянется к бутылке. Я подношу горлышко ближе. Он всё ещё не открывает рот.              Несколько секунд мы сидим так. Я с бутылкой в руке. Он с сжатой челюстью и пересохшими губами. Два взрослых человека, устроившие борьбу за власть над тремя глотками воды. Если нас когда-нибудь откопают и снимут об этом документалку, эту сцену лучше вырезать.              — Открой рот, — говорю я.              Костя смотрит на меня. Очень долго. Потом медленно разжимает губы.              У меня что-то проваливается внутри.              Я наклоняю бутылку совсем чуть-чуть. Вода касается его нижней губы, скатывается внутрь. Он делает глоток. Маленький. Как я сказал. Я вижу, как двигается его горло. Как он закрывает глаза на полсекунды.              Ещё капля срывается по уголку рта. Я автоматически стираю её большим пальцем. И только потом понимаю, что сделал.              Костя тоже понимает. Его глаза открываются сразу. Мой палец остаётся у его губ на долю секунды дольше, чем нужно. Кожа под пылью горячая. Губа шершавая, треснувшая. На пальце остаётся влага.              Я убираю руку. Слишком резко.              — Всё, — говорю я.              Голос опять сухой. Но теперь не только от жажды.              Он не смеётся. Не говорит: «Ты чё?» Не дёргается. Не делает вид, что это случайность, хотя это, наверное, и была случайность. Очень удобная случайность. Просто заботливый филолог вытер каплю с губ парню, которого полтора года мысленно разбирал на детали. Абсолютно нормальное поведение.              Костя смотрит на меня ещё секунду. Потом переводит взгляд на бутылку.              — Мало дал.              Я почти выдыхаю.              — Достаточно.              — Садист.              — Экономист.              Он хмыкает. Тихо. Слабо.              Я закручиваю крышку и ставлю бутылку рядом с собой.              Костя замечает. Конечно, замечает. Но не спорит.              От этого почему-то становится тяжелее, чем если бы спорил. Потому что спор — это привычно. На него можно ответить. Он шумный, понятный, живой. А это молчание — другое. В нём он не сдаётся полностью. Но признаёт.              Сейчас воду держу я. Сейчас решаю я. Сейчас он живёт не только потому, что когда-то накрыл меня собой, а потому что я не даю ему сделать очередную героическую глупость.              Я смотрю на его руку на бедре. Пальцы больше не сжаты. Просто лежат. Грязные, тяжёлые, неподвижные.              — Через пару часов ещё, — говорю я.              — Через пару?              — Да.              — Ты издеваешься.              — Нет.              — Пиздец.              Он произносит это почти беззлобно. Устало. Как диагноз миру, который и так давно заслужил медицинское заключение.              Я прислоняюсь спиной к обломку стены и закрываю глаза.              В темноте сразу становится слышнее всё. Его дыхание. Моё. Далёкое капание где-то за плитой. Пластик бутылки, который чуть хрустит у моего бедра, когда я случайно задеваю его пальцами.              Костя молчит. Не спит. Я знаю, что не спит, потому что дыхание у него не проваливается в ровный сонный ритм. Оно остаётся осторожным. Прижатым к боли. Каждый вдох будто проходит через щель, которую кто-то нарочно сделал слишком узкой.              Я тоже сижу.              Костя шевелит пальцами на левой руке. Сжимает. Разжимает. Будто проверяет, свои ли. Потом говорит:              — У нас дома стаканы были такие… гранёные.              Я не сразу понимаю, к чему это.              Поворачиваю голову. В темноте его лицо кажется чужим. Скулы, разбитая губа, грязь в щетине, короткие волосы, забитые пылью. Всё то же. Просто раньше вокруг этого лица всегда был шум. Люди. Свет. Чья-то рука у него на плече. Чей-то смех в ответ на его смех.              — Что? — спрашиваю я.              Он смотрит куда-то перед собой, в тёмный завал. Туда, где ничего не видно, кроме рваных контуров бетона.              — Стаканы, говорю. Совковые такие. Толстые. Батя их любил. Типа нормальная посуда, не эта хрень тонкая, которая от одного взгляда бьётся.              Он облизывает губы. Морщится. Наверное, опять вкус пыли.              — Я в детстве один разбил, — говорит он. — Лет семь было, может. Воду наливал. Уронил. Стекло по всей кухне. Мать сразу меня на табуретку посадила, чтоб не порезался. Веник взяла. А батя с работы пришёл и увидел.              Он замолкает. Я слышу, как где-то далеко что-то глухо стучит. Один раз. Потом ещё. Может, спасатели. Может, очередной кусок здания оседает, потому что ему тоже хочется поучаствовать в общем празднике человеческой беспомощности.              Костя медленно втягивает воздух.              — Он не орал. Вот это хуже всего было. Он когда орал — понятно. Переждал, и всё. А когда тихо… — Костя криво усмехается, но тут же гаснет. — Спросил: «Ты чего ревёшь? Стакан жалко или себя?» А я даже не понял. Я правда испугался, что мать порежется. Там осколки мелкие были.              Я молчу. Миша-филолог, великий мастер слов, сидит в бетонной норе и не может подобрать ни одного, чтобы не звучать как идиот из брошюры «Как поддержать ближнего за пять простых шагов». Полезное образование. Спасибо, кафедра.              — Я ему говорю: «Маму жалко». А он так посмотрел… — Костя закрывает глаза. — Будто я не то сказал. Будто вообще не имел права так отвечать.              Он проводит языком по зубам. Тихо щёлкает.              — Потом сказал, что жалость — бабская привычка. Что мужик сначала делает, потом переживает. Если время останется.              Он дышит чуть чаще. После длинной фразы у него сразу отнимает силы. Правый бок будто забирает налог за каждую попытку быть живым.              Я смотрю на его повязку. Полосы моей рубашки сбились ещё сильнее. Там, где ткань уходит под куртку, пыль стала тёмной от пота. Надо бы поправить. Не сейчас. Сейчас любое движение может оборвать то, что он вдруг начал отдавать наружу.              — Мать потом ночью ко мне пришла, — говорит он. — Тихо. Пока он спал. Села на кровать. Рукой по голове провела. И так… знаешь…              Он не договаривает.              Я знаю. Хоть у меня почти ничего так не было. У нас дома забота чаще выглядела как «поел?», «шапку надень», «документы не забудь». Нормальный бытовой обмен между людьми, которым проще оплатить интернет, чем спросить, как ты вообще внутри.              Но я всё равно знаю. Есть жесты, которые не надо объяснять.              Костя сглатывает.              — Она всегда так. Только когда он не видел. Как будто меня нельзя было жалеть при свидетелях. Как будто это контрабанда какая-то.              Он наконец поворачивает голову ко мне. В его взгляде нет привычной наглости. И нет той слабой улыбки, которой он обычно прикрывает всё, что может стать серьёзным. Он просто смотрит. Уставший, грязный.              — И я потом привык, — говорит он. — Если больно — не показывай. Если страшно — ржи. Если хочется, чтобы тебя кто-нибудь обнял, лучше иди отожмись, а то совсем охуел.              Я смотрю на его рот. На трещину на нижней губе. На засохшую кровь в уголке. На то место, где минуту назад была капля воды и мой палец.              Отвожу взгляд.              — Ты сейчас не обязан… — начинаю я.              — Да я знаю, — перебивает он.              И замолкает.              Раньше он перебивал иначе. Быстро, громко, уверенно, как будто заранее знает, что его фраза лучше чужой. Сейчас это почти усталость. Он обрывает не меня. Себя. Чтобы не свернуть туда, где станет совсем паршиво.              — Просто тут… — Он смотрит вверх, на плиту над нами. — Тут некуда деваться. Даже от своей головы. Заебись, да? Столько лет бегал, а потом тебя придавило, и всё. Сиди, думай. Прям санаторий для душевно убогих.              У меня вырывается короткий смешок. Сухой. Почти беззвучный. Костя слышит. Косится на меня.              — Чё?              — Ничего.              — Смешно?              — Немного.              Он хмыкает. Очень тихо.              — Ну хоть где-то талант.              После этого становится легче. Не хорошо. Хорошо здесь уже не будет. Но воздух между нами чуть сдвигается. Как будто в плотной пыли кто-то провёл рукой.              Костя откидывает голову обратно. Глаза полузакрыты.              — Я на первом курсе думал, что всё норм будет, — говорит он. — Универ, новые люди. Никто не знает, какой ты дома. Можно как-то… по-другому. Не знаю.              Он шевелит плечом и тут же замирает.              — А потом само пошло. Кто-то пошутил — я ответил. Кто-то затупил — я разрулил. Кто-то сцепился — я развёл. И всё. Все уже такие: Костя вывезет. Костя скажет. Костя поржёт. Костя не парится.              Он говорит это без жалобы. Даже почти ровно.              — А ты паришься, — говорю я.              Он поворачивает глаза на меня.              — Что?              — Ты паришься.              Костя молчит. Я уже думаю, что зря сказал. Сейчас он отмахнётся. Скажет что-нибудь вроде «да иди ты» или «филфак проснулся». Вернёт себе лицо. Поставит на место. Ткнёт в привычную кнопку, и всё снова станет проще.              Но он только выдыхает.              — Ага.              Одно слово. В нём больше, чем во всех его прошлых шутках. Я чувствую, как внутри что-то болезненно сдвигается. Не жалость. Жалость к нему была бы слишком чистой. А у меня внутри ничего чистого нет. Там вместе сидят желание, обида, стыд, злость и странное облегчение от того, что он не каменный. Не цельный. Не тот, кого я сам себе выдумал и поставил на полку.              Костя вдруг смотрит на меня внимательнее.              — Я ж видел, — говорит он. Голос хриплый, как будто камни во рту. — Ты думаешь, я слепой?              Молчу.              — В столовке. В коридоре. Смотришь и смотришь.              — И что?              — Бесило.              Пауза.              — Почему?              Он дышит. Долго. Я слышу, как воздух со свистом проходит через его рёбра.              — Потому что непонятно. Девки смотрят — ясно. А ты… — Он замолкает.              Я жду.              — У меня внутри всё переворачивается. Это стремно, Миш.              Он произносит моё имя тихо. И после этого темнота будто становится плотнее. Я не двигаюсь. Даже пальцами. Даже глазами, кажется. Потому что если шевельнусь, всё может рассыпаться. Или, наоборот, станет слишком настоящим.              Костя смотрит не на меня уже. Ниже. Куда-то в пыль между нами.              — Я злился, — говорит он. — На себя, наверное. Хер знает.              Он трет большим пальцем костяшку на левой руке. Механически. Там содрана кожа, и это должно быть больно, но он будто не замечает.              — Ты так смотрел… — Он с усилием подбирает слово. Видно, как ему плохо от этого процесса. Слова у него не лежат аккуратно в голове. Они как камни. Доставай, если сможешь, только руки обдерёшь. — Не как все.              У меня во рту становится ещё суше. Я хочу сказать: «Как?». Не говорю. Потому что боюсь ответа.              Костя всё равно продолжает.              — Девчонки, когда смотрят, там понятно. Ну… — Он морщится, злится на собственную неловкость. — Там игра. Типа заметил, не заметил. Можно улыбнуться, можно тупо не врубиться, можно потом пацанам рассказать, как все вокруг сохнут. Привычно.              Он криво усмехается.              — Мерзко звучит?              Я не отвечаю. Потом говорю:              — Да.              — Ну вот.              Он принимает это без спора. Ещё один ненормальный кусок реальности. Костя принимает неприятное слово и не отбивает его шуткой. Надо где-то ставить зарубки на стене: день второй, Константин научился не превращать каждую правду в анекдот. Под завалом случаются чудеса, жаль, обычно с переломами.              — А ты смотрел тихо, — говорит он. — Будто… не знаю. Будто видел не то, что я всем показываю.              Он резко замолкает. Слишком резко.              Я слышу, как он втягивает воздух и тут же сдерживает стон. Неудачно повернулся. Или просто боль решила напомнить, что исповедь исповедью, а рёбра у нас по расписанию.              Я тянусь к нему почти автоматически.              — Не надо, — говорит он.              Я замираю.              — Я просто…              — Знаю. Не надо пока.              Опускаю руку. Пальцы остаются в воздухе на секунду, потом ложатся на бетон. Крошка впивается в кожу. Хорошо. Пусть. Боль маленькая, понятная. С ней проще, чем со всем остальным.              Костя снова дышит. Долго. Потом говорит:              — Я тебя иногда специально не замечал.              Я смотрю на него. Он не смотрит в ответ.              — Типа если не смотрю, значит, ничего нет. Если прохожу мимо, значит, не видел. Если ржу с кем-то, значит, нормальный. Всё просто.              Он сглатывает.              — Дебильная схема.              — Рабочая, — говорю я.              Он поворачивает ко мне голову.              — Что?              — Рабочая. Многие так живут.              — Ты тоже?              Вопрос летит тихо, но попадает точно. Я не отвечаю. Костя смотрит на меня несколько секунд, потом сам отводит взгляд.              — Понял.              Нет, не понял. Ничего ты не понял, Костя.              Ты видел, как я смотрю. Видел, как я исчезаю, когда ты проходишь рядом. Видел кусок, край, симптом.              Не видел, как я возвращался домой и ненавидел себя за то, что снова запомнил какую-то новую хрень. Какую футболку ты носил. Какой пластырь был у тебя на пальце. Как ты сказал кому-то «держи» и передал ручку, даже не посмотрев. Не видел мой внутренний архив. Этот мерзкий музей имени тебя, где каждый экспонат подписан стыдом.              И слава богу. Потому что если бы увидел всё, меня бы, наверное, вывернуло наружу прямо здесь. Хотя куда уж наружу. Мы и так внутри бетонной кишки, прекрасная локация для окончательного унижения.              — Я не хотел, чтобы ты… — Костя замолкает.              Ждёт сам себя. Я тоже жду.              — Чтобы я что? — спрашиваю тихо.              Он сжимает челюсть.              — Не знаю.              Он закрывает глаза.              — Я реально не знаю, Миш. Меня бесило, когда ты смотрел. А когда не смотрел… тоже бесило.              Внутри у меня что-то коротко, зло дёргается. Я почти смеюсь. Но не получается.              — Удобно.              — Да, — отвечает Костя.              Он не спорит и тут. Я ненавижу, что он не спорит. Было бы легче злиться. Если бы он сказал какую-нибудь тупую, жестокую, защитную херню, я бы мог спрятаться за обиду. Обида — нормальная вещь. Прочная. На ней можно сидеть годами, как на табуретке с кривыми ножками, и делать вид, что тебе удобно.              А он сейчас не даёт. Он говорит плохо. Рвано. Коряво. Но говорит.              — Я думал, ты меня осуждаешь, — произносит он вдруг.              Я моргаю.              — Что?              — Ну… — Он открывает глаза, но на меня не смотрит. — Не знаю. Что я тупой. Громкий. Что вокруг меня все такие же. Что я ржу, как придурок. Что я…              Он устало машет левой рукой и тут же опускает её обратно.              — Да хер знает, что я.              Я смотрю на него и почти не дышу. Потому что это настолько мимо и настолько точно одновременно, что хочется удариться головой о плиту. Осторожно, конечно. Плита и так не внушает доверия.              Да, я осуждал. Иногда. Часто. Постоянно.              За громкость. За лёгкость. За то, как люди тянутся к нему. За то, что он может занять пространство одним смешком, а я за двадцать лет так и не научился нормально попросить человека отойти в автобусе.              Но я не только осуждал. Вот в этом и проблема.              Если бы только осуждал, всё было бы проще. Тогда это была бы зависть. Чистая, жалкая, понятная. А там ещё было желание. И нежность, от которой хотелось блевать. И тупая, детская надежда, что однажды он всё-таки посмотрит и увидит не стену, не стул, не серое пятно.              И вот он смотрит. Наконец-то. Под завалом, с треснувшей губой и, возможно, сломанным ребром. Прекрасная романтика. Купидон где-то потерял стрелы и просто уронил на нас железобетон.              — Я не знал, что ты видел, — говорю я.              Костя чуть поворачивает голову.              — Видел.              — И молчал.              — А что я должен был сказать?              Я открываю рот. Закрываю. Потому что не знаю. Правда не знаю.              «Привет, ты на меня пялишься, потому что хочешь меня или потому что планируешь убить?».              «Слушай, у меня от твоего взгляда какие-то сбои в прошивке, давай обсудим это между парами?».              «Миш, ты гей? А я, кажется, не настолько не гей, насколько рассчитывал мой батя?»              Идеальные темы для студенческой столовой. Между гречкой, котлетой и компотом. Костя, кажется, сам доходит до этой же тупиковой ветки.              — Вот, — говорит он. — Я тоже не знал.              Снова тишина. Я слышу, как где-то капает вода. Или не вода. Может, это просто бетон отдаёт влагу. Может, труба. Может, моя голова уже придумывает звуки, потому что жажда умеет быть талантливой сукой.              Костя вдруг тихо говорит:              — Я не хотел, чтобы ты перестал.              Слова падают почти без звука. Я сначала думаю, что ослышался.              — Что?              Он закрывает глаза сильнее, будто ему больно не только в боку.              — Смотреть.              Я не двигаюсь.              — Я не хотел, чтобы ты перестал смотреть, — повторяет он. Уже злее. На себя. На меня. На то, что приходится вытаскивать из себя такое вслух. — Вот. Сказал. Доволен?              Нет. Не доволен.              Мне страшно. Глупо. Поздно. Нелепо. Но страшно.              Потому что я ждал чего угодно. Отвращения. Насмешки. Удара, если бы у него были силы. Прямого вопроса, от которого можно было бы провалиться под бетон ещё глубже.              Но не этого. Точно не этого.              Костя дышит часто. Лицо у него серое, губы сжаты. Он выглядит так, будто только что не признался, а сам себе вырвал зуб без анестезии и теперь пытается не показать, что его трясёт.              Я хочу что-то сказать. Надо что-то сказать.              Любая нормальная версия меня сказала бы сейчас что-нибудь человеческое. Но нормальная версия меня, видимо, погибла где-то ещё до завала, задавленная моими же привычками быть незаметным.              Поэтому я молчу.              Костя открывает глаза. Смотрит на меня. В этом взгляде на секунду вспыхивает знакомая злость. Но уже не сверху вниз. Не та, которой он мог бы прикрыть неловкость перед компанией. Другая. Оборонительная. Почти голая.              — Скажи что-нибудь, — хрипит он.              Я сглатываю. Горло дерёт так, будто внутри стекло.              — Я не знаю что.              Он коротко кивает.              — Ага.              И отворачивается. Просто уходит взглядом в темноту, потому что больше не может держать мой. Или не хочет. Или боится. Я не знаю. Я опять не знаю, хотя всю жизнь делал вид, что если смотреть достаточно долго, можно понять человека.              Нельзя.              Можно только насобирать деталей и построить из них идола.              А потом настоящего человека придавит рядом с тобой плитой, и он окажется совсем не таким.              Хуже. Лучше. Живее.              Костя сидит, привалившись к стене, и молчит. Но теперь это молчание уже не пустое. В нём лежат его слова, мои недосказанные ответы, его признание про взгляды и это страшное, невозможное: «не хотел, чтобы ты перестал».              Я смотрю на его профиль в слабом, больном отсвете аварийной лампы, понимаю, что следующая моя фраза может всё изменить.              Поэтому, конечно, не говорю ничего. Я молчу слишком долго и вдруг понимаю, что больше не могу.              Не могу сидеть здесь и быть благодарным за то, что он наконец признал моё существование. Не могу умиляться его хриплому «не хотел». Не могу делать вид, что это мило, сложно, страшно, бедный Костя, бедный сильный мальчик, которого всю жизнь учили прятаться.              Да, учили. Да, ему было херово. Да, он не камень. Но я тоже, блядь, не воздух.              — Ты не хотел, — говорю я.              Голос выходит тихий. Почти спокойный.              Костя чуть поворачивает голову.              — Что?              — Чтобы я перестал смотреть.              Он молчит.              Я киваю сам себе. Зачем-то. В темноту. В пыль. В этот сраный бетонный карман, где мы оба уже пахнем страхом, потом и пересохшей кожей.              — Охуенно.              Он медленно моргает.              — Миш…              — Нет, подожди.              Я сам удивляюсь, как резко это выходит. Слово ударяется о темноту и остаётся висеть. Костя закрывает рот.              Правильно. Пусть теперь он закроет рот. Хоть раз.              — Ты не хотел, чтобы я перестал смотреть, — повторяю я. — А я, значит, должен был что? Продолжать? Просто ходить за тобой глазами, как дебил, пока ты решаешь, бесит тебя это сегодня или нет?              Он напрягается. Вижу по плечам. По шее. По тому, как левая рука медленно сжимается на бедре.              — Я не это имел в виду.              — А что?              Он открывает рот. И не отвечает. Потому что нечем. Вот именно. Нечем.              Меня начинает трясти. Сначала внутри. Потом в руках. Я сжимаю пальцы в кулаки, но это не помогает. Крошка впивается в кожу, и боль только добавляет злости. Маленькой, острой, полезной. Наконец-то что-то понятное.              — Ты хоть понимаешь, как это было? — спрашиваю я.              Костя смотрит на меня. Слишком внимательно. Слишком поздно.              — Нет, — говорю я сам. — Конечно, не понимаешь. Откуда тебе, блядь, понимать.              — Я пытаюсь.              — Сейчас.              Он вздрагивает. Я слышу, как он вдыхает через зубы, но уже не знаю, рёбра это или я. Наверное, оба. Удобно. Можно списать на травму всё, что не хочется признавать.              — Сейчас ты пытаешься, — говорю я. — Потому что нас завалило. Потому что у тебя рёбра не дают даже нормально вдохнуть. Потому что воды осталось на дне. Потому что здесь не перед кем ржать и некуда отвернуться. А там…              Я тычу пальцем в темноту. Куда-то туда, где должен быть мир. Переход. Университет. Столовая. Коридоры. Люди, которые сейчас, может быть, лежат где-то под тем же бетоном, а я всё равно думаю о своих жалких обидах. Прекрасно. Человеческая психика — помойка с подсветкой.              — Там тебе не надо было пытаться.              Костя молчит. И это только злит сильнее.              — Ты проходил мимо, — говорю я. — Каждый день. Почти каждый. Ты мог меня задеть плечом, сказать «сорян» и через секунду забыть. Ты мог кинуть какую-нибудь фразу, над которой твои дружки ржали ещё полпары. Потому что это сказал ты.              Он опускает глаза.              — Я не…              — Не специально? — перебиваю я. — Да я знаю.              Смеюсь. Плохо. Сухо.              От смеха горло дерёт так, что глаза слезятся. Или не от этого. Какая уже разница.              — Вот это и самое мерзкое, Кость. Ты не специально. Ты даже не старался. Тебе даже злодеем быть не пришлось. Вы просто шли по коридору и занимали собой всё место. Голосом. Смехом. Плечами. Своей этой нормальностью ебаной. А я всё время куда-то сдвигался. К стене, к окну, к краю стола, к краю разговора, к краю вообще всего.              Он смотрит на меня опять. В глазах что-то мелькает. Слишком быстро, чтобы понять.              Я не даю себе остановиться. Если остановлюсь сейчас, всё схлопнется обратно. Я извинюсь. Скажу, что перегнул. Что у нас у обоих стресс. Что он не виноват. Что я сам всё надумал.              А я не хочу. Не сейчас.              — Вы смеялись, — говорю я. — Постоянно. Надо всем. Над преподами, над едой, над тем, кто как говорит, кто как ходит, кто что носит. И вроде ничего такого. Правда? Просто шутки. Просто все свои. Просто весело.              Костя тихо говорит:              — Я не помню, чтобы мы…              — А я помню.              Он замолкает.              — Я помню, потому что у меня, кроме этого, ничего не было, — говорю я. — Ты мог не помнить. Ты вообще мог позволить себе не помнить. У тебя день шёл дальше. Пара, зал, компания, чаты, какие-то девки, волонтёрство, ещё что-то. У тебя всё время что-то было. А у меня был момент, где ты посмотрел в мою сторону и сказал кому-то: «Да он всегда такой, не трогай, спугнёшь».              Костя резко поднимает глаза.              — Я так сказал?              — Да.              Он молчит.              — Ну, может, не дословно. Может, там было «этот» вместо «он». Не суть.              Я вижу, как он морщится. И от этого меня прорывает сильнее. Даже сейчас не может отмахнуться. Ему неприятно. Хорошо. Пусть будет неприятно. Добро пожаловать, Костя. У нас тут экскурсия по мелким унижениям. Билеты бесплатные, выход через травмпункт.              — Ты тогда даже не на меня это сказал, — продолжаю я. — Ты сказал своим. Между делом. Как про лавку, мимо которой проходишь. И все засмеялись. Просто… ну да, смешно. Тихий странный Миша. Его можно спугнуть. Он же вроде не человек, а лесной зверёк под кустом.              Голос начинает срываться. Я ненавижу это. Ненавижу, что он слышит. Ненавижу, что мне не всё равно.              — Я потом весь день думал об этой херне, — говорю я. — Весь день. Понимаешь? Ты забыл через минуту. А я ходил и думал, как именно я выгляжу со стороны. Как двигаюсь. Как молчу. Как держу руки. Куда смотрю. Можно ли вообще стоять так, чтобы не быть смешным.              Костя шевелится, будто хочет что-то сказать, но боль тут же прижимает его обратно. Он резко втягивает воздух.              Я жду. Он не говорит.              — И таких моментов было дохуя, — продолжаю я тише. — Не один. Не два. Просто они маленькие. Их никому не покажешь. Их не предъявишь, как синяк. Вот, смотрите, меня сегодня унизили на три секунды, распишитесь. Все скажут: да ладно, не накручивай. Он же не со зла. Он же нормальный парень. Он же всем помогает. Он же весёлый. Он же Костя.              Он закрывает глаза. Я смотрю на это и почти чувствую удовлетворение. Почти. А потом мне становится от себя тошно.              Потому что я хотел этого. Хотел, чтобы ему стало больно от моих слов. Хотел попасть. Хотел, чтобы он наконец не просто смотрел, а понимал, что за каждым моим взглядом была не только влюблённость, но и злость. Грязная, тёмная, липкая. Не та, которую красиво описывают в книгах, а та, после которой хочется вымыть руки, даже если ты никого не трогал.              — Я не знал, — говорит он.              — Да. Вот.              — Миш…              — Ты не знал. Ты не думал. Ты не замечал. Ты не хотел. Ты не понимал. У тебя на всё это есть слова. Очень хорошие. Они делают тебя не виноватым, да?              Он открывает глаза. Теперь в них злость. Слава богу.              — Я не сказал, что не виноват.              — А что ты сказал?              — Что не знал.              — И что мне с этим делать?              Он молчит.              — Что мне делать с тем, что ты не знал? — спрашиваю я. — Мне от этого легче должно стать? Типа, поздравляем, Миша, тебя полтора года размазывали не из злобы, а по невнимательности. Это же совсем другое дело. Можно даже спасибо сказать.              — Я тебя не размазывал.              — Нет?              — Нет.              Он говорит это резко. И тут же задыхается от боли. Лицо перекашивает, рука судорожно ложится на бок поверх повязки.              Я дёргаюсь к нему. Инстинктивно. Даже сейчас. Даже когда хочу его ударить.              Он замечает это. Смотрит на мою руку. Я останавливаюсь на полпути. И медленно убираю её обратно.              — Вот, — говорю я. — Вот это меня и бесит.              Костя тяжело дышит.              — Что?              — Что я всё равно тянусь.              Он смотрит на меня.              Я уже не могу остановиться. Всё, пробку сорвало. Пусть льётся. Всё равно воды у нас больше, чем достоинства.              — Ты можешь сказать одну нормальную фразу, и я уже забываю, что хотел злиться. Ты можешь застонать от боли, и я сразу думаю, как тебе помочь. Ты можешь посмотреть на меня так, будто я тебе нужен, и мне хочется отдать тебе всё. Воду, тепло, воздух, последнюю батарейку…              Я обрываюсь. Слишком резко. Слово ударяется внутри.              Батарейка.              Нет. Не туда.              Костя смотрит на меня. Я не знаю, заметил ли. Понял ли. Или просто слишком устал, чтобы зацепиться.              Рация лежит в темноте рядом с его рюкзаком. Мёртвая. Молчащая. Как доказательство, которое пока никто не поднял.              Я отвожу взгляд первым.              — Я ненавижу это, — говорю уже тише. — Ненавижу, что ты для меня такой. Не хороший, не плохой. Огромный. Везде. В голове. В коридоре. В столовой. В любом месте, где тебя даже нет.              Костя не двигается. Я слышу только его дыхание. Своё почти нет.              — Я запоминал всякую херню, — говорю я. — Как ты пьёшь чай. Как цепляешь рюкзак на одно плечо. Как жуёшь ручку, когда пытаешься понять расписание. Как у тебя после физры волосы мокрые у шеи. Как ты смеёшься, когда сам понимаешь, что шутка тупая, но всё равно смешно, потому что её сказал ты.              Я закрываю глаза. Темнота за веками почти такая же, как снаружи.              — Я всё это запоминал и каждый раз думал: господи, какой же я жалкий.              Голос ломается. Костя не перебивает. И это странно. Почти страшно.              — Я не хотел тебя хотеть, — говорю я. — Вот правда. Не хотел. Не выбирал. Не радовался этому, как в дебильных романах, где человек увидел кого-то в коридоре и сразу музыка, свет, судьба. У меня не было музыки. У меня была тошнота. Потому что я понимал, что ты не для меня. Вообще. Не в смысле «ой, он недоступен». А в смысле — из другого слоя мира.              Я открываю глаза. Костя смотрит на меня.              — Ты был в центре, — говорю я. — Всегда. Даже когда не хотел, видимо. Всё равно был. А я был где-то сбоку. И знаешь, что самое смешное? Я сам туда уходил. Сам. Потому что так безопаснее. Потому что если ты сбоку, тебя не ударят. Только заденут. Иногда. Случайно. Локтем, словом, смехом. Ничего страшного. Жить можно.              Я выдыхаю. Воздух выходит дрожащий.              — Только потом вдруг оказывается, что вся жизнь из этих «ничего страшного» состоит.              Он сглатывает. Я слышу этот сухой звук.              — Миш, я…              — Не надо.              Он замолкает сразу. Слушается.              Вот же херня.              Он слушается, а мне от этого ещё больнее.              — Я сейчас не хочу, чтобы ты объяснял, — говорю я. — Не хочу слышать про то, что ты не со зла. Я знаю, что не со зла. Я не тупой. В этом и проблема.              Я наклоняюсь вперёд. Локоть скользит по бетону, царапает кожу. Боль помогает удержаться в теле, не разлететься окончательно.              — Если бы ты был мудаком, было бы легче. Я бы просто ненавидел тебя. Всё. Красиво. Просто. Но ты не мудак.              Костя смотрит на меня так, будто это почему-то хуже оскорбления. Наверное, так и есть.              — Ты нормальный, — говорю я. — Добрый даже. Когда замечаешь. Ты можешь закрыть собой человека, которого почти не знаешь. Можешь держать голову над ним, пока сверху сыплется бетон. Можешь сказать «спасибо», когда тебе больно и страшно. И от этого всё только хуже, потому что я не могу списать тебя на говно и закончить.              Он не отвечает. У него напряжено всё лицо. Я вижу, что попал. Не туда, куда хотел.              — А ещё хуже, — говорю я почти шёпотом, — что я рад.              Костя медленно хмурится.              — Чему?              Я смотрю на него. И говорю. Потому что назад уже некуда.              — Что мы здесь.              Тишина. Провал. Даже капли где-то за плитой будто перестают падать.              Костя не двигается.              Я чувствую, как у меня внутри всё застывает после этой фразы. Как будто я сам только что услышал её впервые. Хотя нет. Она была там с первого дня. С того момента, как я нашёл батарейку и сжал в кулаке. С того момента, как понял: теперь он никуда не денется.              Я сволочь. Да. Но теперь хотя бы вслух.              — Я рад, — повторяю, уже тише. — Не тому, что ты ранен. Не тому, что люди там… — Я киваю куда-то за завал и не договариваю. Не могу. — Не этому. Я не настолько…              Я замолкаю.              А может, настолько. Кто вообще знает, где заканчивается человеческое и начинается гниль.              — Я рад, что ты здесь со мной, — говорю. — Что у тебя нет компании. Нет твоей роли. Нет этих людей вокруг, которые сразу делают тебя прежним. Что ты вынужден меня слышать. Смотреть на меня. Пить из моих рук. Спать рядом. Быть слабым при мне.              Костя дышит часто. Я не понимаю его лица. И уже не пытаюсь.              — И я ненавижу себя за это, — добавляю. — Каждую секунду. Но это не отменяет того, что я рад.              Слова кончаются не сразу. Они ещё идут внутри, но рот больше не справляется. Горло саднит. Язык тяжёлый. В голове шумит, будто туда тоже насыпали бетонной пыли.              Я отворачиваюсь. Смотрю на бутылку у своего бедра. На жалкую воду на дне. На свои грязные пальцы рядом с ней.              Всё. Сказал.              Не всё, конечно. Там ещё столько, что можно было бы сидеть неделю и вытаскивать по куску. Но главное уже вылезло. Самое мерзкое. Самое честное.              Я жду.              Не знаю чего. Что он ударит меня. Хотя не сможет. Что обзовёт психом. Что отвернётся окончательно. Что попросит отдать бутылку и больше к нему не прикасаться. Что скажет: «Я так и знал». Что в его глазах появится то самое отвращение, которого я боялся все полтора года.              Костя молчит. Слишком долго. Потом говорит:              — Я не думал об этом так.              Голос у него тихий.              Я медленно поворачиваю голову. Он смотрит на меня. Лицо серое, измученное. Губы сухие. Взгляд тяжёлый, почти взрослый. Никакой прежней лёгкости. Никакого «да ладно, проехали». Даже злости сейчас нет.              Только что-то голое. Усталое.              — Не думал, — повторяет он. — Правда.              Я хочу засмеяться. Не получается.              — Повезло тебе, — говорю я.              Он принимает. Кивает чуть заметно. И после паузы произносит:              — Прости.              Я застываю.              Слово маленькое. Почти бесполезное. Что оно может? Ничего. Не отменит ни коридоры, ни столовую, ни смех, ни мою голову, забитую им до отказа. Не вытащит нас отсюда. Не нальёт воды в бутылку. Не починит рацию. Не сделает меня нормальным.              И всё равно оно бьёт сильнее, чем должно.              Костя смотрит прямо.              — Я правда не думал.              Я опускаю глаза. Потому что смотреть на него сейчас невыносимо. Он не делает извинение красивым. Не просит сразу прощения, как сдачу в магазине. Не говорит, что всё понял, исправится, станет лучше, подпишет внутренний приказ о прекращении человеческого долбоебизма.              Просто признаёт.              Этого мало. И слишком много.              — Угу, — говорю я.              Звучит жалко. Но больше ничего нет.              Костя выдыхает. Долго. Осторожно. Воздух снова свистит где-то внутри, цепляется за больное ребро.              Я тянусь к бутылке. Он следит за моей рукой, но не говорит.              Я откручиваю крышку. Делаю маленький глоток. Совсем маленький. Вода почти не помогает. Только напоминает телу, чего ему не хватает.              Потом протягиваю бутылку к нему. Костя смотрит на неё. Потом на меня.              — Ты же сказал через пару часов.              — Заткнись.              Он почти улыбается.              Я подношу горлышко к его губам. Он открывает рот без спора. Пьёт один маленький глоток. И на этот раз, когда капля остаётся у него на подбородке, я не стираю её. Она сама медленно ползёт вниз, собирая пыль по коже.              После воды становится хуже.              Не физически. Физически хуже было и до этого, просто организм уже перестаёт удивляться. Горло всё ещё сухое. Голова тяжёлая. Кожа под одеждой липкая от пота и пыли. Колено саднит там, где я стёр его о бетон. Локоть пульсирует тупой болью. Всё это привычно. Почти бытовое.              Хуже становится внутри. Теперь между нами не пустота. Теперь там мои слова. И его.              Они лежат рядом с бутылкой, с рюкзаком, с дохлой рацией, с обрывками моей рубашки. Никуда их не деть. Не отодвинуть ногой. Не засыпать пылью. Не сделать вид, что это просто померещилось от жажды.              Я сказал, что рад оказаться здесь с ним. Он сказал: «Прости».              В нормальном мире после такого надо что-то делать. Встать. Уйти. Хлопнуть дверью. Написать кому-нибудь длинное сообщение, потом стереть, потом всё равно отправить, потому что самоуважение — зверь редкий, в неволе не размножается.              Здесь двери нет. Есть стена. Плита. Завал. Темнота. И Костя рядом. Он сидит грязный, обезвоженный. Просто молчит. И я тоже.              Аварийная лампа моргает. Раз. Темнота. Ещё раз. В короткой вспышке я вижу его руку.              Левая лежит на бедре ладонью вверх. Пальцы чуть согнуты, будто он хотел что-то удержать и забыл. Запястье тоньше, чем мне казалось раньше.              Странная деталь. Глупая.              Я столько времени думал о его плечах, голосе, шее, смехе. О большом. О заметном. А сейчас смотрю на запястье и понимаю, что он вообще-то не железный. Никогда не был. Просто я слишком старательно помогал миру делать из него памятник.              — Ты чего? — тихо спрашивает Костя.              Я вздрагиваю. Не сильно, но он замечает. Конечно, замечает. Теперь, видимо, мы оба обречены замечать. Прекрасно. Новый уровень ада: взаимная внимательность.              — Ничего.              — Врёшь.              Голос у него почти без силы. Но интонация живая. Слабая, хриплая, усталая, однако живая. Не прежняя. Не та, что могла перекрыть шум столовой. Эта не перекрыла бы даже капающую трубу.              Зато до меня доходит.              — Думаю, — говорю я.              — Опасно.              Я смотрю на него. Уголок его рта чуть дёргается. Движение выходит таким жалким, что мне почему-то становится легче.              — Тебе нельзя смешить себя, — говорю я. — Рёбра.              — Да я уже понял, доктор.              — Я филолог.              — Тем более нельзя.              Я почти улыбаюсь.              После того, что я сказал, после того, что он услышал, после его «прости» между нами всё равно остаётся место для этой убогой маленькой шутки. Просто потому что мы ещё живы. А живые люди иногда несут чушь даже под завалом. Особенно под завалом. Видимо, мозг перед смертью пытается доказать, что он не зря ел глюкозу все эти годы.              Костя открывает глаза. Смотрит не прямо на меня, а чуть ниже. На мои руки.              Я сжимаю руку. Костя видит.              — Болит? — спрашивает он.              Я не сразу понимаю, что он про ладонь.              — Нет.              — Опять врёшь.              — Немного.              Он кивает. Пауза. Потом медленно, очень осторожно, двигает своей левой рукой. Не ко мне сразу. Просто по бедру, потом ниже, к бетону. Пальцы цепляют пыль, оставляют короткий след.              Я смотрю на это движение так, будто оно опаснее любого обвала.              Он останавливается на середине.              Между нами остаётся расстояние. Небольшое. Пара ладоней. В обычной жизни — ничто. Здесь — территория, за которую вчера можно было бы воевать молчанием.              Костя не тянется дальше. Не просит. Не приказывает. Просто оставляет руку там.              Я смотрю на неё. Потом на него. Он не отводит глаза. Он смотрит на меня снизу этой своей боли, из темноты, из слабости, в которой уже не пытается найти позу поудобнее для самолюбия.              И я вдруг понимаю: у меня тоже нет позы.              Я не тот, кто выиграл. Не тот, кто теперь главный. Не тот, кто держит бутылку и решает, кому жить на глоток дольше. Вся эта маленькая власть, которой я цеплялся несколько часов, оказывается такой же смешной, как корона из фольги на голове у утопленника.              Он ранен. Я нет.              Он громкий. Я тихий.              Он видел. Я врал.              Он не думал. Я думал слишком много.              Никто из нас не выше. Просто двое. Грязные. Уставшие. Плохие местами. Живые пока.              Я разжимаю кулак. Кладу руку на бетон.              Рядом. Почти так же, как он. Между нашими пальцами остаётся полоска пыли.              Костя смотрит на неё. Я тоже. Никто не двигается.              В этой неподвижности почему-то больше, чем было во всём нашем ночном тепле. Тогда нас толкнул холод. Тело. Выживание. Сейчас ничего не толкает. Можно не делать. Можно отвернуться. Можно оставить руки там, где безопаснее.              Через несколько секунд Костя чуть шевелит мизинцем. Пыль между нами сдвигается. Я выдыхаю и только тогда понимаю, что задержал дыхание.              — Я не знаю, что теперь, — говорит он.              Очень тихо. Слова не громче шороха. Я смотрю на его руку. Так легче.              — Я тоже.              — Снаружи…              Он замолкает.              Одного слова хватает, чтобы бетон вокруг стал тяжелее. Снаружи есть люди. Коридоры. Столовая. Его компания. Мои маршруты вдоль стен. Нормальность, в которой каждому уже выдали роль и попросили не задерживать очередь.              Снаружи всё это можно будет назвать иначе.              Стресс. Шок. Бред. Ошибка. Случайность. Вынужденная близость. Всё, что угодно, лишь бы не смотреть прямо.              Но снаружи ещё далеко. Сейчас есть только здесь.              — Не надо пока, — говорю я.              Он переводит взгляд на меня.              — Что?              — Про снаружи. Не надо.              Костя смотрит долго. Потом кивает.              — Ладно.              Я почему-то верю этому слову больше, чем всем его громким фразам, которые слышал раньше.              Аварийная лампа снова моргает. На этот раз свет держится чуть дольше. Несколько секунд. Его хватает, чтобы увидеть лицо Кости почти целиком.              Он выглядит плохо. Сильно хуже, чем утром.              Под глазами тени. На шее засохшая полоска пота. Повязка сбилась. Плечи опущены. Вся его прежняя собранность рассыпана где-то рядом с бетоном, который рухнул сверху.              И всё равно это он.              Не мой выдуманный. Не тот, которого я собирал из взглядов. Не центр компании. Не герой, который накрыл меня собой. Не мальчик, которого отец учил держать лицо. Не парень, который видел мои взгляды и злился, потому что не понимал себя.              Свет гаснет. Темнота возвращается мягко, почти бережно.              Костя осторожно сдвигает руку ещё на миллиметр. На этот раз его мизинец касается моего. Едва.              Я не убираю руку.              Мы сидим так долго. Может, минуту. Может, десять. Время здесь всё равно сломано.              Боль, жажда, пыль, усталость — всё остаётся. Ничего не стало легче. Никакая правда не расчистила завал и не принесла воду. Нас не спасло то, что мы наконец сказали друг другу слишком много. Признания вообще переоценены. Люди любят думать, что если назвать боль, она станет меньше. Иногда она просто получает паспорт и прописку.              Но тишина меняется. Раньше она давила. Теперь держит. Тяжело. Как ладонь на груди, которая не даёт расползтись.              Я закрываю глаза. Костя рядом дышит. Осторожно. С хрипом. Живой. Мой мизинец касается его мизинца.              Больше ничего не происходит. И впервые за всё время этого достаточно.