Sky of Love

Весна в Сеуле всегда была временем обещаний. Воздух наполнялся сладковатым ароматом цветущей сакуры, а ветер, ещё сохранивший холодок зимы, нежно трогал за плечи, словно подталкивая вперёд. Чимин любил весну за её откровенность. Деревья не стеснялись лопаться нежными бутонами, солнце не пряталось за тучами, а люди, наконец, снимали тяжёлые пуховики, открывая миру улыбки. Сегодня он пришёл в парк Ханган на полтора часа раньше назначенного времени. Не потому, что торопился, а потому, что предвкушение встречи с Хосоком казалось ему почти таким же сладким, как сама встреча. Он сидел на скамейке у самой воды, попивая американо из термокружки, и наблюдал, как солнечные зайчики пляшут на ряби реки. Они дружили вечность. Работали вместе, смеялись над одними шутками, уставали до полусмерти на репетициях и снова заряжались энергией друг от друга. Но в последние месяцы Чимин начал замечать то, чего раньше не видел. Или не позволял себе видеть. Как пальцы Хосока задерживаются на его запястье на долю секунды дольше, чем нужно. Как взгляд цвета тёмного мёда теплеет, когда их глаза встречаются в зеркале танцевального зала. Как Хосок, вечно громкий и бесконечно двигающийся, вдруг замирает, когда Чимин поёт в пустой комнате отдыха. — Чимин-а! Голос, прозрачный от ветра и радости, разорвал тишину парка. Чимин обернулся и замер. Хосок бежал к нему по аллее, усыпанной лепестками сакуры. Белая рубашка с закатанными рукавами трепетала на нём как парус, светлые волосы рассыпались по лбу, а на губах сияла улыбка, способная растопить даже самую холодную зиму. В одной руке он держал маленький бумажный пакет, в другой — два кофе, которые чудом не расплескались во время бега. — Ты здесь уже сто лет? — Хосок остановился в двух шагах, слегка запыхавшийся. От него пахло корицей и чем-то неуловимо солнечным, чем-то, что Чимин мысленно называл просто «запахом Хосока». — Всего пятнадцать минут, — соврал Чимин, пряча руки в карманы оверсайз-худи. — Ты выглядишь так, будто бежал марафон. И зачем ты купил кофе? У меня уже есть. — Твой остыл. Ты же сидишь тут бог знает сколько, — Хосок ловко забрал у него из рук термокружку, сунул взамен горячий латте и критически осмотрел Чимина с ног до головы. — И ты опять надел это худи. Ему лет сто. Весна же! — Оно удобное. — Чимин сделал глоток латте — идеальная температура, чуть больше ванили, как он любил. Хосок запомнил. Хосок всегда запоминал такие мелочи. — Ты выглядишь так, будто собрался на светский раут, а не в парк. Хосок покрутился на месте, демонстрируя свой лук, и вдруг шагнул ближе. Его пальцы легонько коснулись воротника Чимина. — У тебя лепесток сакуры застрял в волосах. Смотри. Чимин замер, чувствуя, как сердце пропускает удар, а затем начинает биться где-то в горле. Прикосновение Хосока было лёгким, почти невесомым, но по коже разбежались мурашки. Хосок аккуратно вытащил маленький розовый лепесток и вместо того, чтобы отбросить, поднёс к губам, словно рассматривая на свет. — Красивый, — прошептал он. Чимин не понял, о лепестке сейчас речь или о чём-то другом. Сердце колотилось где-то в ушах, и он внезапно испугался, что Хосок услышит этот бешеный ритм. — Хосок-и, — голос Чимина прозвучал хрипло, и он прочистил горло. — Зачем ты хотел меня видеть? В сообщении ты сказал, что это важно. Ты писал это три раза. И все три раза стирал. Я видел, как ты печатаешь. Хосок убрал руку, и тень пробежала по его лицу. Тень не грусти, скорее, неуверенности. Чимин почти никогда не видел Хосока неуверенным. Тот был солнцем, вечным двигателем, человеком-праздником. Он мог зажечь пустой зал одной улыбкой. Но сейчас он смотрел куда-то в сторону реки, где медленно плыли наполненные светом облака, и нервно крутил бумажный пакет в руках. — Там... пирожные. Твои любимые, с матчей, — сказал он вместо ответа. — Я хотел сделать этот день... ну, особенным. — Хосок. — Дай мне минуту, — Хосок глубоко вдохнул, и Чимин увидел, как дрожит его рука. — Я долго думал. Неделю. Месяц. Наверное, дольше, чем стоит. Но весна... она всегда была для меня временем, когда ложь становится тяжелее правды. Знаешь, когда деревья сбрасывают всё лишнее и показывают свои настоящие формы, я подумал... может, и мне пора? Чимин ощутил, как земля уходит из-под ног. Не потому, что испугался, а потому, что знал. Знал, что следующий момент изменит всё. Он поставил кофе на скамейку и повернулся к Хосоку всем телом. — Мы с тобой танцуем уже семь лет, — продолжил Хосок, наконец встречаясь с ним взглядом. В его глазах горел тот самый огонь, который Чимин видел только на сцене — чистый, неистовый, настоящий. — Твои движения я знаю лучше, чем свои. Знаю, когда ты улыбаешься, даже если ты стоишь ко мне спиной. Знаю, что ты кусаешь губу, когда переживаешь. Знаю, как ты пахнешь после репетиции — мятой и немного потом, и это, наверное, странно, но мне это нравится. — Это немного жутковато, — выдохнул Чимин, и уголки его губ предательски поползли вверх. Внутри всё дрожало от нежности и страха. — Дай закончить! — Хосок рассмеялся, и от этого смеха весна вокруг стала ещё ярче. Лепестки сакуры, казалось, закружились быстрее. — Я не умею говорить красиво, как ты. Не умею писать стихи или петь серенады. Я умею танцевать. И когда я танцую с тобой, мир исчезает. Есть только ритм, только наши тела, только ты. Он сделал последний шаг, сократив расстояние до минимума. Чимин чувствовал тепло его тела, видел каждую ресничку, каждую родинку на его лице. — Чимин, я люблю тебя. Не как друга. Не как партнёра. Я хочу каждое утро видеть твои заспанные глаза. Хочу держать тебя за руку там, где нас никто не видит, и там, где видят все. Я хочу весну с тобой. И лето. И даже чёртову зиму, если ты будешь рядом. Он замолчал. Его грудь тяжело вздымалась, словно он только что оттанцевал самую сложную партию в своей жизни. Бумажный пакет с пирожными он так и сжимал в руке, словно это был спасательный круг. Тишина. Только ветер играет с лепестками сакуры, закручивая их в медленный танец вокруг них двоих. Где-то вдалеке кричит чайка, и кто-то смеётся — обычный день в парке, который только что перестал быть обычным. Чимин смотрел на Хосока и чувствовал, как внутри что-то лопается, словно набухшая почка на дереве. Сдерживать больше было нельзя. — Ты дурак, — сказал он тихо. Хосок моргнул, и в его глазах на секунду мелькнула паника. — Прости, я всё испортил? Я думал... Чимин не дал ему договорить. Он шагнул вперёд, выхватил из его рук злосчастный пакет с пирожными, бросил его на скамейку, затем обхватил ладонями лицо Хосока — такое родное, такое солнечное — и поцеловал. Нежно, почти благоговейно, чувствуя, как губы Хосока сначала замирают от неожиданности, а затем отвечают с такой жадностью и благодарностью, что у Чимина подкашиваются колени. В этом поцелуе было всё. Семь лет невысказанных слов, сотни совместных танцев, тысячи взглядов в зеркале, десятки ночей, когда Чимин засыпал с мыслью о том, как Хосок улыбается. Вкус кофе с ванилью, горечь страха и сладость освобождения. Когда они отстранились, чтобы вдохнуть, мир вокруг будто стал ярче. Краски насыщеннее, звуки чище. Хосок смотрел на него с неверием, его глаза блестели — то ли от ветра, то ли от слёз. — Это значит «да»? — спросил он, и голос его дрожал. — Это значит, что ты мог сказать мне это ещё три года назад, и я бы сказал «да» тогда, — ответил Чимин, проводя большим пальцем по скуле Хосока. — Я думал, ты никогда не решишься. Боялся спугнуть. Думал, что если скажу, то разрушу всё, что у нас есть. — Ты тоже? — Хосок выглядел ошеломлённым. — Всё это время? Мы оба... боялись? Чимин кивнул и не смог сдержать улыбки — такой широкой, что заболели щёки. — Мы идиоты, Чон Хосок. Хосок издал смешок, который больше походил на всхлип, и уткнулся лицом в плечо Чимина. Тот обнял его, чувствуя, как бьётся сердце Хосока в унисон с его собственным. Как же хорошо. Как же правильно. Почему они так долго этого избегали? — Значит, это была не зряшная весна, — пробормотал Хосок куда-то в ткань худи. — Я боялся, что ты отстранишься. Что испугаешься. Что я всё придумал. — Самая правильная весна, — поправил Чимин и поцеловал его в макушку. — Пойдём, покажу тебе одно место. Там цветут самые красивые деревья в парке. Я хожу туда каждый год один. Но сегодня... сегодня я хочу запомнить этот день с тобой. Они поднялись со скамейки. Хосок не отпускал его руку, и Чимин переплёл их пальцы — легко, естественно, словно они всегда были сплетены. Второй рукой Хосок подхватил пакет с пирожными и оба кофе. — Ты только представь, — сказал Хосок, когда они пошли по усыпанной лепестками аллее, — мы могли бы делать это всё время. Гулять по парку, держаться за руки, есть пирожные с матчей. — Мы могли бы танцевать не только на сцене, — добавил Чимин, сжимая его ладонь чуть крепче. — Танцевать на кухне, например. Под медленные песни. — Ты будешь наступать мне на ноги. — А ты будешь смеяться. И это будет лучшая музыка в мире. Они шли медленно, не спеша, потому что никуда не надо было торопиться. Весна только начиналась, и у них было всё лето впереди. И осень. И зима. И ещё одна весна. И ещё одна. Лепестки сакуры падали на их плечи, в волосы, на сцепленные руки, и Чимин подумал, что весна, наконец-то, сдержала своё обещание. Обещание, данное не вслух, а где-то глубоко в сердце, много лет назад, когда он впервые увидел улыбку Хосока и понял, что хочет видеть её всегда. Впереди было много всего. Трудные разговоры с близкими, осторожные взгляды на работе, первые ссоры и первые примирения, утренние кофе на двоих и ночные разговоры в темноте. Но сейчас, в этом маленьком парке на берегу реки, был только один миг. Миг, когда две души перестали танцевать вокруг друг друга и наконец слились в одном ритме. Самом главном ритме — любви. — Чимин-а, — позвал Хосок, когда они завернули за угол и перед ними открылась аллея, усыпанная розовым ковром из лепестков. — Это самое красивое место, которое я когда-либо видел. — Нет, — тихо сказал Чимин, глядя не на цветущие деревья, а на профиль Хосока, подсвеченный закатным солнцем. — Самое красивое место — это прямо здесь. Рядом с тобой. Хосок повернулся, и его улыбка сияла ярче апрельского солнца. Он потянул Чимина на себя и поцеловал снова — легко, как дуновение ветра, обещая всё, что будет завтра.