Sky of Love

Дождь в Сеуле всегда был поводом для драмы. Люди бежали под козырьки, прятали причёски под капюшоны, ругали погоду за испорченные планы. Но Мин Юнги любил дождь. Любил за то, что он приглушал городской шум, заставлял мир замедлиться и давал законный повод никуда не выходить. Сегодняшний дождь был особенно хорош — тёплый, весенний, с запахом мокрой земли и цветущей магнолии. Юнги сидел на подоконнике своей маленькой студии, сжимая в руках кружку остывшего кофе, и смотрел, как капли сползают по стеклу. На коленях лежал блокнот, исписанный его корявым почерком — наброски битов, обрывки фраз, ничего готового. Идеи не шли уже третью неделю. Творческий кризис, проклятый колодец, в котором он застрял по самую макушку. Продюсеры ждали демо, Чонгук каждое утро присылал ему голосовые сообщения с вопросами «как дела?» (что означало «написал ли ты что-нибудь?»), а Юнги просто сидел и смотрел на дождь. Его телефон завибрировал. Затем ещё раз. Затем начал вибрировать непрерывно — кто-то настойчиво звонил. Юнги вздохнул, допил противный холодный кофе и взял трубку, даже не глядя на экран. Он и так знал, кто это. — Ты дома? — голос Чонгука звучал взволнованно и немного запыхано. — А где я ещё могу быть в десять вечера в пятницу? — лениво отозвался Юнги. — Сижу, смотрю на дождь. Пенсионерский образ жизни, ничего не поделаешь. — Не двигайся. Я через десять минут. — Что? Чонгук, на улице ливень... Но в трубке уже раздавались гудки. Юнги уставился на телефон с чувством лёгкого недоумения. Чонгук вечно носился как ураган, врывался в его спокойную жизнь без стука и разрешения, оставляя после себя беспорядок, громкую музыку и чувство, что мир стал чуточку ярче. Это одновременно бесило и... не бесило. Совсем. Ровно через одиннадцать минут (потому что Чонгук никогда не опаздывал, даже когда обещал быть через десять) входная дверь распахнулась. На пороге стоял человек, которого Юнги готов был принять за ожившую статую, если бы статуи не дрожали так сильно и не оставляли за собой лужи. Чонгук был мокрый с головы до ног. Его белая футболка прилипла к телу, тёмные волосы свисали сосульками на лоб, а с кончиков пальцев капала вода. В одной руке он сжимал пакет, в другой — телефон в чехле с зайчиком, который, к удивлению, всё ещё работал. — Ты... — Юнги встал с подоконника и замер, не в силах отвести взгляд. — Ты что, под дождём бежал? — Метро работает, — выдохнул Чонгук, стряхивая воду с волос прямо на паркет. — Я не хотел ждать автобус. А так быстрее. — Быстрее до пневмонии? — Юнги, прекрати. — Чонгук шагнул в комнату, оставляя мокрые следы, и торжествующе поднял пакет. — Я принёс еду. И кофе. Нормальный кофе, не тот растворимый порошок, который ты называешь «напитком богов». Юнги хотел возмутиться — его растворимый кофе был прекрасен и пить его можно было литрами, не вставая из-за рабочего стола — но слова застряли в горле. Потому что Чонгук стоял перед ним, промокший насквозь, дрожащий от холода, но улыбающийся так, словно это был лучший вечер в его жизни. — Ты идиот, — сказал Юнги тихо. — Знаю, — легко согласился Чонгук. — Полотенце дашь? Вместо ответа Юнги схватил его за запястье (мокрое, холодное, но такое живое) и потащил в ванную. Чонгук послушно шёл за ним, оставляя мокрые следы, и что-то весело напевал себе под нос. В ванной Юнги сунул ему в руки большое махровое полотенце и отвернулся к стене, чтобы не видеть, как Чонгук стягивает промокшую футболку. Не потому, что ему было противно. А потому, что слишком хорошо было. — Мог бы и не отворачиваться, — усмехнулся Чонгук за спиной. — Мы в бассейне сто раз друг друга видели. — В бассейне была вода, а не дождевая канализация, — буркнул Юнги. — И не чавкай так громко. Через пять минут Чонгук вышел из ванной, замотанный в полотенце как в тогу, с влажными, но уже не мокрыми волосами. Его футболка висела на сушилке, и он красовался перед Юнги в одних трениках и этом абсурдном полотенце-наряде. — Тебе идёт, — сказал Юнги с каменным лицом. — Модный показ в Париже плачет. — Я знаю, — Чонгук ни капли не смутился. Он плюхнулся на диван, достал из пакета контейнеры с едой и принялся раскладывать их на журнальном столике. — Давай есть, пока не остыло. Я взял твои любимые кимбап с говядиной, суп ттокпокки без остроты — да-да, я помню, что ты нытик, — и это... — он торжественно извлёк маленькую коробочку. — Это чизкейк. С маракуйей. Потому что тебе нужно сладкое, когда ты пишешь музыку. Юнги сел напротив и уставился на этот пиршественный стол. Обычная еда, обычный пятничный вечер. Но почему-то горло сдавило так, что он не мог проглотить даже слюну. — Зачем ты это сделал? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, и он ненавидел себя за эту хрипоту. Чонгук замер с палочками в руке. — Что именно? Пришёл? Принёс еду? — Да. — Юнги смотрел прямо на него. — Ты живёшь на другом конце города. У тебя завтра съёмка в семь утра. И ты, вместо того чтобы спать, бежал под ливнем с пакетом еды, потому что у меня... что? Творческий кризис? Чонгук отложил палочки. На его лице пропала привычная беззаботность, и впервые за этот вечер он выглядел серьёзным. — Ты правда не понимаешь? — спросил он тихо. — Понимаю что? — Что я не могу, когда ты сидишь один в этой студии и смотришь на дождь. Что я знаю про твой кризис не потому, что ты мне сказал — ты никогда ничего не говоришь, — а потому, что ты перестал отвечать на сообщения после полуночи. Обычно ты отвечаешь в три часа ночи. А тут — тишина. Я два дня не спал нормально, Юнги. Юнги моргнул. Это было... слишком много информации. — Ты следишь за тем, когда я отвечаю на сообщения? — Ты следишь за тем, когда я захожу в студию звукозаписи, — парировал Чонгук. — Ты всегда знаешь, где я. И не смей отрицать. Юнги хотел отрицать. Очень хотел. Но слова застряли в горле, потому что это была правда. Чонгук был прав. Он знал расписание Чонгука лучше своего собственного. Знал, что тот не любит морковь в салатах, что засыпает под дождём и что у него есть привычка напевать одну и ту же мелодию, когда он волнуется. И сейчас Чонгук сидел напротив, замотанный в полотенце, с влажными волосами и серьёзными глазами, и смотрел на Юнги так, словно от следующего слова зависела вся вселенная. — Зачем ты пришёл? — повторил Юнги, хотя уже знал ответ. Знал, боялся его и хотел одновременно. Чонгук глубоко вдохнул. — Потому что я люблю тебя, идиот. Тишина. Такая громкая, что слышно было, как дождь барабанит по крыше. Юнги замер с открытым ртом, потому что его мозг отказывался обрабатывать услышанное. Чонгук только что... сказал? Он сказал это? Просто так, в лоб, без подготовки, с палочками для еды в одной руке и полотенцем на плече? — Ты... — начал Юнги и замолчал. — Ты серьёзно? — Я бежал под ливнем десять минут, чтобы принести тебе чизкейк, — Чонгук говорил быстро, словно боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить. — Я запомнил, что ты любишь кимбап с говядиной, хотя ненавижу его сам. Я сидел в студии до двух ночи, переписывая вокальную партию, потому что ты сказал, что «можно лучше», хотя всем остальным она нравилась. Ты думаешь, я это делаю ради музыки? — он рассмеялся, и в этом смехе было что-то отчаянное. — Нет, Юнги. Я это делаю, потому что хочу, чтобы ты на меня посмотрел. Хотя бы на секунду. Хотя бы так, как смотришь на свои синтезаторы. Юнги сидел неподвижно. Его сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, а в голове был белый шум. Он тоже знал. Знал, всё это время. Знал, как Чонгук смотрит на него во время записи — дольше, чем нужно. Знал, как тот находит повод задержаться в его студии. Знал, как его голос становится мягче, когда он обращается к Юнги. И он делал вид, что не замечает, потому что боялся. Потому что Мин Юнги не умел говорить о чувствах. Потому что проще было спрятаться за колкостями и ворчанием, чем признать, что этот бесконечно солнечный человек стал центром его маленького, тёмного мира. — Чонгук, — сказал он наконец. Голос сел, и пришлось прочистить горло. — Ты выбрал для признания самый дурацкий момент. Ты мокрый, завёрнутый в моё полотенце, перед тобой остывает суп, и на фоне играет дождь. — А что, надо было при свечах и с оркестром? — усмехнулся Чонгук, но в глазах его плескалась неуверенность. — Надо было сказать мне это три года назад, когда я впервые понял, что ты мне нравишься, — выпалил Юнги. Теперь настала очередь Чонгука замереть. Его палочки выпали из рук и с глухим стуком приземлились на пол. — Три года? — Три года, два месяца и... неважно сколько дней, — Юнги чувствовал, как горят его уши. Он ненавидел быть уязвимым, ненавидел говорить о чувствах, но если Чонгук смог прибежать под ливнем с чизкейком, то он, чёрт возьми, мог сказать правду. — Я думал, это пройдёт. Не прошло. Я думал, что если буду игнорировать, то станет легче. Не стало. Ты везде, Чонгук. Ты в каждой глупой песне, которую я не могу дописать, в каждом бите, который я переслушиваю сотню раз. Ты в моей голове, и я не могу тебя оттуда выгнать, и знаешь что? Я больше не хочу. Он замолчал, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон. Чонгук смотрел на него с открытым ртом. — Ты... тоже меня любишь? — переспросил Чонгук шёпотом. — Я только что сказал это пятью разными способами, — огрызнулся Юнги, пряча пылающее лицо за кружкой с холодным кофе. — Ты вообще слушаешь или только смотришь на мои губы? — Слушаю, — выдохнул Чонгук, и вдруг его лицо осветила улыбка — такая яркая, что даже дождь за окном показался тусклым. — Слушаю и не верю. Ты правда меня любишь? Три года? Я мог просто подойти и сказать, и ты бы... — И я бы испугался и сказал, что ты сошёл с ума, — перебил Юнги. — Потому что я трус, Чонгук. Я боюсь всего, что нельзя контролировать. А ты — это самое неконтролируемое, что было в моей жизни. Чонгук внезапно вскочил с дивана, перешагнул через контейнер с кимбапом и опустился на колени прямо перед Юнги. Тот чуть не поперхнулся кофе. — Что ты делаешь? — Встаю на колени, — сказал Чонгук совершенно серьёзно, хотя в глазах его плясали чёртики. — Потому что человек, который ждал три года, имеет право на драматическое коленопреклонение. — Встань, идиот, ты простынешь на полу! — Только если ты скажешь, что мы теперь вместе. — Чонгук сложил руки на груди и уставился на Юнги с выражением упрямого ребенка. Юнги посмотрел на него — мокрые волосы, полотенце на плече, серьёзные глаза и эта нелепая, невозможная улыбка — и сдался. Он сдался окончательно и бесповоротно, впервые за три года позволив себе не бороться, а просто... упасть. — Мы вместе, — сказал он тихо. — А теперь вставай, пока я не передумал и не выгнал тебя обратно под дождь. Чонгук вскочил с колен и, не обращая внимания на протесты Юнги, обхватил его лицо ладонями. Ладони были тёплыми, несмотря на недавний ливень. — Я сейчас тебя поцелую, — предупредил Чонгук. — Ты меня хотя бы спроси... Чонгук поцеловал его. Нежно, почти благоговейно, словно Юнги был чем-то хрупким и драгоценным. А потом ещё раз. И ещё. И Юнги, который клялся себе, что никогда не будет целоваться при включённом свете и с остывшим супом на столе, вдруг понял, что это абсолютно не важно. Важно было то, как Чонгук пахнет дождём и чем-то сладким. Как его губы дрожат от счастья. Как он шепчет «люблю тебя» в перерывах между поцелуями, словно боится, что Юнги исчезнет, если он замолчит. — Суп совсем остыл, — сказал Юнги, когда они наконец отстранились. Его голос был хриплым, губы горели, и он чувствовал себя самым счастливым ворчуном на свете. — Плевать на суп, — усмехнулся Чонгук, утыкаясь носом ему в плечо. — Я ждал этого три года. Ещё три минуты ничего не решат. — А чизкейк? Чонгук поднял голову и посмотрел на него с таким выражением, будто Юнги только что предложил съесть чизкейк на десерт после собственного признания в любви. — Ты неисправим, — сказал он с обожанием. — Знаю, — Юнги потянулся за коробочкой. — Но ты меня выбрал. Так что теперь терпи. Дождь за окном всё шёл, барабаня по крыше. Кофе окончательно остыл, суп превратился в холодную жижу, а на полу в луже воды валялись палочки для еды и полотенце, которое Чонгук давно сбросил. Они сидели на диване, прижавшись друг к другу, и ели чизкейк прямо из коробки — по очереди, одной вилкой, потому что Чонгук утверждал, что «так романтичнее», а Юнги было слишком лень идти за второй. — Знаешь, — сказал Чонгук, облизывая вилку. — А ведь я мог и не прийти сегодня. — Но пришёл. — Потому что дождь напомнил мне ту песню, которую ты написал три года назад. Про слёзы и весну. Я тогда подумал: «Он точно пишет обо мне». А потом испугался, что это просто моя фантазия. Юнги замолчал. Потому что Чонгук был прав. Та песня была о нём. Все песни последних трёх лет были о нём. — Идиот, — сказал Юнги, пряча улыбку. — Ты всё испортил своим признанием. Теперь я не смогу делать вид, что ты мне безразличен. — А зачем делать вид? — Чонгук чмокнул его в щёку, оставив липкий след от чизкейка. — Теперь ты мой, Мин Юнги. И я ни за что на свете тебя не отпущу. Юнги вздохнул — тяжело, как человек, который только что подписал пожизненный контракт с ураганом — и положил голову на плечо Чонгука. Дождь за окном стихал. А где-то в голове у Юнги, впервые за три недели, зазвучала новая мелодия. Весёлая, лёгкая, с нотками маракуйи и дождя. Он улыбнулся и решил не говорить Чонгуку, что именно его признание наконец сломало творческий кризис. Пусть это будет маленький секрет. У каждого влюблённого должно быть что-то своё.