Sky of Love

Весна ворвалась в их выпускной класс запахом цветущей сакуры и всеобщим помешательством на романтике. Школьный двор утопал в розовых лепестках, коридоры наполнились шёпотом о признаниях, а воздух стал сладким до тошноты, словно кто-то разлил ведро рисового сиропа. Чон Хосок ненавидел весну. Ну, то есть, раньше он её любил: тепло, солнце, можно наконец снять ненавистный пуховик. Но в этом году весна принесла с собой Ким Сокджина и Хосок понял, что это конец его спокойной жизни. Сокджин сидел за соседней партой. Он всегда сидел за соседней партой два года, с того самого дня, когда Хосок перевёлся в эту школу в Пусане. И все два года Хосок втайне любовался его профилем, его руками, которые ловко чертили графики, его смехом, который разносился по коридору и заставлял сердце Хосока биться где-то в горле. Проблема была в том, что Сокджин был популярным. Очень. К нему подходили после уроков, шептались на переменах, передавали записки, приглашали на свидания. У него была улыбка, способная растопить сердце любой девушки и, как выяснилось, одного парня тоже. — Хосок, — Сокджин тронул его за плечо, и Хосок подскочил на стуле, едва не сбросив пенал с этими дурацкими наклейками в виде апельсинов. — Ты спишь на первом уроке? У тебя глаза закрываются. — Я не сплю. Я думаю. — О чём? «О тебе», — хотел сказать Хосок. — «О том, как бы мне не опозориться перед тобой в сотый раз. О том, что твоя школьная форма сегодня сидит на тебе так идеально, что невозможно дышать.» — О сочинении, — соврал он, отворачиваясь, чтобы Сокджин не заметил его пылающих ушей. — О поэзии Юн Дон-джу. Очень сложно. Хосок ненавидел поэзию. Но Сокджин любил, и поэтому Хосок выучил наизусть «Предисловие» и мог цитировать «Звёздную ночь» с закрытыми глазами. Контрольную по корейской литературе перенесли с пятницы на понедельник. Три дня на подготовку, которые Хосок планировал провести, лёжа на диване и пересматривая дорамы, вдруг превратились в три дня ада. Или нет. За десять минут до конца урока в его телефон пришло сообщение. Сокджин: Ты сегодня вечером занят? Приходи ко мне, позанимаемся вместе. Я объясню тебе «Цветы» Ким Со-воль, пока ты не написал какую-нибудь ерунду про несчастную любовь. Хосок уставился на экран, как завороженный. Они не были друзьями. Ну, то есть, они общались, перебрасывались парой фраз на уроках, вместе делали проекты по истории, иногда обедали в одной компании. Но чтобы «приходи ко мне»? Вечером? Вдвоём? Хосок: Зачем? Сокджин: Ким Со-воль. «Абсан». Я знаю, что ты не читал. Приходи, будет полезно. Хосок: Я читал. Сокджин: Ты вчера сказал, что это про овощи. Хосок: Это была проверка внимательности. Сокджин: Конечно. В общем, жду в семь. Адрес скину. И всё. Никаких вопросов, никаких «если ты не занят». Просто «жду в семь», как будто Сокджин знал, что Хосок не сможет отказать. Что он никогда не мог отказать Сокджину. В семь часов вечера Хосок стоял перед дверью квартиры Сокджина на девятом этаже с дурацким букетом розовых тюльпанов в руке. Зачем он купил тюльпаны? Он не знал. Просто шёл мимо цветочного магазина, увидел их и вдруг представил, как Сокджин ставит их в вазу, и от этой мысли купил, не думая. — Привет! — Сокджин открыл дверь, и Хосок чуть не выронил букет. Потому что Сокджин был дома. В обычной белой футболке и свободных домашних штанах. С влажными после душа волосами, собранными в маленький хвостик. С улыбкой, от которой у Хосока внутри всё переворачивалось. — Это тебе, — выдавил Хосок, всовывая тюльпаны Сокджину в руки, как будто это был пропуск на вход. Сокджин посмотрел на букет. Потом на Хосока. Потом снова на букет. — Ты принёс мне цветы, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Это... это по этикету. В гости с пустыми руками не ходят. — Моя бабушка говорила, что цветы дарят тем, к кому испытывают симпатию, — сказал Сокджин, и в его голосе проскользнуло что-то, чего Хосок не смог распознать. — Тогда твоя бабушка очень романтичный человек, — буркнул Хосок, проходя внутрь и стараясь не смотреть на Сокджина. Квартира оказалась уютной: книги на полках, гитара в углу, на кухне пахло корицей и чем-то сладким. Хосок скинул кроссовки и прошёл в комнату, где Сокджин уже разложил на полу учебники и тетради. — Ты готовил? — спросил Хосок, кивая в сторону кухни. — Ходдеок. По бабушкиному рецепту. Это традиция: перед контрольной нужно что-то сладкое. Сокджин поставил тюльпаны в вазу, и Хосок почувствовал, как внутри разливается тепло. Какое-то неправильное, опасное тепло. Не от ходдеока. От того, как бережно Сокджин поправлял каждый стебель медленно, сосредоточенно, покусывая губу. Они сели на пол в комнате Сокджина, потому что письменный стол был завален учебниками, а на кровати лежал огромный плюшевый покемон, который, по словам Сокджина, «был здесь до него и имел право вето в вопросах личного пространства». — Итак, Ким Со-воль, — Сокджин открыл сборник стихов. — «Абсан». Помнишь, о чём это стихотворение? — О любви, — выдавил Хосок, стараясь не смотреть на губы Сокджина. — Несчастной. О том, как больно, когда любимый человек уходит. — Молодец, что запомнил, — Сокджин улыбнулся, и Хосок почувствовал себя так, будто его похвалила сама учительница. — А теперь давай разберём образы. Природа здесь... Хосок старался слушать, но не мог сосредоточиться. Потому что Сокджин сидел слишком близко. Потому что их колени почти касались. Потому что от Сокджина пахло мылом и ходдеоком, и этот запах сводил с ума. — Хосок, — сказал Сокджин, откладывая книгу. — Ты меня вообще слышишь? — Да. Ким Со-воль. Природа. Всё очень грустно и красиво. — Ты смотрел на мои губы последние пять минут. Хосок покраснел. Так, что, кажется, задымился. Он хотел сказать что-то умное, оправдаться, но язык прилип к нёбу, а сердце устроило в груди чемпионат по бегу с препятствиями. — Видишь ли, — Сокджин почесал затылок, и Хосок заметил, что его уши тоже стали бордовыми. — У меня есть одна проблема. И, возможно, ты сможешь помочь. — Какая проблема? — выдавил Хосок, молясь всем богам, чтобы его голос не сорвался. Сокджин глубоко вдохнул. Выдохнул. Посмотрел на Хосока так, будто собрался с духом на что-то невозможное. — Понимаешь... — начал он, и голос его сел до хрипоты. — Есть один человек. Он мне очень нравится. Но я не умею... ну... говорить об этом. И целоваться я тоже не умею. А вдруг я буду плох в поцелуях? Что, если я ему не понравлюсь? Я постоянно об этом думаю. Даже стихи Ким Со-воль теперь кажутся мне слишком простыми. Сердце Хосока рухнуло куда-то в район позвоночника. Есть человек. Сокджин кому-то нравится. Настоящая любовь. Не Хосок, кто-то другой. — И я подумал, — продолжал Сокджин, не глядя на него, уставившись в учебник по литературе, как в спасательный круг, — может быть, ты мог бы... ну... потренироваться со мной? Поцеловаться. Чтобы я не опозорился перед ним? По-дружески. Ничего личного. Просто практика. Хосок моргнул. — Что? — Ты слышал. — Сокджин заговорил быстрее, слова спотыкались и падали. — Мы же друзья, да? Мы могли бы просто... проверить. Без обязательств. Я хочу знать, как это делается правильно. Чтобы не выглядеть идиотом. Я больше не могу это откладывать. «Ничего личного». «По-дружески». Слова врезались в грудь Хосока острее лезвия. Он хотел отказаться. Хотел сказать, что это плохая идея, что он не может, что у него самого сердце разрывается на части, потому что этот «другой человек» это он. Но Сокджин смотрел на него. С надеждой. Такой беззащитный, с покрасневшими ушами и сбившимся дыханием. И Хосок не смог сказать «нет». Он никогда не мог сказать «нет» Сокджину. — Ладно, — выдавил Хосок. — Давай. Тренируемся. Сокджин выдохнул с облегчением? С волнением? Подвинулся ближе. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Хосок чувствовал его дыхание на своей щеке: тёплое, прерывистое, с запахом зелёного чая. — И что мне делать? — спросил Сокджин шёпотом. — Я откуда знаю? Я тоже... я никогда... — Хосок запнулся. Он правда никогда не целовался. Не потому, что не хотел, а потому, что все эти годы хотел только одного человека. И этот человек сидел сейчас напротив и просил «потренироваться». — Давай медленно, — решил Сокджин, беря инициативу. — Я наклонюсь. Если тебе будет некомфортно, скажи «стоп». Хосок кивнул. У него пересохло в горле, пульс отдавался в висках, а ладони вспотели. Сокджин наклонился. Медленно. Осторожно. Его глаза были закрыты, длинные ресницы дрожали, как крылья бабочки, и Хосок вдруг понял, что смотрит на него и не может поверить, что это происходит на самом деле. Их губы встретились. Легко. Почти невесомо. Как первый весенний дождь, как лепесток сакуры, упавший на кожу. Поцелуй длился секунду или вечность, Хосок не смог бы сказать, и когда Сокджин отстранился, его щёки горели алым. — Это было... — начал Сокджин. — Коротко, — закончил Хосок. Голос дрожал, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Может, попробуем ещё раз? Чтобы закрепить материал? Хосок кивнул. Снова. Потому что он не мог сказать «нет». Потому что внутри у него всё пело и плакало одновременно. Потому что он целовал того, кого любил, но под предлогом «тренировки», и это было одновременно самым прекрасным и самым мучительным моментом в его жизни. Второй поцелуй был дольше. Сокджин прильнул к его губам смелее, увереннее, и Хосок почувствовал, как его рука легла на затылок Хосока, придерживая, не давая отстраниться. Губы мягкие, тёплые, пахнущие ходдеоком двигались в неторопливом ритме, и Хосок закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом мгновении, забыть о «тренировке», о «по-дружески», обо всём на свете. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Сокджин смотрел на Хосока так, будто только что увидел его впервые. — Знаешь, — сказал Сокджин, и его голос сел до хрипоты. — Кажется, я понял кое-что. — Что? — Что мне не нужна тренировка. У Хосока ёкнуло сердце. Он не понял это хорошо или плохо? Сокджин разочарован? — Потому что... — Сокджин запнулся, покраснел ещё сильнее, покусывая губу, и вдруг выпалил: — Потому что нет никакого другого человека, Хосок! Я придумал его. С самого начала. Мне не с кем тренироваться. Мне нужен был предлог, чтобы поцеловать тебя! Хосок замер. — Что? — Я люблю тебя, — сказал Сокджин. Быстро, словно боялся, что если не скажет сейчас, то уже не сможет никогда. — Я люблю тебя уже два года, с того самого дня, как ты перевёлся в нашу школу из Кванджу. Ты пришёл в класс в этом дурацком свитере с оленем, я увидел твою улыбку и пропал. А потом ты начал танцевать на школьном фестивале, и я понял, что это конец. Я просто не знал, как подойти, как сказать. Боялся, что ты не такой, что ты меня пошлешь. И сегодня я просто не мог больше молчать. Поэтому придумал эту идиотскую тренировку, чтобы... Он не договорил. Потому что Хосок поцеловал его сам. Крепко, жадно, вкладывая в этот поцелуй все два года ожидания, все мечты, все ночи, проведённые в обнимку с подушкой, представляя, что это Сокджин. Они отстранились, когда в комнате кончился воздух. Сокджин смотрел на Хосока расширенными глазами в них отражались удивление, надежда и что-то такое огромное, что не помещалось в груди. — Ты тоже? — спросил Сокджин шёпотом. — Я тоже, — ответил Хосок, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я тоже люблю тебя, идиот. С того самого дня. Ты был в белой рубашке, и у тебя была эта твоя улыбка, и я сразу понял, что это катастрофа. — Катастрофа? — Лучшая катастрофа в моей жизни. Сокджин рассмеялся тем самым смехом, который Хосок так любил. Громким, немного глупым, счастливым. А потом обнял Хосока так крепко, что затрещали рёбра, и уткнулся носом ему в плечо. — Прости, что придумал эту дурацкую тренировку, — пробормотал он. — Я испугался. Я не умею иначе. Я всегда прячусь за дурацкими предлогами. — Всё правильно, — Хосок погладил его по спине, чувствуя, как тает от этого тепла. — Иногда, чтобы признаться в любви, нужен предлог. Даже такой глупый. — Ты не злишься? — Я целую того, кого люблю, уже два года. С какой стати мне злиться? Сокджин поднял голову. Его глаза блестели — то ли от слёз, то ли от света лампы. — Ты серьёзно? — Серьёзнее не бывает. — И мы теперь... вместе? — Если ты ещё раз спросишь «ты серьёзно», я тебя укушу. — Не смей кусаться! — Сокджин схватил его за руку, переплёл пальцы и посмотрел так, будто Хосок был центром его вселенной. — Ты мой. Теперь ты мой, Чон Хосок. И я ни за что тебя не отпущу. Даже если мне придётся читать тебе вслух всего Ким Со-воль каждый вечер. — Это пытка, — улыбнулся Хосок. — Это любовь, — поправил Сокджин. За окном цвела сакура. Где-то вдалеке играла музыка из соседней квартиры, и пахло весной, той самой, сладкой, пьянящей, обещающей. Хосок смотрел на сплетённые пальцы свои и Сокджина и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Что он не спит. Что этот нелепый, трусливый, гениальный в своей глупости мальчик действительно его. Они сидели на полу, обнявшись, и сборник стихов Ким Со-воль валялся открытым на странице о любви, которая не проходит, даже когда кажется, что весь мир против тебя. Но Хосок вдруг понял, что это стихотворение наконец-то имеет смысл. — Сокджин, — позвал он. — М-м-м? — А ходдеок? Он ещё остался? — Хочешь? — Очень. Сокджин улыбнулся светло, тепло, так, что у Хосока защемило в груди и потянул его на кухню. — Пойдём, — сказал он. — Я угощу тебя ходдеоком. А потом... может быть, продолжим тренировку? — Тренировку? — Ну, знаешь... чтобы закрепить материал. Весенняя практика. Хосок рассмеялся впервые за этот вечер легко и свободно и чмокнул Сокджина в щёку. — У тебя пожизненная тренировка, Ким Сокджин. Расслабься. Они пошли на кухню, держась за руки, и весна стучалась в окно лепестками сакуры, словно празднуя вместе с ними. Два года ожидания, страха, сомнений и вот он, момент, когда всё встало на свои места. Просто два парня, весна и правильный предлог. А завтра на уроке литературы, когда учительница спросит про Ким Со-воль, никто из них не ответит ни строчки. Но им будет всё равно. Потому что они наконец-то поняли то, о чём писали все поэты мира. Любовь не требует поэзии. Она требует смелости. И иногда самой глупой тренировки в мире.