Never Meant To

“Seems like your heart is locked up and I still get the combination wrong

Or are you simply waiting to save your love for someone I am not?”

The Love You Want — Sleep Token

            Особенность маленького городка в том, что от людей здесь не сбежать.             Неважно, как сильно ты этого хочешь, неважно, как ясно ты это даёшь понять.             Ты можешь сказать кому-то, чтобы он оставил тебя в покое, а на следующий день ты уже берёшь хлопья с той же самой полки в продуктовом магазине, вынужденный признавать его существование снова.             Это неизбежно.             Ты увидишь их на заправке. В аптеке. На пляже.             И неважно, что Бакуго действительно принял слова Изуку близко к сердцу, что он не говорил с ним с того дня в сёрф-шопе, что каждый раз, когда они сталкиваются, он ведёт себя так, будто Изуку вообще нет.             Это должно быть хорошим знаком. Это должно заставлять Изуку чувствовать себя оправданным. Облегчённым. Но это не так.             Нет.             Если уж на то пошло, это просто злит его ещё больше.             Потому что какого хуя он слушает его сейчас, когда раньше никогда этого не делал? Как он смеет услышать "оставь меня в покое" и действительно выполнить это, когда в школе Бакуго ни разу так не поступал?             Эта внезапная тишина, эта осторожная дистанция, будто он вдруг научился уважать границы. Это бесит.             Это заставляет Изуку чувствовать себя неуверенно, потерянно, будто мир наклонился не в ту сторону.             И у него нет сил с этим справляться.             Не тогда, когда он и так на взводе. Не тогда, когда он уже на пределе.             Не тогда, когда каждый визит в больницу тяжелее предыдущего, когда каждый раз, заходя в палату матери, он слышит, как её голос становится чуть тоньше, а улыбка — чуть усталее.             Не тогда, когда беспомощность сидит в его животе, как тупая, ноющая боль, как тяжесть, от которой не избавиться, сколько бы он ни пытался заглушить её работой или бегом.             И да.             Он — чёртов ураган, готовый разразиться.             — Изуку? Милый? — голос матери, мягкий, слегка хрипловатый, но всё ещё её, и лёгкое прикосновение к его предплечью возвращают его в реальность.             Изуку моргает, поднимает на неё глаза.             Большие, круглые глаза, того же цвета, что и его, внимательно смотрят на него. Сегодня она немного бодрее, чем вчера — маленькая победа.             Но нетронутый кусок торта на её прикроватной тумбочке — её любимый из старой пекарни за углом, тот, который она умоляла его купить, когда он возвращался из школы, — всё ещё там. Нетронутый.             Визуальное напоминание о том, что химиотерапия делает с ней.             О том, сколько сил, аппетита и самой себя уходит из её тела.             Он качает головой, заставляя себя отогнать этот хаос в голове. Дарит ей мягкую улыбку, которая не совсем достигает глаз.             — Прости. Что ты сказала?             Она мягко сжимает его руку. Слабо. Едва ощутимо. Ещё один знак того, что она теряет.             — Я спросила о твоей доске для сёрфинга, — её голос лёгкий, беззаботный, будто она просто спрашивает о погоде. Словно это не вопрос с подвохом. — Ты уже её починил?             И почему-то именно это почти выбивает воздух из его лёгких. Потому что, если честно?             После всей той катавасии в сёрф-шопе — где судьба, в своей бесконечной миссии разрушать его жизнь, решила позволить ему наткнуться на Бакуго, блядь, Кацуки за прилавком.             Изуку не прикасался к доске. Ни разу. Не использовал то снаряжение, что купил для её починки.             На первый взгляд?             Она выглядит точно так же, как он себя чувствует сейчас.             Не подлежащей восстановлению.             — Не думаю, что смогу её починить. Безнадёжно.             Печаль и сожаление проступают на её лице, её тело погружается глубже в матрас, простыни шуршат под ней, когда она откидывается назад.             — Мне жаль, милый, — бормочет она, голос становится мягче, хрупче, к чему Изуку всё ещё не привык. — Это моя вина, я плохо за ней смотрела.             Грудь Изуку сжимается.             Потому что к чёрту это.             Он качает головой, быстро, отчаянно, желая задушить эту мысль, прежде чем она успеет закрепиться в её сознании. — Что?! Нет, мама. Это не твоя вина.             Его голос срывается, колеблется, совсем чуть-чуть. Он тянется к её руке, нежно, так нежно, потому что она кажется меньше, чем прежде, и если сжать слишком сильно, можно что-то сломать. — Если это чья-то вина, то моя.             Его горло сжимается от слов, но он всё равно заставляет себя улыбнуться. Ей и так достаётся. Ей не нужна ещё и вина за какую-то дурацкую доску для сёрфинга в придачу.             — К тому же, — снова пытается он, на этот раз немного легче, заставляя себя дышать сквозь боль в груди. — Я, наверное, всё равно из неё вырос. Я с тех пор немного подрос. Если ты не заметила.             Шутка не блестящая. Она даже не смешная. Но это хоть что-то. И каким-то чудом это срабатывает.             Её лицо смягчается, уголки глаз морщинками собираются, когда из неё вырывается тихий, усталый смешок. — О, я заметила, — говорит она, сжимая его пальцы так крепко, как только может.             Это совсем не крепко. Но это есть. И Изуку — он примет это. Он примет каждую секунду этого, каждый смех, каждое маленькое, мимолётное мгновение, когда кажется, что она всё ещё она.             Потому что есть часть его — глубокая, испуганная часть, — которая знает, что может наступить день, когда эти моменты закончатся.             И он не готов к этому. Совсем нет.             — Но ты всегда будешь моим маленьким мальчиком, — она говорит это мягко, нежно, будто это должно быть утешением.             Но это не так.             Это удар под дых, медленное, ноющее сжатие вокруг лёгких, что-то острое и невыносимое, что он отказывается выпускать наружу. Поэтому вместо этого он прикусывает внутреннюю сторону щеки, сильно, пока во рту не появляется металлический привкус крови.             Потому что если он этого не сделает — он сломается прямо здесь, прямо сейчас. А ей не нужно этого видеть. Не тогда, когда она борется за свою жизнь.             — Я знаю, мама, — удаётся ему, голос ровный, но едва-едва.             Она улыбается ему, будто знает, что он делает, будто позволяет ему притворяться, что он достаточно силён, чтобы справиться с этим. — Так как насчёт того, чтобы купить себе новую?             Изуку моргает, сбитый с толку на секунду. — Что?             — Новую доску для сёрфинга, милый, — она наклоняет голову, в глазах тепло, слишком мягко, слишком понимающе. — Ты не можешь вернуться домой и не иметь её.             Он сглатывает, качая головой. — Мама, м-мне не нужно. Всё в порядке. Я починю старую.             — Но ты только что сказал, что она безнадёжна, милый.                    Чёрт.             — Я–             Она поднимает слабую руку, отмахиваясь от его запинаний, прежде чем он успевает закопаться глубже.             — Я могла бы позвонить Мицуки, знаешь, — говорит она небрежно, но в этом есть что-то лукавое.             Изуку застывает. — Мама.             — Или ты мог бы попросить Кацуки... он доставит тебе доску в мгновение ока.             — Мама, нет.             — О, не драматизируй, — она улыбается, но в её глазах блестит что-то понимающее, от чего у Изуку скручивает живот. — Я уверена, Кацуки–             Изуку отдёргивает руку, будто его ударило током. — Мама.             Она моргает, притворяясь невинной. — Что?             — Я не собираюсь брать ебучую доску у Бакуго.             Её брови взлетают вверх, и вот оно — полный взгляд Инко Мидории. — Изуку. Язык.             Он стонет, проводя рукой по лицу, голос приглушён ладонью. — Я серьёзно, мама. Не– не делай этого, хорошо?             Её взгляд снова смягчается, пальцы слабо касаются его костяшек. — Я просто думаю, что тебе нужна новая, — мягко говорит она.             Изуку медленно выдыхает, пытаясь отогнать мгновенное раздражение, сворачивающееся в животе. — Мама—             — И я хочу помочь, — перебивает она его, её голос всё ещё лёгкий, но твёрдый в той единственной манере, которая бывает только у матерей. — Мне всё ещё неловко, что я не позаботилась как следует о твоей старой доске.             — Правда, тебе не стоит об этом беспокоиться.             Но она ещё не закончила.             — Изуку, я никогда не спрашивала о подробностях, почему вы с Кацуки перестали вместе заниматься сёрфингом тогда, но–             — Пожалуйста, — бормочет он, опуская лоб на её руку, всё ещё переплетённую с его.             Это слишком много и совершенно неуместно. Этот разговор, это путешествие по переулкам памяти, которое ни к чему хорошему не ведёт. Просто раскапывает то, что должно было остаться погребённым под песком.             — Нам не стоит говорить об этом, — говорит он, голос становится ниже, потёртым по краям. — Я куплю новую доску, если это сделает тебя счастливой, хорошо?             Потому что ей не нужно это. Ей не нужно знать о том дерьме, которое он от неё скрывал.             Ей не нужно знать о годах, когда он проглатывал оскорбления, заставляя себя верить, что они не имеют значения. Ей не нужно знать, что Бакуго не просто перестал заниматься с ним сёрфингом.             Не просто перестал приходить. Не просто перестал оставаться на ужин. Не просто перестал вести себя так, будто они вообще что-то значили. Но также — сделал так, что у Изуку больше никогда не было нормального дня.             Что каждый раз, когда Изуку думал, что хуже уже некуда, Бакуго доказывал обратное. Что каждый толчок, каждое оскорбление, каждый раз, когда его лицо встречалось с землёй, каждая грязная фраза, разрывающая воздух, как солёная вода в свежей ране — всё началось с него.             И когда она спрашивала, он улыбался сквозь это. Отмахивался. Придумывал оправдания.             Потому что так было легче. Потому что ей не нужно было знать. И до сих пор не нужно.             Так что если для того, чтобы она сосредоточилась на себе, на своём восстановлении, на чём-то, кроме него, нужно купить новую доску. То, чёрт возьми, он купит их сотню.             — Только пообещай мне, что купишь её?             Она смотрит на него так, будто это очень важно.             Будто она пытается привязать его к этому городу с помощью неё. Будто обладание чем-то целым, не сломанным здесь снова может заставить его передумать. Может заставить его захотеть остаться.             У него нет духу сказать ей, что это не так. Что это никогда не могло бы быть иначе. Боже, какой же он отвратительный человек. Эгоистичный во всех смыслах этого слова.             Вся эта самоненависть давит на него в этот момент, поэтому он заставляет себя встать, наклоняется и целует её в лоб. И она холодная. Не удивительно, не неожиданно, но всё равно. Это что-то разбивает внутри него, посылая дрожь по телу, несмотря на жару на улице. Это не похоже на океан. Не на тепло или солнце, или что-то утешительное. Это что-то совсем другое — что-то, от чего его кровь становится жидкой, будто ледяная вода течёт по венам.             Он проглатывает это чувство, заставляет себя выпрямиться и кивает в сторону нетронутого куска торта. — Знаешь что? Я куплю её, если ты сможешь съесть хотя бы половину этого.             Её брови приподнимаются. — Это называется шантажом, милый.             Из него вырывается смех, прежде чем он успевает остановить его — неподдельный, настоящий. Давно такого не было. И это приятно. Как будто на секунду всё становится хорошо. — Я думаю, термин, который ты ищешь, — это "взаимная услуга", — поправляет он, усмехаясь.             Она игриво закатывает глаза, качая головой с маленькой, усталой улыбкой. — Ну, в таком случае, перестань на меня смотреть и дай его мне, — она слабо стучит пальцем по прикроватной тумбочке, где всё ещё стоит нетронутый торт. — Я хочу снова увидеть, как мой мальчик покоряет волны.             И, чёрт.             Изуку проглатывает внезапный комок в горле, заставляя себя сохранить улыбку на лице. Потому что он тоже этого хочет. Хочет, чтобы она снова увидела его там. Хочет, чтобы она оставалась здесь достаточно долго, чтобы посмотреть.             Поэтому он берёт вилку, отрезает маленький кусочек торта и протягивает ей.             — Тогда, наверное, мне стоит выполнить свою часть сделки.                         🫧⋆｡˚﹏﹏𓇼𓂃⋆.˚𓂃 𓈒𓏸‏𖦹.             Похоже, соревновательная сторона его матери всё ещё глубоко укоренилась в ней — даже рак не смог этого отнять.             Потому что она съела не половину торта. Она съела его целиком, чёрт возьми.             И Изуку был более чем рад смотреть, как она это делает, наблюдая за тем, как она довольно мычит от вкуса, будто на секунду всё стало нормальным.             Будто она не больна. Будто это был просто ещё один ленивый день, ещё один тихий момент, когда ему не нужно было готовиться к худшему.             Но теперь наступает трудная часть.             Потому что выполнить свою часть сделки — гораздо более смертоносное дело, чем съесть кусок торта. Потому что единственный способ достать доску для сёрфинга, которую он обещал матери, — это вернуться в единственный, блин, сёрф-шоп в округе.             Тот самый, который судьба решила использовать, чтобы испортить ему жизнь.             Потому что, как он любезно узнал от своей матери — когда она во второй раз предложила ему просто позвонить Мицуки и надеяться, что она отправит Бакуго разобраться с делами.             Этот сёрф-шоп?             Теперь он принадлежит ему.             То есть, Бакуго ёбаный Кацуки купил эту чёртову штуку.             Фантастика.             Однако, поскольку его мать не уточнила, когда он должен выполнить свою часть сделки, Изуку решил, что это не обязательно должно быть сегодня.             Вместо этого, после того как он покинул больницу, он делает крюк.             К старому кафе — одному из немногих мест в этом городе, которое никогда не казалось ему душным. Место, не тронутое плохими воспоминаниями, не преследуемое призраками.             Оно всё ещё на том же месте, на углу Док-сквер, зажатое между другими маленькими магазинчиками, будто ждало его. Когда он паркует машину на узкой обочине, недалеко от улицы, ведущей прямо к скалам, он выходит и переходит дорогу, расправляя плечи, словно это поможет стряхнуть тяжесть, сидящую на них.             Кафе получило новый слой краски — глубокий, приглушённый зелёный, который выглядит более приветливым, чем тот выцветший оттенок, который он помнит. Подвесные растения у передних окон новые, более пышные, спускаются вниз толстыми лианами. Снаружи стоят пара маленьких столиков, чёрные железные стулья слегка проржавели по краям, но всё ещё крепкие.             Вывеска всё ещё гласит «Dock Square Coffee House», хотя её обновили — золотые буквы теперь ярче выделяются на тёмном дереве.             Когда он заходит внутрь, он осматривается, и — да, здесь всё по-другому. Не просто отремонтировано или освежено новым слоем краски, как снаружи.             Полностью переделано.             Воздух прохладный, наполнен привычным ароматом кофе, но есть и что-то ещё — цитрус, соль, едва уловимый запах свежих лаймов в миске на стойке.             Здесь придерживаются эстетики сёрф-городка, но это работает.             Стены мягкого морского зелёного цвета, вдоль них выстроены деревянные полки с бутылками алкоголя и кофейными зёрнами — странное, но удачное сочетание. Потолок покрыт старыми досками для сёрфинга, развешанными, как реликвии из другой жизни, потрёпанными и выцветшими на солнце, некоторые покрыты наклейками или исписаны автографами.             Здесь царит та расслабленная, потёртая атмосфера, как в месте, где время течёт медленнее.             Длинная деревянная стойка отполирована годами использования, её край слегка стёрт там, где руки снова и снова сжимали её. Несколько меню, написанных от руки, разбросаны по поверхности, вместе с чеками и уже наполовину заполненной банкой для чаевых.             Это не то тихое маленькое кафе, которое он помнил раньше.             Не с этими сиденьями — пёстрой коллекцией разномастной мебели, доводящей весь хипстерский стиль до нового уровня, уже занятой группами, болтающими за эспрессо и латте со льдом. Не с редким смехом, прорезающим воздух, далёким гулом блендера и низким гудением музыки из старой колонки, засунутой в угол.             Но это всё ещё... достаточно знакомо.             Изуку подходит к стойке, когда мягкие, пронзительные ноты «Creep» группы Radiohead разливаются в пространстве, и достаёт бумажник из заднего кармана своих потёртых синих джинсовых шорт.             Место не переполнено, но стоит ровный гул разговоров, звяканье чашек и редкие вспышки смеха.             Когда он никого не видит за стойкой, он проводит рукой по волосам, которые уже длиннее, чем должны быть, кудри прилипли ко лбу от жары. Ему действительно нужно их подстричь.             Вздохнув, он наклоняется вперёд и замечает серебряный колокольчик, окидывая взглядом табличку, приклеенную рядом с ним, на которой написано:             "ПОЗВОНИТЕ, ЧТОБЫ ВАС ОБСЛУЖИЛИ. ПОЗВОНИТЕ ДВАЖДЫ, ЕСЛИ ВЫ НЕТЕРПЕЛИВЫ. ПОЗВОНИТЕ ТРИЖДЫ, И ЛУЧШЕ БУДЬТЕ ГОТОВЫ К ДРАКЕ".             Изуку чувствует, как на его губах появляется невольная улыбка, и он следует строгим и чётким инструкциям, позвонив один раз.             Женский голос кричит: — Секундочку! — откуда-то из подсобки, и через несколько мгновений появляется девушка — примерно его возраста, — выходя из кухни.             Фиолетовые волосы появляются в поле зрения, подстриженные в короткое каре, уложенное в небрежные волны. И как только Изуку как следует разглядывает её, чувство узнавания окатывает его, как порыв свежей воды.             — Джиро?             Она наклоняет голову, руки сжимают полотенце, брови нахмурены, когда она пытается вспомнить его лицо. Убрав прядь волос за ухо с пирсингом, она покусывает свою тоже проколотую нижнюю губу. Он не помнит, чтобы у неё был такой пирсинг в школе.             — Изуку? — в её тоне слышится искреннее удивление, будто она не ожидала увидеть призрака из старшей школы в этом кафе.             Не то чтобы они когда-либо были настоящими друзьями. Просто у них был общий музыкальный класс, и за эти годы они обменялись, возможно, парой слов.             И всё же.             — Вау, — она скрещивает руки на груди, изучая его. — Прошло...             — Семь лет, — заканчивает он за неё, чувствуя, как дискомфорт медленно подкрадывается, оседая под рёбрами, словно незваный гость.             Губы Джиро дёргаются, зубы сверкают в маленькой, но искренней улыбке. — Чёрт. Значит, ты всё ещё умеешь считать.             Глаза её смеются в уголках, без тени жалости, без неуверенной мягкости, без вынужденных соболезнований. И впервые с тех пор, как он ступил обратно в этот город, Изуку чувствует себя немного легче.             Потому что это приятно — реально, блядь, приятно — когда кто-то просто... относится к тебе как к человеку. Не как к ходячей трагедии. Не как к "бедному Изуку", у которого больна мать. Не как к тому, кому люди тихо похлопывают по плечу, бросая тот взгляд, тот отвратительный, сука, взгляд, который кричит: "Мне так жаль".             За последние семьдесят два часа он получил достаточно этого дерьма, чтобы хватило на целую, блядь, жизнь.             Вот что значит город, слишком маленький для секретов. Слухи распространяются как лесной пожар. Или как сорняки — нежеланные, прорастающие в каждую трещину, которые невозможно вырвать с корнем. Устойчивые ко всем видам гербицидов.             — Так что, — начинает она, и Изуку тут же напрягается, готовясь.             Надеясь — молясь, — чтобы первоначальное облегчение от этого разговора не было разрушено неизбежным:             Как ты?             Потому что он не может ответить на это. Честно. Не разбив что-то внутри себя или не солгав сквозь зубы.             Но Джиро просто подходит к кофемашине, включая её, и бросает на него взгляд через плечо. — Кофе?             Плечи Изуку опускаются. Совсем чуть-чуть. И он кивает. — Да. Это было бы здорово.             — Какие-нибудь особые пожелания?             — Нет, просто... обычный чёрный кофе.             Она усмехается, качая головой. — Как пожелаешь.             Она берёт одну из фарфоровых чашек, ставит её под машину, и как только знакомый гул и шипение заваривающегося эспрессо наполняет воздух, дверь распахивается.             Изуку инстинктивно поворачивает голову.             И вот оно. Его личное проклятие. Неизбежное, неминуемое последствие возвращения в этот город.             Багровые глаза встречаются с его, замирая на секунду. И Изуку проклинает ту судьбу маленького городка, которая решила снова и снова подвергать его этому дерьму.             Бакуго не заходит дальше. Не двигается. Просто стоит там, глотка сжимается, руки сжимаются по бокам, будто он не знает, что с ними делать.             А Изуку? Он не даёт ему шанса разобраться.             — Знаешь что? — говорит он, поворачиваясь обратно к Джиро, будто ничего не произошло. Будто воздух не изменился. — Я возьму с собой.             Джиро переводит взгляд между ними, слегка приподнимая брови, быстро улавливая суть. — Э-э... конечно.             Она не спрашивает. Просто тянется за стаканчиком на вынос.             И Изуку держит взгляд на её руках, на кофе, на чём угодно, только не на том, кто стоит у входа и смотрит на него так, будто он — то, что Бакуго никогда не ожидал увидеть дважды за одну жизнь.             Он быстро расплачивается, затем берёт стаканчик и направляется к выходу.             Бакуго всё ещё там.             Всё ещё смотрит.             Изуку пытается пройти мимо него, не бросая взгляда, не позволяя тяжести этих красных глаз, давящей на него, замедлить его шаг. Но затем рука Бакуго вылетает вперёд, хватая его за запястье.             И, чёрт возьми. Всё его тело будто пронзает электрическими разрядами. Будто кто-то поджёг его кожу и не собирается тушить в ближайшее время.             Его дыхание застревает в груди, пульс колотится за рёбрами, потому что нет никакой причины — ни одной, блядь, причины, — чтобы прикосновение Бакуго ощущалось именно так.             Словно что-то, что ждало своего часа. Словно то, от чего он убегал, то, чего он жаждал и боялся одновременно.             Он резко поднимает голову, сверлит Бакуго взглядом, и его выражение лица — это смесь раздражения, злости, напряжения. Но в основном?             В основном оно отчаянное.             Словно он говорит: "Я сделал, как ты сказал, я оставил тебя в покое, но теперь — теперь дай мне шанс. Выслушай меня".             И словно он слышит мысли Изуку, его губы приоткрываются.             — Де... — он обрывает себя, сжимает челюсть, качает головой. Поправляется. — Изуку, — то, как он это произносит, царапает что-то сырое внутри него. — Тебе не обязательно уходить–             — Отпусти меня, Бакуго, — это предупреждение.             Его пальцы сжимаются вокруг стаканчика с кофе, отчаянно ища что-то твёрдое, что-то реальное — что угодно, чтобы заглушить остаточное тепло, впившееся в его запястье там, где Бакуго касается его. Может быть, если бы он пролил кофе, обжёг себе кожу, это заменило бы один ожог другим. Может быть, тогда бы ему не казалось, что Бакуго всё ещё здесь.             Он быстро обводит взглядом кафе, сканируя, проверяя.             Убеждаясь, что никто не смотрит, убеждаясь, что никто не уловил напряжение, густо закручивающееся между ними, что никто не заметил, что что-то определённо не так.             Но никто не обращает внимания.             Никто не видит, как пальцы Бакуго колеблются на секунду, как его хватка слегка ослабевает — будто он не хочет отпускать.             Но он отпускает.             Потому что в этот раз Изуку не повторит дважды.             Последнее прикосновение его мозолистых пальцев к коже заставляет Изуку выбежать из кафе, его пульс колотится в горле, как сирена тревоги.             Он двигается — быстрыми, решительными шагами через дверь, к своей машине, куда угодно, только не сюда.             Тёмная горячая жидкость в его стаканчике плещется по краям, несколько капель разбрызгиваются по асфальту, когда он переходит улицу, резко поворачивая голову, чтобы проверить движение.             Но он слишком погружён в свои мысли.             Всё ещё чувствуя призрак хватки Бакуго на запястье, всё ещё слыша его голос, всё ещё ощущая вкус собственного разочарования на языке.             Поэтому он не видит человека перед собой. Не осознаёт, что вот-вот произойдёт, пока не становится слишком поздно.             Его плечо сильно сталкивается с чьим-то плечом, его хватка на стаканчике ослабевает. Кофе мгновенно проливается, разбрызгиваясь по чужой рубашке.             — Чёрт, — ругается Изуку одновременно с другим человеком.             — Мне так, блядь, жаль, — выпаливает он, уже протягивая руку за салфетками, которых у него нет, даже не глядя на того, в кого врезался, пока рыжие волосы не попадают в поле зрения, собранные банданой. Широкие плечи, знакомый силуэт.             — Мидория! — голос тёплый, удивлённый, такой, блин, знакомый, что у него почти перехватывает дыхание.             Киришима Эйджиро широко улыбается, несмотря на то, что его рубашка сейчас пропитана горячим кофе. Это та же улыбка, что у него всегда была, та, которая даже тогда, бывало, успокаивала Изуку.             Боже.             Что это за чёртова, незваная школьная встреча сегодня?             — Киришима, — Изуку моргает, всё ещё глядя на пятно на белой рубашке — только, присмотревшись, она не такая белая, какой должна быть.             На ней есть и другие пятна, более тёмные, размазанные полосами, возможно, масло или смазка, смешивающиеся со свежими пятнами от кофе Изуку. А в сочетании с комбинезоном, верхняя часть которого завязана вокруг талии, ясно, что Киришима, вероятно, уже смирился с тем, что ему никогда не носить чистую рубашку.             — Я бы предложил оплатить химчистку, — говорит Изуку, с каменным лицом, неопределённо указывая на беспорядок, который он только что устроил. — Но, думаю, пятно от кофе — самая меньшая из проблем твоей рубашки.             Киришима смотрит на себя, моргает один раз, а затем разражается звонким смехом, потирая затылок.             — Д-да, наверное, ты прав, — ухмыляется он, совершенно не обеспокоенный. — Работа в гараже означает, что можно забыть о надежде иметь гардероб без пятен. Ты бы видел мою кучу грязного белья. Это место преступления.             — Могу представить.             Секунды тишины растягиваются между ними, как резинка, пока Киришима не заставляет её лопнуть.             — Чувак, прошло столько времени, — он качает головой в неверии, разглядывая Изуку так, будто перепроверяет, настоящий ли он. — По слухам, ты теперь успешный строитель, живёшь шикарной жизнью в городе.             — А под "слухами" ты, наверное, имеешь в виду "мою маму", да? — пытается пошутить он, но как только слова слетают с его губ, Изуку жалеет о них. Потому что вот оно.             Эта быстрая, мелькнувшая тень печали в глазах Киришимы. Этот слишком знакомый взгляд, тот самый, которого Изуку пытался избегать с тех пор, как вернулся.             И вот так просто он даёт Киришиме возможность.             — Как она?             Ком в горле возвращается мгновенно, тяжёлый и неподвижный. Как и тошнота, бурлящая глубоко в животе, из-за которой его кофе — или то, что от него осталось — вдруг кажется плохой идеей.             — Она держится, — это всё, что он может выдавить.             Киришима кивает, сжимая губы на секунду. — Это... приятно слышать, чувак.             И Изуку ненавидит это. Ненавидит тяжесть в голосе Киришимы, это колебание, эту осторожность, с которой он говорит. Как и все остальные. Будто они уже скорбят по человеку, который всё ещё здесь. Будто они уже решили, чем это закончится.             А Изуку отказывается делать то же самое.             — Значит, ты вернулся сюда на время? — Киришима совершенно не обращает внимания на то, что Изуку только что пролил на него половину своего кофе, вместо этого он углубляется в то, что должно быть нормальным разговором.             Тем, который имеет смысл, учитывая, сколько времени прошло. Но Изуку? Он не особенно заинтересован. Не потому, что он не хочет говорить с Киришимой. А потому что, на самом деле? Он всё ещё в бегах.             — Эй, дерьмоволосый, что ты де–             Да. Именно от этого.             И вот так просто Изуку начинает двигаться.             Даже не дожидаясь ответа Киришимы, не давая Бакуго ни единой чёртовой секунды, чтобы снова выкинуть этот трюк.             — Был рад тебя видеть, Киришима. Прости за рубашку, — это поспешно, отрывисто, едва ли похоже на прощание, когда он направляется прямо к своей машине, вцепляясь в дверную ручку, прежде чем его мозг успевает осознать происходящее.             Та сделка с доской для сёрфинга?             Ага, нет.             Он, наверное, скорее попытается вырезать её из коряги голыми руками, чем снова ступит в этот чёртов сёрф-шоп.                         🫧⋆｡˚﹏﹏𓇼𓂃⋆.˚𓂃 𓈒𓏸‏𖦹.             Вечеринки никогда не были коньком Изуку.             Он знает, что это часть школьного опыта, что это те ночи, которые люди вспоминают, те, которые они называют меняющими жизнь, или каким-то ещё дерьмом, которое люди говорят о выпускном классе.             Но его это никогда особо не интересовало.             Слишком много шума. Слишком много людей. Слишком много способов, которыми всё может пойти не так.             И всё же, его мама подумала, что ему будет полезно выйти куда-нибудь для разнообразия, и когда Тенья из естественно-научного класса упомянул, что тоже будет там, Изуку был достаточно глуп, чтобы согласиться. Обидно только, что его так называемый компаньон потерялся в толпе через двадцать минут после того, как они прибыли.             Потому что, как оказалось, вся грёбаная школа здесь.             И теперь Изуку стоит один, наблюдая, как языки пламени лижут небо, ярко светясь на фоне тёмного песка под его босыми ногами.             Огонь трещит, громко и живо, наполняя воздух густым запахом горящего коряжника, пива и соли.             Океан недалеко.             Волны разбиваются где-то за пределами света костра, ровно и ритмично, почти как далёкое напоминание о том, что есть путь отсюда. Что он мог бы просто исчезнуть в ночи, направиться прямо к своей машине, оставить всё это позади.             И, честно говоря? Он рассматривает эту возможность.             Потому что он не вписывается в это. Никогда не вписывался. Никогда не будет.             Он аутсайдер, фрик, тот, кого люди по-настоящему не замечают, если только Бакуго не решает сделать его центром внимания ради развлечения.             А когда он не делает этого — он невидимка.             И это? Это, наверное, его любимая роль.             Никаких взглядов на него. Никаких ожиданий. Никакого ожидания следующего толчка, следующего оскорбления, следующего, блядь, напоминания о том, что он никогда не был одним из них.             Поэтому, пока вечеринка бурлит вокруг него, он стоит на краю, наблюдая.             Люди пьют, смеются, запутались в собственном мире. Мире, который кажется совершенно отличным от его собственного. И всё же таким знакомым.             Отсюда это почти выглядит нормально. Как тот школьный опыт, который у него должен был быть. Но это не его.             И тёплое пиво в его руке — то самое, которое Тенья вручил ему в начале вечера, — является тому доказательством. Потому что оно уже слишком долго лежит в его руке, нетронутое, кроме пары нерешительных глотков, которые ему не следовало делать в первую очередь, так как он за рулём.             Это просто ещё одно напоминание о том, как долго он стоит здесь, притворяясь.             И, боже, он, наверное, просто делает себя более заметным. Наверное, выглядит ещё более жутко, сканируя вечеринку, будто проводит инвентаризацию, а не участвует в ней.             Отлично.             Всё это бессмысленно.             Но он всё равно продолжает наблюдать.             Наблюдает за разрозненными группами подростков, за тем, как свет костра отбрасывает мерцающие тени на их фигуры, вытягивая их длинными и искажёнными.             Оранжевое свечение делает пляж более жутким, чем ему хочется признавать, контраст между светом и тьмой почти тревожный.             Изуку любит пляж, когда он тихий.             Когда он один под одеялом звёзд, когда солёная вода успокаивающе касается его лодыжек, когда вместо смеха звучит далёкая колыбельная волн.             Но даже со всем этим знанием он не может заставить себя уйти. И это заставляет его ненавидеть себя ещё больше.             Потому что он как глупая Земля, вращающаяся вокруг Солнца, притянутая к нему, хотя знает, что так нельзя. Хотя знает, что обожжётся, если подойдёт слишком близко.             И даже океан не сможет затушить этот огонь.             — Бакуго!             Пронзительный визг прорезает воздух, разрушая мыслительный процесс Изуку. Он моргает, понимая, что уставился на песок, будто там были ответы. Когда он поднимает глаза, он видит их.             Очако, капитан команды поддержки, смеётся, когда Бакуго поднимает её над землёй.             — Я тебя предупреждаю, — говорит она, но её широкая яркая улыбка даёт понять, что она лишь наполовину серьёзна. Ей это нравится. Эта маленькая игра, в которую Бакуго играет с ней, то, как он без усилий поднимает её маленькую фигурку на плечо, будто она ничего не весит, и бежит прямо к волнам.             Изуку наблюдает, не двигаясь, как Бакуго не останавливается, пока они не оказываются по пояс в воде.             Только тогда он опускает её, отпуская как раз вовремя, чтобы следующая волна обрушилась на неё, намочив её полностью.             Очако снова взвизгивает, хихикая, шлёпая его по руке, когда она спотыкается в прибое.             И Бакуго — он тоже смеётся.             Не тем резким, жестоким смехом, который Изуку помнит по годам, проведённым на другом конце этого смеха. Не тем, от которого у него скручивало живот от страха, от которого горело лицо, от которого грудь сжималась от чего-то уродливого и отвратительного.             Но также что-то тёплое. Что-то полное надежды.             Нет.             Этот смех глубокий, тёплый, незащищённый так, как Бакуго редко позволяет себе быть.             И живот Изуку скручивает, когда он видит, как они вместе выходят из воды.             Они уже по другую сторону костра, всё ещё мокрые, всё ещё смеющиеся, когда Бакуго внезапно замечает его.             И тогда уже не костер согревает кожу Изуку.             Не тогда, когда эти красные глаза могли бы соперничать с самым горячим огнём, известным человечеству. Не тогда, когда их интенсивность пригвождает его к месту, блокируя, как сила гравитации, слишком сильная, чтобы бороться.             Изуку знает, что должен отвести взгляд. Знает, что не должен позволять себе попадаться в это.             Не должен позволять себе теряться в багровом цвете, который так много раз обжигал его. Не должен позволять себе стоять там, как грёбаный идиот, с сердцем, колотящимся о рёбра, совершенно забыв, как дышать.             Потому что всё в нём — каждый взгляд, каждое присутствие, каждый момент простого существования — было провокацией для Бакуго уже много лет. Было поводом для войны.             Но всё равно он не может. Всё равно он смотрит.             И Бакуго — он смотрит в ответ.             Даже когда Очако обвивает руками его шею, возвращая его в настоящий момент, в игру, в которую они играют, он уделяет ей лишь долю секунды своего внимания. Ровно столько, чтобы она подумала, что поцелуй будет лучшим способом закончить то, что они делают.             И когда она наклоняется, Бакуго целует её в ответ.             Но в ту секунду, когда его губы встречаются с её — его глаза снова на Изуку.             Медленно открываясь, никогда не отводя взгляда.             Даже когда руки Очако запутываются в его мокрых светлых волосах, пальцы перебирают пряди, будто она заявляет на него права. Даже когда вся эта сцена должна быть чем-то интенсивным, чем-то, в чём Бакуго должен теряться.             Он выглядит совершенно безразличным. Будто это ничего не значит.             И вдруг — этот момент становится интимным.             Не между Бакуго и Очако.             Нет.             Между Бакуго и Изуку.             Давящая атмосфера оседает в воздухе, густая и невыносимая, удушающая, но не из-за дыма от костра. А из-за того, что Бакуго теперь устраивает шоу.             Для него. Только для него.             Потому что он не перестаёт смотреть.             Даже когда его руки бродят по телу Очако. Даже когда он сжимает её задницу, притягивая к себе, и его язык явно проникает в её рот — он продолжает смотреть на Изуку.             И никто вокруг них этого не замечает. Никто не видит, как взгляд Бакуго не колеблется. Никто не чувствует невыносимого жжения, лижущего кожу Изуку, растущего, скручивающегося, сжимающего его рёбра, как тиски.             Это слишком много.             Слишком, блядь, много.             Проходит ещё одна секунда, растягиваясь в вечность, пока Изуку наконец не отрывает взгляд, сердце колотится, кожа горит, мысли мчатся. Он бросает свой стаканчик в песок, едва заботясь о том, куда он упадёт, и двигается.             Не думает — просто двигается.             Прямо по деревянной дорожке, мимо камней, к своей машине, где воздух легче, где Бакуго нет. Где он может дышать.             Его пальцы уже роются в кармане, доставая ключи, отпирая машину, хватая ручку водительской двери, когда сильная рука хватает его за плечо.             Резкий рывок разворачивает его, его спина с глухим стуком ударяется о дверь. Машина его матери слегка трясётся от удара.             Красные глаза Бакуго сверлят его — острые, горящие, всего в нескольких сантиметрах от его лица. Жар. Алкоголь. Запах дыма, прилипший к его одежде.             — Отпусти меня, — выдавливает Изуку сквозь шок.             Но Бакуго игнорирует это.             Полностью.             — Какого хуя, Деку?!             Дыхание Изуку перехватывает, пульс переходит в сверхскоростной режим. Он прижат, его спина прижата к холодному металлу, но его тело горит. И у него нет слов, что всегда приводит Бакуго в ещё большую ярость.             — Перестань смотреть на меня так и скажи мне, какого хуя это было там? — его голос низкий, грубый, требовательный.             Будто он имеет право спрашивать.             Будто Изуку здесь играет в игры.             Будто это не он последовал за ним сюда, прижал к машине и теперь ждёт ответа, которого у Изуку даже нет.             Дыхание Изуку неровное, дрожащее, но не от страха — от чистого неверия. Потому что о чём, чёрт возьми, вообще спрашивает Бакуго?             — О чём ты говоришь? — выдавливает Изуку, сужая глаза, не двигаясь. Даже не пытаясь выбраться из этой ситуации.             Но Бакуго не сдвигается с места.             — Не притворяйся дураком, Деку, — его руки сжимаются там, где они упираются в машину, загоняя Изуку в угол. — Ты отлично знаешь, что я, блядь, имею в виду.             Пульс Изуку колотится о рёбра. Его разум лихорадочно ищет логику, что-то, что имело бы смысл, но ничего из этого, сука, не имеет.             — Не знаю, — рявкает он, сверля взглядом, разочарование закипает, соответствуя жару, прижимающемуся к нему. — Я не знаю, о чём ты говоришь, потому что я ничего не делал. А теперь. Отпусти. Меня.             Это — это заставляет Бакуго рассмеяться.             Короткий, безрадостный, сбивчивый звук, которому здесь не место. От которого у Изуку скручивает живот так, что ему кажется, будто несколько глотков пива найдут выход из его организма не через печень.             — Ничего не делал? — повторяет Бакуго насмешливо, и вдруг он оказывается ещё ближе, лоб почти касается лба Изуку. — Тогда какого хуя ты не мог отвести взгляд, урод?             Изуку замирает. Вот в чём дело?             — Что–             — Ты стоял там, просто стоял и смотрел на меня, как– как... — он обрывает себя, резко выдыхая, глаза опасно сверкают, полностью обезумев.             Пальцы Изуку сжимаются в кулаки по бокам. — Это ты смотрел на меня, Кацуки! Ты был тем, кто– кто–             Слова замирают на его языке, потому что остальное — слишком много. Слишком унизительно, чтобы произносить вслух.             Это ты целовал её, глядя на меня.             Это ты превратил это во что-то другое.             — Почему ты всегда должен всё разрушать?! — голос Бакуго срывается. Его рука с силой ударяет по машине рядом с головой Изуку, громко, внезапно, заставляя Изуку вздрогнуть. — Почему, Деку?! Скажи мне, какого хуя?!             Изуку не знает ответа. Он даже не знает, о чём спрашивает Бакуго.             Почему всё между ними закрутилось так сильно, так быстро? Почему всё развалилось?             Может быть — может быть, это была вина Изуку.             За то, что он неправильно истолковал знаки тогда. Пять лет назад. На утёсах. После того как они часами занимались сёрфингом, солнце клонилось к закату, соль высыхала на их коже. После того как Бакуго посмотрел на него так, будто тоже этого хотел. Будто он хотел этого так же сильно, как Изуку жаждал этого.             Изуку качает головой. Пытаясь стряхнуть воспоминание.             Потому что это был тот самый момент. Момент, когда всё сдвинулось, треснуло, разлетелось на части. Как айсберг в океане. И они были кораблём, несущимся к нему, слишком быстро, чтобы остановиться.             Обречённые врезаться. Обречённые утонуть.             Потому что некоторые вещи не просто смываются. Они опускаются на самое дно.             Молчание Изуку ломает что-то в Бакуго. — Скажи, блядь, что-нибудь!             Голос Бакуго хриплый, почти отчаянный. Он хватает его. Кулаки впиваются в рубашку Изуку, дыхание тяжёлое, горячее, частое.             Что-то мелькает на его лице. Что-то нечитаемое, совершенно безумное, безрассудное.             И прежде чем Изуку успевает осознать, что происходит — Бакуго целует его.             Это не нежно. Не неуверенно, не осторожно.             Это быстро, беспорядочно, больше силы, чем контроля.             Будто он сражается одновременно с Изуку и с самим собой.             Будто пытается доказать что-то, чего ни один из них не понимает.             Разум Изуку пустеет.             Его руки сжимаются в кулаки на груди Бакуго, дыхание перехватывает, когда жар пронзает его.             Потому что этого не должно было случиться. Не снова. Не после того, как прошлый раз обернулся такой катастрофой, что Изуку до сих пор пожинает плоды спустя годы.             Не после всего, что последовало за этим. Не после насмешек, толчков, синяков, которые Бакуго оставлял не только на его коже.             Это должно было быть ошибкой. Это должен был быть момент, когда он остановит это.             Но, Боже, помоги ему — он не отталкивает его.             Вместо этого он притягивает его ближе.             И это ломает что-то настежь. Словно шлюзы многолетних толканий и притяжений друг к другу — они наконец открыты. И вода врывается внутрь, утягивая их на дно.             Бакуго издаёт звук против его губ, что-то гортанное, что-то похожее на разочарование и облегчение, переплетённые вместе. Будто он не ожидал, что Изуку сдастся. Как будто он одновременно и надеялся на это, и нет.             И затем это становится месиво из жара и рук, из губ, встречающихся со слишком большой силой, слишком большим отчаянием. Изуку вдыхает воздух в поцелуй, и Бакуго пользуется этим, зубы царапают его нижнюю губу, прежде чем его язык проникает внутрь, требуя, заявляя права, безрассудно.             Это слишком много. Этого недостаточно. Это всё, что Изуку говорил себе, что не захочет снова.             Но он грёбаный лжец.             Его руки вцепляются в рубашку Бакуго, притягивая его ближе, нуждаясь в чём-то твёрдом, в чём-то реальном.             Потому что он знает, что это мимолётно. Мимолётно, как лето. Мимолётно, как идеальная волна, как та, которую ты ждёшь, которая нарастает и нарастает, только чтобы разбиться раньше, чем ты успеешь её поймать. Мимолётно, как погружение в идеальную бирюзовую воду, потому что в какой-то момент тебе нужно разорвать поверхность, чтобы вдохнуть.             Но сейчас — сейчас Изуку не выныривает за воздухом.             Он не думает.             Он не задаётся вопросами.             Он просто берёт.             Когда он касается языком языка Бакуго, он не думает о том, что этот язык только что был в чужом рту. Он не думает о том, где эти руки были всего несколько минут назад. Он просто целует его глубже, сильнее, тонет в этом.             Во вкусе пива и сухой соли от океанской воды, высохшей на коже Бакуго. В том, как Бакуго прижимается к нему, твёрдый и горячий, будто ему это нужно так же сильно, как и Изуку.             Будто он голоден до того, с чем продолжает бороться. Будто он борется с самим собой больше, чем когда-либо боролся с Изуку.             И, Боже, это опьяняет.             То, как Бакуго сжимает его, будто хочет оставить синяки на память. То, как его пальцы впиваются в талию Изуку, его грудь теперь сильно прижимается к груди Изуку, стирая всё пространство между ними.             Но когда мягкое "Каччан" срывается с губ Изуку в крошечное пространство между их губами, когда они делают лишь короткую паузу, чтобы перевести дыхание, Бакуго вздрагивает.             Его хватка ослабевает, совсем чуть-чуть.             И внезапно что-то меняется.             Его руки расслабляются.             Его дыхание сбивается.             И он отстраняется.             Словно что-то в нём щёлкнуло обратно. Как будто его мозг наконец догнал то, что делало его тело.             Изуку остаётся задыхаться, грудь вздымается и опускается, спина всё ещё прижата к джипу.             И Бакуго смотрит на него так, будто он только что совершил самую ужасную ошибку в своей жизни.             Снова.