Never Meant To

Две души, захваченные притяжением друг друга, словно прилив и берег — вечно возвращающиеся, вечно отступающие.

            Звук падающей на пол отвёртки — помимо тихого гула песни «Everlong» группы Foo Fighters — единственный звук, заполняющий напряжённую, удушающую тишину между ними.             В горле Бакуго пересыхает. Его пульс бьётся так сильно, что заглушает сам себя, шум в ушах нарастает, как волны, разбивающиеся о скалы.             Он знал, что Изуку будет в городе. Конечно, знал.             Слухи в Бухте Сибрайт распространяются быстро, и когда разнеслась весть, что Инко Мидорию госпитализировали, Бакуго знал, что это лишь вопрос времени, когда потерянный сын вернётся домой.             Но знать и видеть — это две разные, сука, вещи.             Он не был готов к этому. Ни сейчас не был готов видеть Изуку здесь, стоящим в его блядском магазине сёрфинга.             Всё, что он может, — это моргнуть.             Даже когда Изуку направляется к прилавку с уверенностью, которая исходит от него чистыми, приливными волнами — каждое его движение слишком плавное, слишком собранное. Словно это никак его не касается.             Словно Бакуго не стоит даже ряби.             Взгляд Бакуго скользит по нему, прежде чем он успевает себя остановить. Мимо свободных карго-шорт Изуку, которые заканчиваются чуть выше колен, открывая намёк на татуировку, обвивающую его левую ногу, спускающуюся к икре.             Сломанный якорь.             Разломанный у основания, края зубчатые, фрагментированные, но не стёртые. Морские водоросли вплетаются в осколки, закручиваясь плотно, словно пытаясь вернуть то, что осталось, утягивая обратно в глубину. Будто сам океан отказывается позволить обломкам уплыть слишком далеко.             Бакуго не знает, почему это сжимает его грудь. Не знает, почему он не может, блядь, отвести взгляд.             Это всего лишь татуировка.             Просто чернила.             Но это кажется чем-то бóльшим. Словно это что-то значит, что он должен понять — что-то очевидное, написанное прямо на коже Изуку, — а он не может. Именно это и гложет его изнутри. Потому что все эти годы он думал, что знает Изуку лучше всех, а на самом деле никогда не знал.             И хуже того — нечем гордиться в том, что он знал. Он извратил это. Использовал как оружие. Держал каждый клочок доверия Изуку, как лезвие, и оттачивал его о собственные комплексы. Резал им снова и снова, прикрывая свои же проблемы, загонял его в угол, душил до тех пор, пока не оставалось места, чтобы, блядь, дышать.             Все эти годы.             Но это не тот Деку, которого он травил. Не тот, которого он вскрыл и назвал это закалкой. Этого... он едва узнаёт. Бакуго нихуя не знает об этой версии Изуку, и осознание опускается в его живот, как холодное железо, и остаётся там.             Его пальцы дёргаются по бокам, какой-то глупый, похороненный инстинкт хочет протянуть руку. Провести по сломанным линиям, по водорослям, обвивающим их.             Спросить.             Но он не спросит.             Потому что он потерял это право давным-давно.             Поэтому вместо этого его взгляд снова поднимается вверх, отмечая всё остальное, что изменилось. А изменилось многое. Чернила — не единственное отличие.             Его волосы теперь длиннее, кудри завиваются на концах — возможно, от соли в воздухе, возможно, нет. Он тоже стал выше. По крайней мере, на пару сантиметров выше самого Бакуго, который и так ростом под два метра, и это раздражает без всякой, блядь, причины.             Он шире в плечах, тяжелее мышцами, но не теми, что даются легко. Похоже, они заработаны, выточены годами труда. Икры острые, плечи заполняют чёрную рубашку, словно она сшита на него.             Но это больше, чем физическое.             Он несёт что-то другое.             Излучая это.             Он больше не мягкий. Не в том смысле, в каком был раньше. Не в том, хрупком.             Лицо всё ещё знакомое — те же полные губы, те же веснушки, разбросанные по скулам, как солнечные пятна, — но всё остальное новое. Изменившееся.             Теперь он двигается так, будто земля под ним принадлежит ему. Будто ему не нужно разрешения, чтобы занимать пространство. Будто он точно знает, кто он, сука, такой, и ему плевать, что думают другие.             Он больше не пытается казаться меньше. Не так, как в старшей школе, когда Бакуго использовал каждую ебучую возможность, чтобы превратить его жизнь в ад. И он жалеет об этом. О каждой блядской секунде. Жалеет ещё сильнее с того дня, как Изуку покинул этот город, ни разу не оглянувшись.             И Бакуго заслужил это. Он, блядь, заслужил это.             Но сейчас, когда Изуку стоит прямо здесь — достаточно близко, чтобы дотронуться, — слишком много того, что он хочет сказать. Слова толпятся в горле, сбиваясь в тугой узел, душа его, прежде чем успевают прорваться сквозь зубы.             Поэтому, когда Изуку кладёт свои вещи на прилавок, ожидая–             Всё, что может выдавить из себя Бакуго, это: — Хэй.             Ёбаный рот.             Изуку приподнимает бровь. Вспышка на его лице быстра, но остра — скучающая, не впечатлённая, словно само существование Бакуго — это неудобство. Будто одно жалкое слово не стоило его времени.             Справедливо. Бакуго едва считает, что оно стоило его собственного, блядь, дыхания.             Но что, чёрт возьми, он ещё должен сказать?             Привет, давно не виделись.             Привет, ты выглядишь по-другому.             Привет, я превратил твою жизнь в ад, а теперь пробиваю твои покупки, притворяясь, что не жалею о каждой секунде.             Ага. Нет.             Ничто из этого никуда не приведёт.             Не с тем, как Изуку смотрит на него — холодно, нечитаемо, будто он уже решил, что это не стоит его времени.             Тот мальчик, которого Бакуго толкал, испытывал, загонял в угол, пока не оставалось воздуха, — того мальчика больше нет.             На его месте мужчина. Тот, кто стоит выше, шире, укоренён в себе. Тот, кто несёт в себе такую уверенность, которая говорит: "Я не буду терпеть твоё дерьмо. Не сейчас. Никогда больше".             И худшая часть?             Бакуго даже не хочет больше его задирать. Но Изуку не знает этого. Не видит этого.             С какой стати ему это видеть?             Тишина затягивается. Слишком долго. Достаточно долго, чтобы она стала кислой, с острыми краями неловкости.             Изуку не выглядит так, будто собирается сказать хоть слово. Просто моргает. Медленно. Словно даёт Бакуго последний шанс исправить ту херню, что вылетела у него изо рта. Ждёт доказательств, что ничего не изменилось, что Бакуго всё тот же мудак, каким был всегда.             Но Бакуго не даёт ему этого.             Потому что это невозможно исправить. Нельзя перемотать годы. Нельзя отменить то, что было сделано.             Поэтому вместо этого он опускает взгляд на прилавок. На кучу вещей, которые Изуку положил туда, будто это обычная покупка.             Банка воска. Ремонтный набор для доски. Винты для плавников.             Его руки дрожат.             Не из-за того, что перед ним, — а из-за того, что это значит. Потому что Изуку возвращается в воду. И одна только эта мысль посылает дрожь по его груди, что-то сжатое, неспокойное, от чего трудно дышать.             Потому что океан всегда был единственным, в чём они когда-либо сходились. Единственным местом, где они не кричали друг на друга, не испытывали границы, не были втянуты в бесконечный цикл токсичности.             Но это также место, где всё начало рушиться. Где Бакуго перестал пытаться понять и начал хотеть сломать его. Где он впервые понял, что Изуку был не просто соперником. Не просто раздражающим фактором. Не просто... другом.             Именно там он впервые уловил край чего-то другого. Чего-то, что он не мог назвать тогда — не осмеливался назвать. Чего-то, что чертовски напугало его.             Поэтому он сделал единственное, что умел.             За то, что заставил его осознать. За то, что стал тем единственным, что вынудило его встретиться с тем, к чему он был слишком труслив, чтобы признаться. За то, что был напоминанием обо всём, что он ненавидел в себе — как он никогда не был самим собой, как он лгал снова и снова, годами.             Вода связывала их долгое время. Но она же и утопила их.             Он тяжело сглатывает, давясь тяжестью в груди, и заставляет себя опустить взгляд на прилавок. Его пальцы двигаются на автомате, сканируя товары, в то время как он пытается выдавить из себя голос, который не хочет выходить.             — Не знал, что ты всё ещё сёрфишь.             Гениально. Отличное начало разговора, Бакуго. Реально, блядь, гладко.             Изуку не реагирует сразу. Просто достаёт бумажник, кладёт купюру на прилавок с лёгкостью человека, платящего незнакомцу. И именно так это и ощущается — будто Бакуго для него не больше чем продавец, пробивающий покупку.             Затем, наконец, ответ.             — Ты много чего обо мне не знаешь.             Ровно. Нейтрально. Фактично. Но почему-то это всё равно оседает тёплым и грубым в груди Бакуго — как виски, обжигающий горло, как конец летней ночи. Сладкий для кого угодно. Горький до чёртиков для него.             И он знает, он, блядь, знает, что заслуживает этого. Заслуживает худшего. Ему повезло, что Изуку вообще с ним разговаривает.             Потому что Изуку здесь не ради ностальгии. Он здесь, потому что его мать больна. А Бакуго? Он последний, блядь, человек, с которым Изуку должен иметь дело вдобавок ко всему этому. Просто ещё один призрак прошлого, стоящий перед ним как напоминание о каждой причине, по которой он покинул Сибрайт.             Так что, чёрт возьми, он должен сказать на это?             — Слушай, Изуку... — пытается он, но Изуку уже качает головой. Рука поднимается, ладонь впереди–             Останавливая его.             Словно он знает, что последует дальше. Словно он уже слышал всё это в голове тысячу раз и решил, что ему наплевать.             — Я остановлю тебя прямо здесь, — его голос ровный. Твёрдый. Непоколебимый. — Мы не будем этого делать.             Он неопределённо жестикулирует между ними резким взмахом запястья, словно говоря: что бы это ни было, он убивает это на корню, прежде чем оно начнётся.             — Мы не будем делать это — когда ты извиняешься, а я отпускаю, потому что годы прошли, раны превратились в шрамы, и я должен верить, что это то же самое, что и исцеление.             Зелёные глаза, которые раньше были яркими и открытыми — полными того, чего Бакуго никогда не заслуживал, — теперь пригвождают его к месту. Холодные. Острые. Непрощающие.             — Потому что вот в чём дело, Каччан–             Прозвище режет, как лезвие, с ядовитым наконечником, оружие, выкованное из старой близости.             — Я не исцелился. Я не забыл. И я, чёрт возьми, не собираюсь тебя прощать.             Тишина обрушивается между ними, тяжелее, чем волны снаружи, тяжелее всего, к чему Бакуго мог бы быть готов.             И впервые в жизни он не знает, как дать отпор.             Потому что что тут можно сказать?             Изуку не поверил бы ему, если бы он протянул что-то жалкое и изношенное — я изменился. Я сожалею об этом. Я пытаюсь загладить вину. Даже если это, блядь, правда и было так годами.             — П-прости.             Эти слова едва проскальзывают сквозь зубы, прежде чем Изуку выдыхает через нос, качает головой и отворачивается. Словно он даже не может утруждать себя тем, чтобы слушать. Словно это жалкое начало не стоит того, чтобы его признавать.             Но затем его взгляд снова возвращается к Бакуго, острый, как стекло, рваный, как слова, которые вот-вот последуют. И внезапно Бакуго понимает, что сейчас истечёт кровью.             — Что, а?             Его голос резкий, опасный таким образом, которого Бакуго никогда раньше от него не слышал. Но он примет это. Будет стоять здесь, за своим прилавком, пригвождённый к месту, и, сука, примет это. Так же, как Изуку принимал это.             — Давай же, — его руки с силой прижимаются к прилавку — не сжатые в кулаки, не дрожащие, просто твёрдые, уверенные, излучающие то, что Бакуго может описать только как годы ярости, запертой на ключ. — Ты сожалеешь, что назвал меня пидором?             Бакуго вздрагивает.             — Любителем мальчиков? Говоря, что моя мать никогда по-настоящему не полюбит меня, потому что я — грех перед богом, которому она молится?             Он наклоняется, достаточно близко, чтобы Бакуго почувствовал жар, как уголёк, прижатый к коже. — Ты сожалеешь, что унижал меня перед своими друзьями при любой возможности? Подставлял мне подножку, чтобы я впечатывался лицом в плитку чаще, чем я могу, блядь, сосчитать?             Его голос срывается, совсем чуть-чуть, ровно настолько. Настолько, чтобы Бакуго почувствовал это, как удар кулаком в рёбра, как землю, разверзающуюся под ним, готовую поглотить его целиком.             — Я могу продолжать, Бакуго, — его имя выплюнуто, как яд. — Боже, я могу продолжать целые грёбаные дни.             И Бакуго знает — он знает. Каждый слог — это шрам, эхо. Часть Изуку, которую он вырезал и никогда не сможет вернуть.             — Так скажи мне, — выдыхает Изуку, голос его похож на затишье перед бурей, на волну, отступающую перед тем, как обрушиться. — За что именно ты извиняешься?             Эти слова вонзаются, как лезвие между рёбер.             Дыхание Бакуго застревает в горле, перехватывает, потому что нет ответа, ни одного, который отменил бы то, что он сделал. Нет в мире слов, которые стёрли бы годы, потраченные им на то, чтобы сломать Изуку.             И Изуку знает это.             Конечно, знает.             Вот почему он так смотрит — ждёт, бросает вызов, чтобы он сделал ещё хуже. И Бакуго, который всю жизнь искал драки только для того, чтобы доказать, что может победить, знает, что уже проиграл этот раунд.             Почти забавно, в каком-то извращённом смысле, как их роли поменялись. Изуку стоит твёрдо, наблюдает, ждёт чего-то, чего не случится — точно так же, как Бакуго когда-то ждал, что он даст сдачи. Чтобы он хоть что-то сделал. Чтобы дать ему повод продолжать.             Теперь Бакуко зажат в углу. Тот, кому нечего сказать. Ничего, что было бы достаточно. Он сглатывает, сжимает челюсть и выдавливает единственное, что хотя бы приближается к правде: — За всё.             Этого недостаточно. И близко нет.             Изуку смеётся. Не так, как раньше, когда Бакуго преследовал этот смех, чтобы раздавить его. Смех резкий и сухой, звук с вырезанным из него теплом. Он помнит, как когда-то ему нравился смех Изуку — он питался им, а затем искажал его, пока тот не становился маленьким и хрупким под его пятой.             Это не беззаботный смех. Не бессмысленный.             Нет, этот смех точен. Он направлен прямо в горло. И Бакуго позволяет ему ударить. Позволяет себя разорвать.             — Да? — усмехается Изуку. — Ты сожалеешь обо всём?             Его руки отрываются от стойки, он скрещивает их на груди, слегка наклоняя голову. Словно он собирается посмотреть, как Бакуго закапывает себя сам. Словно он даёт ему верёвку, чтобы тот повесился. — Скажи мне, Бакуго, ты вообще помнишь, что значит "всё"?             Он помнит.             Каждую. Грёбаную. Деталь.             Каждый толчок. Каждое оскорбление. Каждый раз, когда он заставлял Изуку чувствовать себя ничтожеством.             — Нет острого ответа? — подкалывает Изуку. — Нечего сказать?             Он не ждёт ответа. Просто хватает пакет, засовывает туда воск и винты для плавников с чуть большей силой, чем нужно. — Сдачу оставь себе, — бормочет он, когда Бакуго всё ещё молчит.             И он должен позволить ему уйти. Должен позволить ему выйти без единого слова, не делая хуже. Но в том-то и дело — он никогда не знал, когда остановиться.             Не знал тогда. Не знает и сейчас.             — Ты просто хочешь оставить это незаконченным?             Изуку замирает.             Едва заметно. Но достаточно, чтобы Бакуго увидел, как его пальцы сжимаются вокруг пластикового пакета.             И всё же он не смотрит на него.             Просто медленно выдыхает, опуская голову вниз, сжимая челюсть, словно взвешивая что-то внутри себя, прежде чем снова заговорить.             — Ты не имеешь права называть это незаконченным, слышишь меня? — его голос не повышен, но бьёт сильнее крика. — Ты покончил с этим в ту секунду, когда заставил меня желать, чтобы я был кем-то другим.             У Бакуго переворачивается желудок.             Вот что он сделал, не так ли? Он не просто сделал Изуку несчастным. Он заставил его ненавидеть себя. Так, блядь, долго.             Изуку направляется к двери двумя резкими шагами. Она распахивается, впуская тёплый воздух, выталкивая искусственный холод магазина. Соль и песок врываются вместе с ветром, словно само море выносит его наружу.             — Я не нуждаюсь в твоей вине, — он даже не оборачивается. — Я не хочу твоей вины.             Ветер шевелится, касаясь его рубашки, поднимая пряди волос.             — Я не хочу с тобой разговаривать. Я не хочу тебя видеть.             И затем, наконец, наконец — он поворачивается. Ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. Те же зелёные глаза, которые он когда-то знал.             Только теперь они холоднее.             Отстранённее. Непрощающие.             — Так что сделай мне одолжение.             Пауза. Вдох. Последний, блядь, гвоздь в крышку гроба.             — Оставь меня, чёрт возьми, в покое.             И затем он уходит.                         🫧⋆｡˚﹏﹏𓇼𓂃⋆.˚𓂃 𓈒𓏸‏𖦹.             Солнце висит низко над водой, заливая всё золотом позднего дня, отчего океан кажется бесконечным, раскинувшимся, как открытая дорога. Волны сверкают, как битое стекло, движутся, неспокойны, никогда не замирают.             Бакуго вдавливает пятки в мокрый песок, руки опираются о доску, на которой он сидит, вода по пояс плещется о его голени и колени. Вода всё ещё тёплая, но не обжигающая, как в полдень августа, когда песок жжётся, а воздух дрожит от зноя.             За линией прибоя Изуку выгребает обратно.             Грудь прижата к его зелёно-белой доске, руки рассекают воду плавными, отточенными движениями. Его ноги взбивают воду, тело движется в такт приливу, поводок доски плотно обёрнут вокруг одной лодыжки.             Это выглядит легко.             Или, по крайней мере, Изуку заставляет это выглядеть именно так.             Но Бакуго знает лучше.             Он знает, сколько усилий это требует — как океан не просто впускает тебя, не просто даёт то, что ты хочешь.             Ты должен бороться за это или стать его частью.             Двигаться в такт с ним. Позволить ему вести, позволить ему тянуть тебя, словно он твой личный партнёр по танцу.             И Изуку? Он — второе.             Он не борется с приливом, не заставляет его — он слушает его, движется в такт, позволяет ему нести себя, словно это вторая натура. Не так, как Бакуго.             Бакуго из тех парней, которые берут, которые требуют, которые отказываются позволять чему-либо указывать им, что делать.             Океан не пугает его, но он, чёрт возьми, и не приветствует его.             Потому что он борется с ним. Всегда боролся. Всегда будет. Так же, как он борется с самим собой во многих отношениях. Но это уже другая история.             Возможно, поэтому он никогда не будет выглядеть единым целым с доской и водой. И, возможно, именно поэтому Изуку выглядит именно так.             — Эй, Деку, шевелись, блядь! — кричит Бакуго, закатывая глаза. — Прилив сменится раньше, чем твоя задница доберётся обратно.             Это глупая насмешка.             Потому что Бакуго уже знает, что Изуку рассчитает всё идеально. Знает, что он поймает следующую волну в точный момент, как всегда.             Изуку поворачивается ровно настолько, чтобы бросить на него ухмылку, веснушки ярко выделяются на загорелых щеках, вода стекает с волос. И вот оно снова. Это странное, тревожное чувство в груди Бакуго. То, что начало пробираться несколько месяцев назад. То, что становится сильнее, запутаннее, труднее игнорировать, чем больше времени он проводит с ним. Изуку выглядит... завораживающе в этом свете — с солнцем, садящимся за его спиной, превращающим воду в золото, окутывающим мягким сиянием его кудри.             Почти как нимб.             Как что-то святое.             И, блядь, это странная мысль.             — Не все из нас делают это принудительно, Каччан! — кричит Изуку, задыхаясь, улыбаясь так, будто это лучшее место на земле. И, в каком-то смысле, так оно и есть. — Представь это как искусство! Вода — это чистый холст, а ты рисуешь на нём линии своей доской.             Бакуго фыркает, резко, отрывисто. Конечно, Изуку будет видеть это именно так.             Так по-его.             Всегда видящий смысл в том, в чём он не нужен. Всегда делающий вещи больше, глубже, такими, какими они не должны быть. Но Бакуго не спорит.             Не говорит ему, насколько глупо это звучит. Потому что по какой-то причине, когда Изуку говорит это, это почти обретает смысл.             — Просто поторопись, задрот.             Изуку смеётся, прерывисто и легко, и по какой-то причине это только загоняет это странное чувство глубже в грудь Бакуго.             В конце концов Изуку добирается до линии прибоя, сидя верхом на доске, стряхивая воду с кудрей и наблюдая за накатывающими волнами.             Ожидая. Высчитывая время.             Бакуго видит это — как его тело слегка меняет положение в ритме океана, как он чувствует его, высматривая нужную волну.             Затем — вот она.             Чистая, закручивающаяся вправо волна, только начинающая изгибаться.             Изуку не колеблется. Он плавно разворачивается, ложится животом на доску и начинает энергично грести.             Бакуго наблюдает, как он выбирает угол, держась чуть впереди пика, ловя момент в идеальную секунду.             Затем, как только волна начинает поднимать его. Он вскакивает. Без усилий.             Ноги встают ровно, тело низко, вес идеально распределён.             И затем он начинает резать.             Меняя стойку, врезаясь в волну с точностью, позволяя канту доски держать контроль, пока он скользит по её поверхности.             Брызги взлетают за ним, когда он наклоняется, регулируя скорость, читая воду, словно любимую книгу.             Бакуго наблюдает молча. Потому что это, сука, идеально.             То, как движется Изуку — плавно, остро, инстинктивно.             Он проходит волну до самого берега, оседлав её плечо, прежде чем она схлопывается, в последнюю секунду поднимает доску и с плеском падает обратно в воду.             Когда он выныривает, смеясь, с сияющими глазами, проводя рукой по волосам, Бакуго цокает языком и отворачивается.             — Хвастун.             Изуку просто ухмыляется, стряхивая солёную воду с волос, когда перекидывает ногу обратно через доску и с лёгкостью гребёт к Бакуго. Его щёки раскраснелись, глаза сияют, кожа поцелована океаном и солнцем.             Словно это — этот момент, это чувство, это всё, блядь, лето — то, для чего он был создан.             То, что подходит ему лучше всего на свете.             — Я не хочу, чтобы лето заканчивалось, — признаётся Изуку, когда останавливается рядом с Бакуго, садясь на доску и свешивая ноги в воду.             Он смотрит на горизонт, на бескрайний океан, его вечное, неспокойное движение.             Словно это то, в чём он мог бы остаться навсегда.             Словно это дом.             Бакуго делал то же самое. Смотрел на воду, думая о следующей волне, об ощущении воска под кончиками пальцев.             Но сейчас?             Сейчас он смотрит на него.             — Да, это будет отстойно.             Он кивает в такт своим словам, но его внимание сосредоточено на чём-то совершенно другом. На одинокой капле солёной воды, стекающей по щеке Изуку, задерживающейся на его верхней губе. И на его языке, который стирает её быстрым, рассеянным движением.             Бакуго прочищает горло, резко отводя взгляд, когда Изуку замечает, что он смотрит. Его руки двигаются, чтобы поправить липучку на лодыжке, пальцы затягивают её чуть сильнее, чем нужно.             — Я хочу заниматься сёрфингом каждый день.             Бакуго фыркает. — Ты уже это делаешь, придурок.             Затем, просто потому что может, — он брызгает на него водой.             Изуку фыркает, смеясь, проводя рукой по волосам, чтобы стряхнуть воду. — Да, наверное, ты прав.             Он пожимает плечами, встряхивая руки, его глаза уже сканируют воду в поисках следующей хорошей волны. Затем, мягче: — Но это веселее, когда это похоже на...             Он не заканчивает сразу.             Просто продолжает смотреть на красно-оранжевый горизонт, на солнце, опускающееся всё ниже. — На это.             Бакуго не знает, что, чёрт возьми, это значит.             Но Изуку продолжает, словно придумывает объяснение на ходу.             — Когда мне не нужен гидрокостюм, чтобы не замёрзнуть до смерти, — его правая рука скользит по поверхности, кончики пальцев касаются воды, будто он рисует что-то, что видит только он. — Когда я чувствую это на каждой части своей голой кожи.             Блядь.             Что-то в груди Бакуго сжимается, сворачивается в тугой узел, готовый лопнуть. Что-то, отчего его пальцы дёргаются от глупого, импульсивного желания протянуть руку.             Прикоснуться.             Проверить, такая ли тёплая кожа Изуку, какой кажется — нагретая солнцем и гладкая от соли.             Но, блядь, ни за что.             Вместо этого он поднимает ещё больше воды, с силой отправляя брызги прямо в лицо задроту. Чтобы разрушить всё это, прежде чем оно успеет осесть.             — Ты всегда такой сентиментальный.             Изуку взвизгивает, смеясь и вытирая глаза, только чтобы в ответ плеснуть водой в него.             — Ты такой мудак, Каччан!             Бакуго прикрывает лицо рукой, хмурясь, но за этим нет настоящей злости. Он болтает ногами в воде, чувствуя, как песок иногда касается его пальцев ног, когда прилив меняется вокруг них.             Ему действительно нужно увести этот разговор подальше от всей этой глубокой херни.             От того, как Изуку говорит о своей голой коже.             Это чертовски отвлекает.             — Я так готов к старшей школе, — говорит он вместо этого, быстро меняя тему, прежде чем его мозг продолжит зацикливаться на предыдущей.             Хотя, если честно? Ему наплевать.             Изуку просто пожимает плечами. — Школа — отстой в любом случае.             И да. В каком-то смысле он прав.             — Некоторые девчонки милые, наверное, — это небрежно. Лениво. Просто что-то, брошенное в пространство между ними, не значащее ничего.             Или, может быть... нет. Может быть, Бакуго хочет реакции. Хочет увидеть, плевать ли Изуку.             Но Изуку просто продолжает смотреть на воду, проводя по ней пальцами, наблюдая, как она движется вместе с ним.             Его кожа, наверное, уже сморщилась.             А затем наступает тот сдвиг, которого он ждал.             Едва заметный. Почти неуловимый.             Но Бакуго замечает его сразу.             Изуку замолкает. И это не обычное молчание. Не то комфортное, усталое молчание, которое иногда окутывает их после долгого дня в волнах.             Нет.             Это что-то другое.             Это напряжённые плечи. Это слишком плотно сжатые губы. Это взгляд, прикованный к воде, будто она единственное, что удерживает его на плаву.             И Бакуго хочет копнуть глубже.             Почему?             Хуй его знает. Но это свербит его, царапает изнутри черепа.             Поэтому он наклоняет голову, внимательно глядя на Изуку. — Что это за рожа?             Изуку моргает, будто его застали врасплох. — Какая рожа?             — Та странная рожа, которую ты только что скорчил.             — Я не корчил рожу!             — Ещё как корчил.             Изуку проводит рукой по волосам, выдыхая, будто надеясь, что этот разговор просто уплывёт вместе с приливом. — Не знаю, — бормочет он, глядя на воду. — Наверное, я ещё не думал об этом.             Это... странно. Типа, реально странно.             У Изуку всегда есть ответ на всё.             Но сейчас? Сейчас он звучит просто неуютно.             И всё в Бакуго говорит ему оставить это. Забыть. Отпустить.             Но почему-то он не делает этого. Почему-то он хочет копнуть глубже, надавить, забраться под кожу Изуку так, как он всегда делает.             Он хмурится, брови сдвигаются, он толкает доску Изуку своей собственной. — Это глупо, — говорит он, хотя — блядь — это не так.             Это не так, и он знает, что это не так, потому что он тоже не интересуется ни одной из девушек.             Но дело не в этом.             — А как насчёт той девушки с физкультуры? — настаивает Бакуго, теперь внимательно наблюдая за ним. — С короткими волосами. Она вроде бы классная.             Губы Изуку сжимаются. Он пожимает плечами. — Наверное.             И это не настоящий ответ.             — Или та, с математики, — продолжает Бакуго, игнорируя то, как напрягаются плечи Изуку. — Которая всегда берёт у тебя конспекты. Ты же всё время с ней разговариваешь, да?             Изуку снова просто пожимает плечами, пристально глядя в воду, будто она вдруг стала самой интересной вещью в мире, и что-то странное застревает в животе Бакуго.             Это не раздражение. Не совсем. И это, чёрт возьми, точно не веселье.             Если бы ему пришлось дать этому имя — а он не даст, потому что это, блядь, глупо, — это почти похоже на... облегчение.             Облегчение от того, что Изуку ни одна из них не нравится. И это...             Да... что это, блядь, должно значить?