Двор-колодец

Андрей никогда не думал, что первый поцелуй может быть таким. В книгах писали про искры, про взрывы, про то, как земля уходит из-под ног. Но здесь не было ничего подобного. Здесь было просто — правильно. Он приблизился медленно, как будто подходил к краю обрыва. Миша не двигался, только смотрел, и в его взгляде не было ни торопливости, ни сомнения. Только ожидание. Спокойное, тёплое, бесконечно терпеливое. Их губы встретились. Сначала — лёгкое касание, вопрос. Андрей почувствовал, что Мишины губы чуть шершавые, обветренные, но мягкие. Пахло вином и чем-то сладким — может быть, печеньем, которое они съели часом раньше. Миша ответил. Не напористо, не страстно, а так, будто они делали это тысячу раз. Он приоткрыл рот, и Андрей скользнул языком внутрь, осторожно, пробуя. Вкус Миши оказался сложным: горечь табака, кислинка вина, тепло живого тела. Андрей запустил пальцы в Мишины волосы — те были мягче, чем казались, и падали сквозь пальцы шёлком. Поцелуй углубился. Миша прижал Андрея к стене, одной рукой обхватив за талию, другой — за затылок. Андрей выдохнул в его рот и услышал тихий стон. Или сам издал его — он уже не понимал. Они целовались долго. Так долго, что Андрей перестал чувствовать время. Только ощущения: жар тела через одежду, ритмичное дыхание, влажность на губах. Где-то на заднем плане работал холодильник — ровный гул, который Андрей раньше не замечал. С балкона доносился слабый запах сырости и табака, перемешанный с Мишиным парфюмом — дешёвым, резковатым, но почему-то уютным. Миша отстранился первым. Отклонился ровно настолько, чтобы видеть лицо Андрея. Глаза у него были тёмные, расширенные, зрачки почти заполнили радужку. — Ты как? — спросил Миша хрипло. Голос сел, словно он только что проснулся. — Я… — Андрей не мог подобрать слов. В голове шумело, колени дрожали, ладони вспотели. — Я хорошо. Очень хорошо. Миша усмехнулся, провёл большим пальцем по Андреевой скуле: — Это был первый поцелуй? Я имею в виду — у тебя с парнем? — Первый осознанный, — ответил Андрей. — Было кое-что раньше, но так — нет. Он не стал уточнять. Не хотелось рассказывать про того пьяного одногруппника, про мокрый поцелуй в подсобке, про чувство брезгливости, которое преследовало его потом неделю. Это было не здесь, не сейчас, не с этим человеком. Миша ничего не спросил. Только кивнул, будто понял без слов. — Тогда я рад, что это был я, — сказал он. Они снова поцеловались. Теперь смелее, увереннее. Андрей позволил себе то, чего боялся всегда: укусить Мишину нижнюю губу, совсем легонько, почти играя. Миша вздрогнул и притянул его ближе, запустил руки под футболку — просто положил ладони на голую спину, горячие, чуть влажные. Андрей выгнулся, и поцелуй стал глубже, требовательнее. Они целовались, пока у Андрея не заныли губы, а потом ещё немного. Миша отрывался, только чтобы перевести дыхание и тут же возвращался — к уголку губ, к подбородку, к шее. Андрей запрокинул голову, прислонившись затылком к стене, и смотрел в потолок, чувствуя, как Мишины губы спускаются ниже, к ключице. — Миша, — прошептал он. — Я сейчас упаду. Миша поднял голову, виновато улыбнулся: — Прости. Захотелось. — Не проси прощения, — Андрей взял его за руку. — Просто давай перейдём на кровать. Там мягче. Кровать была узкая, скрипучая, застеленная серым пледом. Андрей лёг на спину, Миша — рядом, на боку, подперев голову рукой. Смотрел сверху вниз, и в этом взгляде было столько нежности, что Андрей готов был расплакаться. — Ты красивый, — сказал Миша. — Ты знаешь? — Нет, — честно ответил Андрей. — И, наверное, не узнаю. Но тебе спасибо. — Ну так запомни. Ты красивый. И я хочу целовать тебя ещё миллион раз. Миша наклонился и поцеловал его в лоб, в переносицу, в уголки губ, в подбородок. Лёгкие, быстрые поцелуи, как капли дождя. Андрей закрыл глаза и позволил этому дождю идти. — Расскажи что-нибудь, — попросил Андрей шёпотом. — О чём? — О себе. О том, чего ты боишься. Миша замолчал. Андрей почувствовал, как его пальцы перестали гладить плечо, замерли. — Боюсь, — медленно сказал Миша, — что это не по-настоящему. Что я придумал тебя. Весь этот двор, дожди, кошку на карнизе. А завтра проснусь — и ты исчезнешь. Или я. — Я не исчезну, — ответил Андрей. — Я слишком ленивый, чтобы исчезать. Миша тихо засмеялся, прижался щекой к его груди. — Ты пахнешь красками, — сказал он. — И ещё чем-то деревянным. — Скипидар. — Точно. Я люблю этот запах. Они лежали, переплетя ноги. Миша поглаживал живот Андрея поверх футболки, Андрей — Мишины волосы. За окном снова начался дождь — сначала редкие капли, потом сплошная стена. Двор-колодец наполнился шумом, и этот шум был уютным, как одеяло. — А ты боишься? — спросил Миша, не поднимая головы. — Чего? — Всего. Жить, любить, чувствовать. Ты весь из себя такой… сжатый. Как будто боишься занять слишком много места. Андрей задумался. Он никогда не формулировал это словами, но Миша сказал точно. — Боюсь, — признался он. — Что если расслаблюсь, то всё развалится. Что я не имею права быть счастливым. Что кто-то придёт и скажет: «А ну-ка встань, это не твоё место». — Моё место всегда будет твоим, — сказал Миша. — Если ты, конечно, захочешь. Андрей не ответил. Он просто поцеловал Мишу в макушку и крепче обнял. Они целовались снова и снова, между разговорами. Один поцелуй перетекал в другой, не было ни начала, ни конца. Андрей впервые понял, что целоваться можно не только ртом — губами можно касаться века, виска, кончика носа. Миша отвечал тем же, и к утру они оба выглядели так, будто их пожевали и выплюнули — растрёпанные, с опухшими губами, счастливые. Где-то в пятом часу Андрей вышел на балкон, закутавшись в плед. Миша остался в комнате, но через минуту тоже вышел — без гитары, без сигареты, просто так. Встал рядом, оперся локтями на перила. — Смотри, — сказал Андрей, показывая вверх. — Дождь перестал. Над двором-колодцем, в узком пятачке неба, виднелось несколько звёзд. Не ярких, размытых — но они были. — Я их раньше здесь не замечал, — сказал Миша. — Потому что не смотрел, — ответил Андрей. Они постояли ещё немного. Миша обнял Андрея со спины, уткнулся носом ему в шею. Андрей положил руки поверх Мишиных и закрыл глаза. — Ты замёрз? — спросил Миша. — Немного. — Пошли в комнату. Вернулись, забрались под плед. Миша выключил торшер — в комнате стало совсем темно, только свет от окна падал на пол серыми прямоугольниками. — Спокойной ночи, — сказал Миша. — Не хочу спать, — ответил Андрей. — А что хочешь? — Просто лежать. Слушать, как ты дышишь. Миша ничего не сказал. Только придвинулся ближе, и Андрей почувствовал, как его дыхание выравнивается, становится глубже, медленнее. Миша засыпал. Андрей не двигался. Он гладил Мишу по плечу, по спине, по волосам — осторожно, чтобы не разбудить. В голове крутились обрывки мыслей, но ни одна не дотягивала до осознанной. Перед тем как провалиться в сон, Андрей подумал: «Можно я буду целовать тебя каждое утро?» — но не спросил. Испугался, что вслух это прозвучит глупо. Он уснул под утро, когда дождь закончился окончательно. Будильник не ставил — впереди было воскресенье, и впервые за долгое время он не хотел, чтобы выходные заканчивались. Когда Андрей открыл глаза, Миша уже не спал. Лежал на боку, смотрел на него. — Ты давно не спишь? — спросил Андрей, голосом с хрипотцой. — Часа два, — признался Миша. — Не мог отвести взгляд. Ты во сне смешно морщишь нос. — Неправда. — Правда. И ещё бормочешь что-то про краски. «Ультрамарин, не жми на кисть». Андрей зажмурился от стыда, а Миша засмеялся — тихо, чтобы не разбудить соседей. — Не бойся, — сказал он. — Мне нравится. Они поцеловались — утренними, сухими губами, пахнущими сном. — Завтрак? — предложил Андрей. — Завтрак, — согласился Миша. Но никто не встал. Они лежали, переплетённые, смотрели, как солнечный свет (солнце во дворе-колодце было событием) пробивается сквозь щели в шторах и ложится полосками на пол. — Миша, — сказал Андрей. — М? — Спасибо, что зашёл вчера. Со светом. Миша улыбнулся, понимая, что Андрей знает правду. — Всегда пожалуйста. У меня теперь всегда будет выключаться свет, когда захочется к тебе. Андрей не ответил. Он просто взял Мишу за руку и сжал — крепко, на грани боли. И Миша сжал в ответ.