Двор-колодец

Они лежали, переплетя пальцы, и никто не хотел разжимать руку первым. Солнце за окном поднялось выше, полоски света переместились со стены на кровать, а потом на пол. Где-то внизу бабушка уже покормила голубей и теперь ругалась с кем-то на скамейке — голос её был хорошо слышен в тишине двора-колодца. — Красивое утро, — сказал Миша. — Обычное, — ответил Андрей. — Но сегодня мне кажется, что оно красивое. — Потому что я здесь? — Потому что мы здесь. Миша повернул голову, посмотрел на Андрея. Взгляд был спокойным, тёплым, без тени вчерашней тревоги. — Ты как? — спросил Миша. — Хорошо, — ответил Андрей. — Немного боюсь. — Чего? — Что сейчас всё это закончится. Что ты встанешь и уйдёшь, и я останусь один. Миша сел на кровати, потянулся, хрустнув спиной. Посмотрел на Андрея серьёзно. — Я никуда не уйду, пока ты меня не попросишь. А если попросишь — я, наверное, всё равно не уйду. Буду сидеть на балконе и ждать, пока передумаешь. Андрей сел рядом, обхватил колени. — Ты говоришь такие вещи… — он не закончил, только покачал головой. Миша улыбнулся, взял его за руку. — Я серьёзно. Они посидели молча. Потом Миша сказал: — Я голоден. — Завтрак? — предложил Андрей. — Завтрак, — согласился Миша. Но никто не встал. Они остались сидеть на кровати, прислонившись друг к другу плечами. Солнце уже ушло с той стороны, и комната снова стала серой. — Если мы не встанем, завтрак не случится, — заметил Миша. — А если я не хочу вставать? — Тогда будем голодными. Но вместе. Андрей вздохнул и всё-таки поднялся. Натянул свои джинсы (Мишины, которые тот вчера снял и бросил на стул, были ему велики, свои он нашёл под кроватью). Прошёл в кухонный уголок. Яйца, хлеб, масло, помидоры. Андрей включил плиту, поставил сковороду. — Ты умеешь готовить? — крикнул Миша из комнаты. — Я умею жарить яйца. Этого достаточно. — Достаточно, — повторил Миша. Пока шипело масло, Андрей вдруг подумал: «Мы ведём себя как старая семейная пара. И это… это хорошо». Он улыбнулся своим мыслям и разбил яйца в сковороду. Яичница получилась обычной, даже скучной. Но когда он поставил тарелку на кровать (пришлось подстелить полотенце, чтобы не запачкать простыню), Миша сказал: — Выглядит отлично. — Врёшь. — Немного. Но я всё равно съем. Они ели с одной тарелки, вилками, иногда сталкиваясь. Андрей заметил, что Миша пододвигает ему лучшие куски — с хрустящим краешком. — Ты зачем это делаешь? — спросил Андрей. — Что? — Отдаёшь мне то, что вкуснее. — Привычка, — пожал плечами Миша. — Мне нравится, когда ты ешь. Андрей покраснел — в который раз за утро. Дожевал, отставил тарелку на пол. После завтрака Миша вышел на балкон покурить. Андрей последовал за ним — не потому, что хотел дышать дымом, а потому, что не хотел оставаться один. Они стояли рядом, опираясь на перила. Двор-колодец был влажным и серым, но дождь не шёл. Кошка Бабушка сидела на карнизе этажом ниже и смотрела на них с подозрением. — Скоро мне на репетицию, — сказал Миша. — В одиннадцать. — Успеем. — Успеем, — согласился Миша. Он докурил, потушил сигарету о перила, отбросил окурок в принесённую с собой банку. Повернулся к Андрею, взял его за обе руки. — Слушай, — сказал Миша. — Мне нужно кое-что сказать. Я вчера хотел, но не смог. И ночью хотел, но ты уже спал. А теперь если не скажу, то лопну. Андрей замер. Сердце колотилось где-то в горле. — Я люблю тебя, — сказал Миша. Просто, без пафоса, глядя прямо в глаза. — Не «ты мне нравишься», не «я влюблён». А именно люблю. Взросло. Осознанно. Я не знаю, как это случилось так быстро. Но это правда. У Андрея перехватило дыхание. Он смотрел на Мишу, на его серьёзное лицо, на чуть дрожащие губы — и не мог поверить, что это происходит с ним. — Ты уверен? — прошептал он. — Более чем, — ответил Миша. — Я не умею врать. Особенно в такие моменты. Андрей почувствовал, как к горлу подступил комок. Он сглотнул, моргнул, но слёзы не потекли — только глаза защипало. — Я не умею говорить красиво, — сказал он охрипшим голосом. — Не умею признаваться. У меня даже в школе с сочинениями было плохо. — Не надо красиво, — ответил Миша. — Надо честно. Андрей глубоко вздохнул. Встал прямо, посмотрел в глаза. Это было тяжело — легче было смотреть в потолок, в пол, куда угодно. Но он заставил себя. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Я никогда никому этого не говорил. Даже себе. Потому что боялся, что если скажу вслух, то это станет реальным, а реальное можно потерять. Но я больше не хочу бояться. Я люблю твой смех — тот самый, когда ты запрокидываешь голову. Я люблю твои руки, потому что они делают музыку. Я люблю, как ты морщишь нос, когда пьёшь горький кофе. Я люблю даже то, как ты храпишь по ночам. Хотя ты не храпишь, я придумал. Миша засмеялся — тихо, радостно, и в этом смехе не было ни капли грусти. Он потянул Андрея на себя, обнял, прижал так сильно, что затрещали рёбра. — Спасибо, — прошептал Миша в его плечо. — Спасибо, что не убежал. — Куда я убегу? — ответил Андрей. — Это моя комната. И ты стоишь у выхода. Они стояли на балконе, обнявшись, под серым небом. Кошка Бабушка фыркнула и ушла — видимо, ей надоела эта нежность. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака. Обычный двор-колодец, обычное утро. Но теперь в нём было что-то новое. Потом Миша сказал: — Мне правда пора. Репетиция. — Иди, — ответил Андрей. — Я никуда не денусь. — Обещаешь? — Обещаю. Миша поцеловал его — быстро, в уголок губ. Потом ещё раз, в лоб. Потом ещё — в кончик носа. — Я вернусь вечером, — сказал он. — Можно? — Можно. Они вернулись в комнату. Миша натянул кроссовки, забрал гитару из угла. Уже у двери обернулся: — Слушай. Я хочу, чтобы ты знал: я не требую от тебя ничего. Ни обязательств, ни планов на будущее. Просто будь со мной. Сегодня. Завтра. Столько, сколько получится. — А если я хочу обязательства? — спросил Андрей. — И планы? Миша удивлённо посмотрел на него: — Правда? — Правда. Я не знаю какие. Но я хочу, чтобы у нас было что-то… настоящее. Не «пока не надоест». Миша вернулся, поставил гитару на пол, взял Андрея за руку. — Хорошо, — сказал он. — Тогда будем придумывать планы. Вместе. Но сначала — репетиция. И вечером я приду с гитарой. Я написал песню. Про этот двор. И про тебя. — Про меня? — В основном про тебя. Миша ушёл. Андрей слышал, как хлопнула входная дверь, как шаги затихли на лестнице. Он остался один, всё ещё стоя на балконе. В руке была Мишина зажигалка — тот забыл её на перилах. Андрей повертел её в пальцах: дешёвая, пластмассовая, с трещиной на корпусе. Он улыбнулся и положил в карман. «Вернётся — отдам», — подумал он. Зайдя в комнату, Андрей сел за стол. Взял кисть, посмотрел на недописанный этюд — вид из окна, двор-колодец в сумерках. Краски высохли, рисунок выглядел мёртвым. Андрей выдавил свежие — ультрамарин, сиену жжёную, кадмий жёлтый. Начал заново. Он рисовал балкон: с перилами, треснутой плиткой, лужей в углу. А на перилах — чью-то руку. Тонкие пальцы, чуть сжатые. Возможно, курящую. Возможно, просто лежащую. Получалось лучше, чем обычно.