Двор-колодец

Андрей говорил долго. О том, как боялся, как ждал, как смотрел вниз с балкона и видел отсвет гирлянды. О том, что двор-колодец перестал быть тюрьмой и стал убежищем. О том, что он, кажется, впервые в жизни не хочет убегать. Голос его стал тише, слова медленнее — он устал, но не хотел останавливаться. Миша слушал, не перебивая. Лежал на плече у Андрея, иногда поглаживал его руку. Глаза у него были закрыты, но Андрей знал, что он не спит. Дождь кончился совсем. В комнате стало тихо — только голос Андрея, ровный и спокойный, и дыхание Миши, которое замедлялось, успокаивалось. — Ты засыпаешь? — спросил Андрей. — Нет, — ответил Миша. — Я просто запоминаю. Андрей замолчал. Миша открыл глаза, сел, потянулся к гитаре — но не взял её, только коснулся грифа, будто проверяя, что она всё ещё здесь. Потом посмотрел на Андрея. — Я хочу тебя, — сказал он просто. — Не только петь и целовать. Всё. Андрей почувствовал, как кровь прилила к щекам и ещё куда-то ниже. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, Миша мог услышать этот стук через футболку. — Только не здесь, на полу, — добавил Андрей, когда голос вернулся. — На кровати. — Давно пора, — усмехнулся Миша, поднимаясь. Андрей не успел ничего сказать — Миша шагнул к нему, взял за ворот футболки и потянул на себя. Поцелуй был совсем не таким, как раньше. Не нежным, не осторожным. Жадным. Голодным. Миша вцепился в его губы, впился языком, и Андрей застонал — громко, не стесняясь. Сейчас ему было всё равно, услышат ли соседи. Они пятились к кровати, путаясь в ногах, спотыкаясь о подушки на полу. Миша засмеялся в поцелуй, когда чуть не упал, но удержался, придержав Андрея за талию. Андрей тоже засмеялся — нервно, с надрывом. Это смешение смеха и желания было странным, но правильным. Миша толкнул Андрея на матрас, навис сверху, всё ещё целуя — шею, ключицы, плечо. Андрей выгнулся, хватая ртом воздух. Плед сполз на пол, но никто не обратил на это внимания. — Ты уверен? — спросил Миша, отрываясь на секунду. Его голос сел до хрипа, глаза потемнели. — Более чем, — ответил Андрей, повторяя свои же слова из прошлого раза. — А ты? — Я был уверен ещё в прачечной. Просто не знал, как сказать. Миша стащил с него футболку. Андрей помог, задрав руки. Потом Миша снял свою — через голову, быстро, небрежно, и они остались сидеть друг напротив друга на постели, голые по пояс, при свете торшера. Андрей смотрел на Мишу. Худой, но не тощий — мышцы перекатывались под кожей, на груди тёмные волоски, на животе — дорожка вниз. На левом предплечье была маленькая татуировка — скрипичный ключ, уже выцветший. Андрей дотронулся до неё пальцем. — Когда сделал? — В восемнадцать. В подвале у друга. Болело неделю. — Миша усмехнулся. — Дурак был. — Красиво, — сказал Андрей. И добавил: — Ты красивый. Миша удивлённо поднял брови: — Это ты говоришь? — Я. Миша наклонился и поцеловал Андрея в шрам на ребре — старый, от детского падения. Потом провёл языком ниже, к животу. Андрей вцепился в простыню. Руки Миши скользнули к ремню джинсов — расстегнули, стянули вместе с бельём. Андрей остался совершенно голым, и дрожь прошла по всему телу — не от холода. В комнате было тепло, даже душно, но он трясся, как в лихорадке. Миша отстранился, быстро снял остатки своей одежды и вернулся. Теперь они лежали рядом, кожа к коже, и Андрей чувствовал каждый сантиметр: жар бёдер, тяжесть возбуждения, Мишино дыхание на своей шее. Он положил ладонь на грудь Миши — сердце билось часто, почти в такт его собственному. — Я хочу тебя, — прошептал Миша. — Но если ты не готов — мы остановимся хоть сейчас. — Не останавливайся, — выдохнул Андрей. — Пожалуйста. У Миши в сумке — той самой, маленькой — нашлась упаковка лубриканта и презервативы. Андрей удивился, но не вопросом, а тем, что Миша вообще додумался это взять. «Я надеялся», — сказал Миша, и это прозвучало не как «я планировал секс», а как «я верил, что мы дойдём до того момента, когда сможем быть честными до конца». Миша начал готовить его медленно, терпеливо. Сначала пальцы — один, потом два. Андрей кусал губу, чтобы не закричать — было странно, непривычно, но не больно. Миша всё время шептал: «Тише, расслабься, я здесь. Дыши со мной». И Андрей дышал, глядя в потолок, чувствуя, как пальцы Миши двигаются внутри, ищут, находят то самое место, от которого темнеет в глазах. — Ой, — только и смог выдохнуть Андрей, когда Миша нажал. — Нашёл, — довольно сказал Миша. — Запомни это место. Оно наше. Андрей хотел спросить, что значит «наше», но не успел — Миша убрал пальцы, и на их месте стало пусто, холодно. Андрей вздохнул, сжал простыню. Когда Миша надел презерватив и вошёл — медленно, по сантиметру — Андрей вскрикнул. Не от боли, а от полноты ощущений. Миша замер, давая привыкнуть. Они смотрели друг на друга — Андрей снизу, Миша сверху, и этот взгляд был длинным и проникновенным. — Ты… — начал Миша и запнулся. — Что? — Ничего. Просто ты очень красивый сейчас. Андрей покраснел. Он чувствовал, как кровь заливает лицо, шею, грудь. Миша начал двигаться — плавно, глубоко, и каждое движение отзывалось где-то в позвоночнике, разливалось теплом по всему телу. Андрей обхватил Мишу ногами, притянул ближе. Они целовались в такт — языки переплетались, сбивая дыхание. Миша ускорился, и Андрей уже не сдерживал стонов — громких, хриплых, похожих на плач. — Тихо, тихо, — прошептал Миша, хотя сам дышал тяжело. — Скоро. — Не хочу, чтобы скоро, — ответил Андрей. — Хочу, чтобы долго. Миша зарычал — не злобно, а скорее от беспомощности перед этой просьбой. Он замедлился, сделал паузу, погладил Андрея по лицу. Потом снова вошёл, медленнее, чувствуя каждое движение. Андрей кончил первым — неожиданно для себя, не прося, не предупреждая. Просто волна накрыла, и он выгнулся, зажмурился, услышал собственный крик, в котором смешались имя Миши и что-то нечленораздельное. Миша последовал за ним через несколько секунд, замер, выгнулся и рухнул сверху, тяжело дыша. Некоторое время они лежали, не в силах пошевелиться. Миша уткнулся лицом в шею Андрея, и его дыхание было горячим, прерывистым. Андрей нежно гладил его по спине, чувствуя, как быстро бьётся сердце – так же быстро, как и его собственное. — Мы живы? — спросил Миша через минуту, не поднимая головы. — Вроде да, — ответил Андрей. — Но я не уверен. Миша засмеялся, скатился на бок, стянул презерватив, выбросил в мусорное ведро (попал со второго раза, и Андрей мысленно поаплодировал). Вернулся, прижался к Андрею сзади, обнял. — Ты как? — спросил Миша заплетающимся языком. — Я… — Андрей попытался сформулировать. В голове было пусто и шумно одновременно. — Я не знаю слов. Это было… я даже не представлял, что так бывает. — Бывает, — Миша поцеловал его в плечо. — Когда любишь. Они не стали мыться сразу. Лежали в липкой, тёплой нежности, переплетя ноги. Андрей гладил Мишины волосы, смотрел на потолок и улыбался. Торшер всё ещё горел, отбрасывая жёлтый круг на стену. За окном было темно — дождь кончился, но небо оставалось низким. — Миша, — сказал Андрей. — М? — Это не сон? — Нет, — ответил Миша. — Это самый настоящий сон наяву. Андрей повернулся лицом к нему, поцеловал в лоб, в переносицу, в губы — коротко, легко. — Знаешь, — сказал он. — Когда я сюда заезжал, я думал, что это самое депрессивное место в городе. Двор-колодец, вечные дожди, старая прачечная. А теперь мне кажется, что это рай. — Потому что я здесь, — усмехнулся Миша. — Потому что мы здесь, — поправил Андрей. Миша притянул его ближе, они укутались в плед, который всё это время лежал на полу, и продолжили лежать, глядя, как медленно сереет небо за окном. Где-то вдалеке запела птица — одна, потом другая. Двор-колодец просыпался. — Я хочу, чтобы ты переехал ко мне, — сказал Андрей внезапно. — На пятый этаж. Миша приподнялся на локте: — Прямо сейчас? — Не сейчас. Но скоро. Твоя комната на четвёртом пусть остаётся как студия — для репетиций, для инструментов. А здесь, наверху, мы сделаем нормальную спальню. И будем жить вместе. Миша посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты серьёзно? — Серьёзнее не бывает. — Мы знакомы всего несколько недель. — А я и не говорю — завтра, — ответил Андрей. — Я говорю — когда ты будешь готов. И когда я буду готов. Но я хочу, чтобы у нас было общее место. Не «ты ко мне приходишь» и «я к тебе хожу», а наше. Миша молчал. Андрей уже начал жалеть, что сказал — слишком рано, слишком прямо, спугнул. Но Миша вдруг улыбнулся и кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Давай попробуем. — Правда? — Правда. Но с условием. — С каким? — Четвёртый этаж тогда будет не только моей студией. Мы сделаем там мастерскую для тебя. Два мольберта, краски, всю эту акварельную радость. Чтобы мы могли быть там вдвоём, но каждый заниматься своим делом. Андрей представил: большая комната, у одной стены — пианино и гитары, у другой — стеллажи с красками, мольберты, чертёжный стол. И они внутри, не мешая друг другу. Или мешая, но по-хорошему. — Договорились, — сказал он. — Ударим по рукам? — Миша протянул ладонь. — Нет. — Андрей переплёл свои пальцы с его. — Так лучше. Они уснули под утро, когда небо стало бледно-серым, а воробьи за окном начали свой бесконечный спор. Андрей проснулся от того, что кто-то елозил по кухне. Открыл глаза — Миша, в его футболке (которая была ему мала, но он всё равно её натянул), стоял у плиты. — Что ты делаешь? — спросил Андрей сонно. — Завтрак готовлю. Ты вчера всю гречку съел, нашёл только яйца и помидоры. Будет омлет. — Умеешь готовить омлет? — Научусь, — усмехнулся Миша. Андрей встал, натянул штаны, подошёл к нему со спины, обнял, уткнулся носом в затылок. — Ты пахнешь моим шампунем. — Я твоим полотенцем вытерся. Ты не против? — Я только за. Они сели за стол. Омлет получился подгоревшим с одной стороны и жидким с другой, но Андрей съел всё и сказал, что это лучшее, что он пробовал. Миша не поверил, но улыбнулся. Потом они вышли на балкон. Двор-колодец был сухим — впервые за долгое время. Кошка Бабушка сидела на карнизе и умывалась. Увидела их, фыркнула и отвернулась. — Не любит нас, — заметил Миша. — Она никого не любит, — ответил Андрей. — Но это не мешает ей жить здесь. Миша облокотился на перила, достал сигарету, но не закурил — просто покатал между пальцами. — Андрей, — сказал он. — М? — Я правда хочу жить с тобой. Это не потому, что мы переспали и я чувствую себя обязанным. Это потому, что я не хочу просыпаться без тебя. Андрей взял у него сигарету, отложил в сторону. — Я тоже. — Когда начнём переезжать? — Давай сегодня. Не переезжать, а просто… свозить твои вещи. Гитары хотя бы. Чтобы они уже были здесь. Миша рассмеялся: — Ты нетерпеливый. — Ты просто меня таким сделал. Они спустились на четвёртый этаж. Мишина комната — та же планировка, что и у Андрея, но другая жизнь. Ковры на стенах, пианино у окна, ноты на полу. Гирлянда на балконе, сейчас потушенная. Андрей прошёлся по комнате, трогая вещи: твёрдые обложки пластинок, мягкие подушки на диване, стопку исписанных листов с аккордами. — Когда ты успеваешь столько писать? — спросил он. — Когда не сплю, — ответил Миша. — А я часто не сплю. — Из-за меня? — Из-за нас. Они собрали две гитары, чехол с нотами, Мишину любимую подушку (старую, в пятнах, но без неё он не спал). Поднялись на пятый этаж. Андрей освободил полку в шкафу, подвинул кровать к стене, чтобы было больше места. — Тесно, — заметил Миша. — Зато вместе. Миша поставил гитары в угол, рядом с мольбертом. Подушку положил на кровать, поверх Андреевой. Посмотрел на результат. — Выглядит как общежитие, — сказал он. — Наше общежитие, — поправил Андрей. — Лучшее в мире. Они ещё несколько раз спускались и поднимались, пока не перетащили самое нужное. Остальное решили оставить на четвёртом — там всё равно будет студия. К вечеру устали так, что не могли пошевелиться. Заказали пиццу, съели её прямо на полу, обнявшись. — Завтра купим нормальный матрас, — сказал Миша, жуя. — Двуспальный, — добавил Андрей. — Двуспальный. Ночью они снова занимались любовью — медленнее, чем в первый раз, без спешки, изучая друг друга как новую территорию. Андрей узнал, что Миша боится щекотки под коленями, а Миша обнаружил, что Андрей стонет, только когда по-настоящему хорошо. После они лежали в темноте, держась за руки. — Тебе не жалко свою комнату на четвёртом? — спросил Андрей. — Немного, — признался Миша. — Там было тихо. Зато теперь есть ты. — А я был тихим? — Ты — самый громкий человек из всех, кого я знаю. Просто ты не говоришь, а думаешь вслух. Андрей подумал: «Я люблю тебя» — и не сказал. Только сжал руку сильнее. Миша понял. Они уснули перед рассветом, обнявшись, и никто из них не видел, как во двор-колодец заглянуло такое редкое солнце. А когда проснулись — оно уже скрылось, оставляя на стенах оранжевые полосы. Миша переехал до конца недели. Они не торопились, но и не тянули. Четвёртый этаж превратили в общую студию: Мишины инструменты, Андреевы мольберты, большой стол для работы. На пятом осталась спальня — широкая кровать (купили, наконец, двуспальную), маленькая кухня, балкон, на котором они теперь сидели по вечерам. Иногда Миша брал гитару и играл на балконе — для всего двора. Андрей стоял рядом, опираясь на перила, и слушал. Его рисунки стали светлее, краски — ярче. Коллеги в издательстве заметили: «Андрей, ты что, влюбился? Обложки какие-то розовые». Он не ответил, только улыбнулся. Однажды, когда они сидели на балконе и Миша играл ту самую песню — про двор-колодец — Андрей вдруг сказал: — Знаешь, чего я хочу? — Чего? — Чтобы у нас была традиция. Каждый вечер выходить сюда. Ты играешь, я рисую. И так — всегда. Миша отложил гитару, взял Андрея за руку. — Хорошо, — сказал он. — У нас есть традиция. Кошка Бабушка в тот вечер сидела на карнизе и не уходила, даже когда они поцеловались.