Двор-колодец

Вечером Миша пришёл с гитарой — той самой, старой, с потёртым грифом и наклейкой какого-то западного фестиваля на корпусе. Андрей заметил, что Миша обычно носит её в мягком чехле, а сегодня принёс просто так, на ремне через плечо, словно это было продолжением его тела. С собой была ещё маленькая сумка — Андрей не спросил, что там, но догадывался. В комнате Андрей зажёг торшер. Свет падал жёлтым кругом на пол, оставляя углы в темноте. Он покидал на пол подушки, чтобы сидеть было мягче, и, подумав, ещё постелил на полу плед — тот самый, новый, который купил на прошлой неделе. С балкона тянуло сыростью, но дверь он оставил приоткрытой — Миша любил, когда воздух двигался. На столе стояло вино и тарелка с сыром. Миша посмотрел, усмехнулся: — Прямо как в кино. — А почему нет? — ответил Андрей. — Мы имеем право на красивое. Миша поставил гитару на пол, прислонив к стене, сам сел на подушки, вытянув ноги. Андрей сел напротив, поджав колени. Расстояние между ними было меньше метра, но почему-то казалось огромным. — Я волнуюсь, — признался Миша, теребя край пледа. — Я никому не пел эту песню. Даже себе — только под нос, когда думал, что никто не слышит. — А я услышу, — сказал Андрей. — И никуда не денусь. — Вот это и страшно. Андрей опёрся на руки, чуть наклонился вперёд: — Миша. Ты меня уже поцеловал, я тебя — тоже. Ты сказал мне, что любишь, и я ответил. Что может быть страшнее этого? — Песня, — серьёзно ответил Миша. — В словах, которые ложатся на музыку, иногда больше правды, чем в любом разговоре. А правда меня всегда пугает. Он помолчал, потом взял гитару, провёл пальцами по струнам, проверяя строй — хотя Андрей был уверен, что гитара была настроена идеально ещё давно. Миша просто тянул время. — Можно я буду смотреть на тебя? — спросил Андрей. — Можешь даже записывать, если хочешь. Только без видео, а то я собьюсь. Андрей улыбнулся, но телефон доставать не стал. Он просто сложил руки на коленях и замер. Миша глубоко вздохнул. Прикрыл глаза на секунду, перебирая пальцами струны без звука, привыкая. Потом открыл и начал играть. Вступление было медленным, тягучим — как дождь, который собирается, но всё никак не начнётся. Миша не пел, только перебирал аккорды, и в этом переборе было что-то гипнотическое. Андрей смотрел на его руки: длинные пальцы, сбитые подушечки, чуть покрасневшие от струн. Раньше он не замечал, что у музыкантов такие травмированные пальцы. И тут Миша запел. «Свет фонаря падает вниз, Жёлтый и тёплый, как старый матрас…» Голос был низким, с хрипотцой, и в этой хрипотце была вся жизнь: петербургские рассветы, окурки на балконе, холодная вода из крана по утрам. Андрей почувствовал, как по спине побежали мурашки. Миша не смотрел на него. Он смотрел в пол, на свои пальцы, на гриф — куда угодно, только не в глаза Андрею. И это было правильно, потому что если бы он посмотрел, то, наверное, остановился бы. «Ты сидишь у окна с акварелью, Водишь кистью по мокрому стеклу…» Андрей вспомнил, как Миша сказал однажды: «Твои руки — это и есть лучший рисунок». Сейчас, глядя на Мишины руки, он понимал, что это правда. И не только про руки. «А я внизу задыхаюсь в апреле И никуда от тебя не уйду…» Припев поднялся выше, голос Миши стал чуть громче, но не потерял тепла. Андрей заметил, как кончик его языка касается верхних зубов на словах «двор-колодец» — смешная, человеческая деталь, которая делала песню живой. «Этот двор-колодец стал нашим домом…» Андрей почувствовал, как глаза защипало. Он не плакал — нет, это было нечто другое. Будто внутри включили свет, который он сам всё время боялся включать, чтобы не разбудить соседей. Но сейчас соседи могли просыпаться. «Я пишу для тебя аккорды и гаммы, Ты рисуешь меня, как вечерний закат…» Миша улыбнулся — краешком губ, почти незаметно. И всё ещё не смотрел. Андрей хотел сказать: «Посмотри на меня», но не стал. Боялся прервать. Второй куплет был про прачечную. Андрей зажмурился, вспоминая тот день: порошковый запах, люминесцентные лампы, Мишину улыбку. Тогда он ещё не знал, что это начало. Думал — просто сосед, просто хороший человек. А оказалось — всё. «Мы оба боимся испортить тишину, Но она и так уже на двоих одна…» Бридж Миша спел почти шёпотом, прикрыв глаза. Гитара затихала, голос становился тоньше, уязвимее. Андрей впервые слышал его таким — без защиты, без той лёгкой бравады, которая всегда была в обычных разговорах. «А если завтра не наступит? А если всё это — только сон?…» Андрей сам не заметил, как перестал дышать. В груди защемило. Он знал этот страх — страх, что хорошее закончится, что он проснётся, а Миши не будет. Оказывается, Миша боялся того же. «Но с тобой мне не страшно. Даже сладко…» Последние аккорды прозвучали, и Миша замер. Струны ещё гудели — тихо, затухая. В комнате стало слышно дождь. Андрей понял, что не знает, когда именно начался дождь, но он шёл. Миша открыл глаза. Посмотрел на Андрея — первый раз за всю песню. В его взгляде было что-то испуганное и одновременно облегчённое, как у человека, который прыгнул с вышки и понял, что вода есть. — Плохо? — спросил он, и голос дрогнул. Андрей не смог ответить сразу. В горле стоял комок, и любое слово превратилось бы в рыдание. Он помотал головой, потом кивнул, потом снова помотал — и в итоге просто выдавил: — Не плохо. — А что тогда? Андрей подполз на коленях ближе. Сел вплотную, взял гитару, аккуратно отставил в сторону. Потом обхватил лицо Миши ладонями — щёки были горячими, почти обжигающими. — Это самое прекрасное, что я слышал в жизни, — сказал он. — Я не шучу и не преувеличиваю. Я вообще не умею врать, ты знаешь. — Ты умеешь молчать, — усмехнулся Миша, но усмехнулся неуверенно. — Вот сейчас я не хочу молчать. Я хочу сказать, что… — Андрей запнулся. — Ты написал это для меня? — Для нас, — поправил Миша. — Для нашего двора-колодца. Для всех этих дождей и ржавых труб. И для кошки, конечно. Без неё никуда. Андрей засмеялся — сквозь слёзы, которые наконец потекли. Он не вытирал их. Не стеснялся. Обнял Мишу, прижался щекой к его щеке, и они сидели так, дыша в такт, пока слёзы не высохли сами. — Спой ещё раз, — попросил Андрей. — Ты серьёзно? — Я хочу запомнить каждое слово. Не как текст. Как… как ощущение. Чтобы когда ты не рядом, я мог закрыть глаза и услышать. Миша поднял гитару, прокашлялся. Посмотрел на Андрея — теперь уже не отводя взгляда. — Только не смотри на меня так пристально, а то собьюсь. — Как — «так»? — Как будто я — единственный человек на свете. Андрей хотел сказать: «Ты и есть». Но не стал. Просто улыбнулся и опустил глаза на колени. Миша запел снова. Тихо, почти шёпотом, как когда-то ночью, когда Андрей впервые услышал его из-под пола— с четвёртого этажа на пятый. Теперь голос звучал не глухо, а в двух шагах, и это было ещё страшнее и ещё слаще. Андрей закрыл глаза. В темноте под веками расцветали слова: «навсегда», «двор-колодец», «твои ресницы — как капли дождя». Почему-то ему вспомнилась кошка Бабушка, которая утром ходит по карнизу, и её равнодушная морда. И фонарь во дворе, который всегда горит жёлтым, даже когда все спят. Все эти маленькие, неважные детали вдруг сложились в одну картину, и в центре этой картины был Миша с гитарой. Когда песня закончилась второй раз, Андрей открыл глаза. Миша сидел, опустив руки на струны, и смотрел в окно. Дождь усилился — стеной, сплошной пеленой. — Спасибо, — сказал Андрей. — За что? — За то, что не испугался меня. За то, что написал эту песню. За то, что пришёл в прачечную в то воскресенье. Если бы ты не пришёл, я бы, наверное, никогда не решился заговорить. — Ты бы решился, — возразил Миша. — Рано или поздно. Я в тебя верю. — С чего вдруг? — Ты художник. Художники — смелые. Они берут пустой лист и заполняют его собой. Это страшно. Я бы не смог. Андрей покачал головой, но спорить не стал. Вместо этого спросил: — Спой мне ещё что-нибудь. Не эту. Любое. Миша улыбнулся, подумал и начал играть что-то весёлое — с быстрым ритмом, с подпрыгивающей мелодией. Что-то незнакомое, без слов, только мелодия. Андрей не узнал, откуда это, но тело само начало покачиваться в такт. — Что это? — спросил он. — Я сочинил сегодня днём. На репетиции. Называется «Солнце в колодце». — Почему так? — Потому что ты для меня — солнце. А двор-колодец — то место, куда это солнце наконец-то заглянуло. Андрей засмеялся, запрокинув голову. Он чувствовал, что сейчас выглядит глупо — красный нос, мокрые щёки, растрёпанные волосы. Но Миша смотрел на него так, будто это была самая красивая картина в мире. — Танцуй, — сказал Миша. — Что? — Танцуй. Не умеешь — покачивайся. Твои движения — это тоже рисунок, только в воздухе. Андрей никогда не танцевал. В школе на дискотеках стоял у стенки, в институте отказывался, на свадьбах сидел за столом. Но сейчас, под гитару Миши, под ритм, который сочинился специально для него, он позволил себе просто двигаться. Неловко, не в такт, но искренне. Миша подыгрывал, ускорял мелодию, сбивался и снова попадал в ритм. Андрей кружился на месте, пока голова не пошла кругом. Потом упал на подушки, запыхавшись, и Миша рухнул рядом, положив гитару на пол. — Я люблю тебя, — сказал Миша в потолок. — Я знаю, — ответил Андрей, поворачивая голову. — Я тоже. Они лежали, глядя вверх, на отсветы фонаря от окна. Дождь понемногу стихал. Где-то за стеной хлопнула дверь — соседи. Кошка Бабушка, наверное, уже спала на своём карнизе. — Знаешь, что я хочу? — спросил Миша. — Что? — Чтобы у нас была своя песня. Не та, которую я написал — а песня, которую мы написали бы вместе. — Я не умею сочинять музыку. — А ты не сочиняй. Просто рисуй, пока я играю. И мы посмотрим, что получится. Андрей сел, взял планшет и угольный карандаш. Миша поднял гитару и заиграл ту же весёлую мелодию, но медленнее, растянуто. Андрей рисовал — быстрыми, нервными линиями. Не лицо, не фигуру. А настроение: дождь, который заканчивается, и в щель между тучами пробивается луч. Потом Миша остановился, посмотрел на рисунок и сказал: — Это оно. Это наша с тобой песня. Андрей подписал внизу: «Солнце в колодце. Соавторы — Миша и Андрей». Гитара осталась лежать на полу. Они снова поцеловались — теперь уже не спеша, не боясь. И когда оторвались, Андрей прошептал: — Твоя очередь. — Что? — Говорить. Я целый вечер слушал. Теперь ты слушай. Миша улыбнулся, пододвинулся ближе, положил голову на плечо Андрею. — Хорошо. Я слушаю. Андрей заговорил. О том, как боялся, как ждал, как смотрел вниз с балкона и видел отсвет гирлянды. О том, что двор-колодец перестал быть тюрьмой и стал убежищем. О том, что он, кажется, впервые в жизни не хочет убегать. Дождь кончился совсем. В комнате стало тихо — только голос Андрея, ровный и спокойный, и дыхание Миши, которое замедлялось, успокаивалось. — Ты засыпаешь? — спросил Андрей. — Нет, — ответил Миша. — Я просто запоминаю.