Тень Императора

      Вечер опустился на Запретный город не мягким, успокаивающим бархатом, а тяжелым, свинцовым покрывалом грядущей бури. Воздух во Внутреннем Дворе стал густым, влажным и невыносимо душным, предвещая скорую, безжалостную грозу. За высокими красными стенами суета не утихала ни на мгновение. Подготовка к Великим Смотринам уже началась, превратив дворец в растревоженный улей: евнухи сбивались с ног, сверяя бесконечные списки приглашенных гостей, служанки без устали полировали до блеска нефритовые украшения, а из императорских кухонь доносились резкие запахи редких специй и ритуальных благовоний.       Но в самом дальнем, давно заброшенном углу огромного сада при павильоне Второй Императрицы царила абсолютная, мертвая тишина. Это место было надежно скрыто от посторонних глаз густыми, непролазными зарослями дикой сливы и плакучей ивы. Каменная кладка ограды здесь давно поросла скользким седым мхом, а извилистые дорожки скрылись под слоем прелых, гниющих листьев. Сюда никогда не заходили стражники, и даже Слепая Паучиха со своими тяжелыми корзинами белья обходила этот сырой, забытый всеми угол стороной.       Именно здесь, сжавшись в жалкий, дрожащий комок на промерзшей, мокрой земле, сидел Ли Ань.       На нем всё еще был надет тот самый грубый, колючий халат из дешевой серой конопли — его надежная маскировка, его ежедневная пытка, его добровольная тюрьма. Но сейчас этот непревзойденный воин, идеальное, смертоносное оружие, выкованное в безжалостном мраке Гавани, совершенно не походил на безмолвную тень. Гамма, чьи плечи обычно были гордо расправлены в постоянной готовности к молниеносному, смертельному броску, сейчас мелко, безостановочно дрожал, словно в жесточайшей лихорадке.       Первые, крупные и ледяные капли начинающегося дождя тяжело ударили по широким листьям ивы. Гроза наконец разразилась. Вода сплошным, безжалостным потоком обрушилась на Запретный город, смывая дневную пыль и прибивая к земле тонкие ароматы дворцовых цветов.       Ли Ань не пытался укрыться от ливня. Он сидел на коленях, низко, до самой земли опустив голову. Его израненные руки, перепачканные въевшейся грязью после бесконечной дневной работы на клумбах, судорожно, до побелевших костяшек вцепились в собственные плечи. Из-под его ладоней, которыми он в отчаянии закрывал лицо, доносились звуки, способные разорвать в клочья сердце любому, кто их услышит. Это был не просто плач — это был тихий, захлебывающийся, утробный стон раненого, загнанного в угол зверя, который внезапно осознает, что стальной капкан на его лапе захлопнулся навсегда, и выхода больше нет.       — Я не могу… — сорвалось с его искусанных в кровь губ едва слышное, изломанное, дрожащее слово. Единственное слово, которое он позволил себе произнести вслух за многие долгие месяцы абсолютного молчания. — Больше… не могу.       Ливень безжалостно хлестал его по лицу и плечам. Вода делала то, что Ли Ань сам боялся сделать: она медленно, но верно разрушала его совершенную, спасительную маскировку. Густой сок ядовитых ягод и липкая древесная смола, из которых каждое утро тщательно вылепливался фальшивый, уродливый шрам, начали размокать и сползать по щекам грязными, темными потеками. Слои дурно пахнущей желтоватой мази, скрывающей его истинную природу, смывались потоками небесной воды, обнажая под собой безупречную, аристократичную, сияющую кожу.       Он чувствовал себя так, словно эту кожу с него сейчас сдирают заживо, полоса за полосой. Видеть своего Дракона каждый день, тайно вдыхать его терпкий аромат, незримо охранять его беспокойный сон — и при этом точно знать, что уже через несколько недель этот гордый Альфа выберет себе законную пару. Знать, что его, Ли Аня, место в этом мире — это навсегда лишь грязь под чужими сапогами, всегда лишь безмолвная тень за чужой спиной, всегда лишь всепоглощающий холод одиночества. Синяк на его тонком левом запястье, оставленный железной хваткой принца, теперь пульсировал не сладостной, тайной болью, а невыносимым, жгучим напоминанием о той чудовищной пропасти, которую невозможно преодолеть ни в этой, ни в следующей жизни.       Ли Ань с силой зажмурился, и перед его внутренним взором немедленно вспыхнул тяжелый, золотой взгляд Тан Юя. Тот самый презрительный, холодный и отстраненный взгляд непревзойденного полководца, направленный утром на «жалкого садовника». Юноша задохнулся от новой, сокрушительной вспышки рыданий. Ему отчаянно, до безумия хотелось прямо сейчас сорвать с себя эти мокрые, грязные тряпки, окончательно смыть остатки уродливой маски, выйти на свет из этих теней и во весь голос закричать, что он жив, что он здесь, что он предан ему больше самой жизни. Но холодный разум убийцы Гавани твердил ему, что это признание станет смертным приговором для них обоих.       — Хватит… — прохрипел гамма, в отчаянии впиваясь острыми ногтями в собственные ладони, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. — Пусть они просто убьют меня. Пусть Гавань заберет свою тень обратно во мрак. Я больше не хочу дышать этой ложью. Я не смогу смотреть на то, что грядет.       В этот самый момент, сквозь шум проливного дождя и раскаты далекого грома, за его спиной послышался едва уловимый, мягкий шелест дорогого шелка.       Запах ударил по обостренным чувствам убийцы первым — невероятно тонкий, успокаивающий и благородный аромат белых орхидей, умытых дождем. Запах, который в этом насквозь прогнившем дворце мог принадлежать только одному-единственному человеку.       Ли Ань мгновенно замер, словно пораженный молнией. Его зашедшееся в истерике сердце на долю секунды полностью перестало биться. Он не обернулся — он просто не мог позволить Второй Императрице увидеть его в таком разобранном, жалком, сломленном состоянии. Он судорожно попытался закрыть свое очищающееся от грима лицо мокрыми рукавами халата, снова привычно втянуть голову в плечи, превратиться обратно в немого, ничего не понимающего калеку А-Ли, но его измученное тело больше его не слушалось.       На надломленным юношей бесшумно раскрылся широкий зонт из промасленной бумаги, расписанный ветвями цветущей сливы, отсекая потоки ледяного дождя.       — Тише, дитя мое. Тише, — голос Сяо прозвучал над ним мягко, глубоко и бесконечно печально, словно чистый звон серебряной струны в ночной тишине. — Не нужно прятаться. Здесь нет шпионов Владыки. Здесь нет глаз Супруги Су. Здесь только ты и я. И тени нашего общего, жестокого прошлого.       Омега медленно, с присущей ему врожденной грацией обошел юношу спереди. Его длинные, невероятно дорогие одежды из бледно-голубого шелка безжалостно пачкались о грязную землю, но Сяо, казалось, совершенно не заботился о чистоте своего безупречного наряда. Он, не раздумывая ни секунды, опустился на колени прямо в холодную лужу рядом с юношей. Вторая Императрица огромной Империи, мужчина, перед одним лишь взглядом которого почтительно склонялись самые влиятельные министры Поднебесной, сейчас стоял на коленях в грязи перед плачущим садовником.       Сяо отложил зонт в сторону, позволяя дождю беспрепятственно мочить его роскошные волосы. Он осторожно, почти невесомо, словно боясь причинить еще большую боль, положил свои тонкие, прохладные ладони на содрогающиеся плечи Ли Аня.       — Ты слишком долго, слишком отчаянно нес этот неподъемный груз в полном одиночестве, — прошептал омега, наклоняясь ближе, чтобы шум дождя не заглушил его слова. — Даже самая качественная, закаленная сталь клинка со временем устает и дает трещину. Даже самое чистое, самое яркое пламя может однажды погаснуть от избытка боли и нехватки воздуха.       Ли Ань, не в силах больше сопротивляться этой невероятной, материнской нежности, медленно поднял голову.       Сяо невольно вздрогнул, хотя его лицо осталось спокойным. Перед ним сейчас сидел не уродливый, жалкий А-Ли. Дождь сделал свое дело. Сквозь размытые, грязные потеки грима и прилипшие к мокрому лбу пряди черных волос проступало истинное лицо юноши. Лицо такой поразительной, хрупкой красоты и такой бесконечной, древней муки, что у Императрицы на мгновение перехватило дыхание. Это было лицо человека, который уже переступил невидимую черту отчаяния и готов был шагнуть в бездну.       — Почему? — Ли Ань больше не пытался играть свою постылую роль немого слуги. Его голос, хриплый, сорванный рыданиями и долгим молчанием, был полон такой концентрированной боли, что слова казались физически тяжелыми. — Почему я должен стоять в стороне и смотреть на это? Я тайно охранял его сон годами. Я без колебаний убивал за него, пачкая свою душу кровью. Я умирал за него тысячи раз внутри себя, каждый раз, когда видел его направляющимся в бой. А теперь… теперь эти проклятые Смотрины. Он совершенно законно выберет кого-то другого.       Юноша судорожно вздохнул, и из его груди вырвался надломленный, полный отчаяния шепот:       — Только бы не видеть, как он делит брачную чашу, связанную красной нитью, с другим человеком! Только бы не смотреть, как он делит этот священный глоток вина, навечно связывая свою судьбу с чужой династией! Только бы не чувствовать аромат его сандала, точно зная, что я для него — лишь пустое, грязное место на каменной дорожке.       Он посмотрел на Сяо покрасневшими глазами, в которых плескалось абсолютное, темное безумие сломленного убийцы.       — Я не выдержу этого, Ваше Величество. Я сломан. Мой клинок затупился о собственное сердце. Я хочу, чтобы эта пытка наконец закончилась. Позвольте мне уйти из дворца. Позвольте мне навсегда исчезнуть в небытии, пока я не обезумел окончательно и не совершил что-то непоправимое на глазах у всех.       Сяо смотрел на него долго, пронзительно и невероятно серьезно. В полных слез глазах этого смертоносного гаммы омега видел отражение долгих лет своей собственной, тщательно скрываемой боли. Годы жизни в золотой клетке с ненавистным Тан Яо, годы виртуозного притворства в супружеской постели, годы леденящего душу страха за жизнь своего единственного сына. Он видел в Ли Ане самого себя, только еще более израненного, лишенного всякой надежды и совершенно одинокого.       — И куда же ты пойдешь, Ли Ань? — предельно тихо, но с нарастающей твердостью в голосе спросил Сяо, мягко поглаживая юношу по мокрым волосам, осторожно смывая большими пальцами остатки грязной смолы с его бледного лба. — Вернешься обратно в ледяные залы Гавани? Чтобы они окончательно стерли твою память и превратили тебя в бездушную, слепую машину для убийств, которая больше никогда ничего не почувствует? Или сбежишь в дикий лес, где тебя очень быстро найдут и растерзают жестокие ищейки Тан Ляня?       — Куда угодно, — отчаянно выдохнул гамма, бессильно роняя голову и прижимаясь мокрым, горячим лбом к холодному шелковому плечу омеги. — Только бы больше не видеть, как он берет за руку другого. Только бы не знать, что я обречен вечно стоять во тьме.       Сяо крепко обнял его. Не как Императрица обнимает верного слугу, а крепко, по-матерински, всем своим существом, так, как Ли Аня не обнимал ни один живой человек с самого его рождения.       — А теперь слушай меня очень внимательно, дитя, — голос Сяо внезапно потерял свою мягкость, зазвенев холодным, непререкаемым металлом. Он с силой отстранил от себя юношу, заставляя его смотреть прямо в свои глаза, полные глубокой мудрости и несгибаемой воли. — Ты думаешь, ты здесь единственный, кто страдает? Ты думаешь, сам Тан Юй безмерно счастлив от этого указа? Я видел его сегодня. Я говорил с ним. Его аромат сейчас — это горький, ядовитый аромат обреченного, загнанного в ловушку Альфы. Он не хочет этих Смотрин. Он ищет тебя. Он одержимо ищет ту самую невидимую Тень, которая спасла его жизнь, потому что его истинная природа уже откликнулась на твою преданность.       Ли Ань горько, надломленно усмехнулся сквозь пелену слез, и эта усмешка исказила его прекрасное лицо.       — Вы сами сказали — он ищет Тень. Неуловимого, идеального воина. Он не ищет жалкого садовника-урода в грязных тряпках. Он никогда в жизни не свяжет одно с другим. Для него я — просто пыль, которую хочется брезгливо стряхнуть с сапог.       — В таком случае, сделай так, чтобы он однажды увидел истину, — стальным, не терпящим возражений тоном произнес Сяо. Дождь хлестал по их лицам, но омега даже не моргал. — Эти Великие Смотрины — это вовсе не радостный финал, Ли Ань. И уж тем более это не пышная свадьба. Это начало самой страшной войны. Если ты позорно сдашься именно сейчас, ты предашь не только свою великую любовь. Ты предашь самого Дракона. Кто, скажи мне, защитит его спину, когда одна из этих миловидных невест из клана Су ночью вонзит ему отравленный нож под ребра? Кто, кроме тебя, почувствует запах смертельного яда в его винной чаше раньше, чем он сделает роковой глоток?       Омега сжал худые плечи юноши с такой неожиданной для его хрупкого тела силой, что Ли Ань невольно вздрогнул, вырванный из пучины своей жалости к себе.       — Ты — его единственный Свет в этом темном царстве, Ли Ань. Ты — то единственное, чистое и бескорыстное, что связывает его с жизнью в этом проклятом, насквозь лживом месте. Если ты сейчас трусливо уйдешь, он действительно станет тем самым жестоким, бесчувственным монстром, которого так отчаянно хочет видеть в нем узурпатор Тан Яо. Ты действительно хочешь для своего Альфы такой ужасной судьбы? Отвечай мне!       Ли Ань замер, словно пораженный клинком. Его судорожные рыдания мгновенно прекратились, сменившись тяжелым, прерывистым, хриплым дыханием. Образ Тан Юя — бесконечно одинокого, окруженного со всех сторон коварными врагами, лишенного единственной искренней, неподкупной защиты — встал перед его мысленным взором так пронзительно ясно, что эгоистичная боль в груди на мгновение утихла, сменившись ледяной, обжигающей решимостью истинного убийцы.       — Нет, — выдохнул он, и в его голосе снова зазвучала смертоносная сталь Гавани. — Я никогда этого не допущу.       — Тогда немедленно вставай, — Сяо грациозно поднялся на ноги, не обращая внимания на тяжелый, промокший насквозь шелк своих одежд, и властно протянул изящную руку юноше. — Умой свое лицо дочиста. Приведи свои мысли в строгий порядок. Твоя уродливая маска садовника с завтрашнего дня должна быть абсолютно идеальной. Еще более непроницаемой, чем когда-либо прежде. Великие Смотрины — это не праздник, Ли Ань. Это залитое кровью поле политической битвы. И ты будешь моим главным, невидимым генералом в этой безжалостной войне за жизнь моего сына.       Юноша медленно, тяжело опираясь на сильную руку Императрицы, поднялся с колен. Дождь смыл с него остатки грязи, и теперь он стоял перед Сяо в своем истинном облике — бледный, смертельно опасный и прекрасный. Он чувствовал себя полностью опустошенным, выпотрошенным наизнанку, но в его истерзанной душе больше не было того панического, слабого желания навсегда исчезнуть. Был только холодный, кристально ясный долг. И крошечная, почти невозможная, но такая горячая искра надежды, которую Сяо так искусно и вовремя раздул своими безжалостными словами.       — Простите мне мою слабость, Ваше Величество, — Ли Ань низко, с глубочайшим почтением поклонился, и его голос снова стал бесцветным, ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Это было лишь минутное помутнение рассудка. Клянусь своей жизнью, больше оно никогда не повторится.       Сяо грустно, с затаенной болью улыбнулся, молча глядя на то, как юноша инстинктивно снова начинает сутулить свои плечи, надежно скрывая свою врожденную грацию и превращаясь обратно в ничтожество.       — Мы все имеем полное право на минутную слабость в этой золотой клетке, Ли Ань. Но помни самое главное: я всегда незримо стою за твоей спиной. Тан Юй не останется один на растерзание стервятникам. И ты больше никогда не останешься один со своей болью.       Ли Ань молча кивнул. Он посмотрел на свои дрожащие руки, на темный, наливающийся синяк на левом запястье, и в его потемневшем взгляде больше не было ни капли отчаяния. Только обжигающая, неистовая, фанатичная преданность своему господину.       — Я буду там, рядом с ним, на каждом шагу, — предельно тихо, но твердо сказал Тень. — Никто из этих благородных невест и омег не посмеет даже коснуться его, если в их темных сердцах будет сокрыта хоть капля предательского яда. Я лично вырежу их всех до единого, если того потребует его безопасность.       — Я в этом даже не сомневаюсь, — Сяо ласково коснулся его холодной щеки напоследок, передавая часть своего тепла. — А теперь иди к себе. Буря скоро стихнет. Тебе нужно подготовить новую мазь для лица и наточить свои иглы. Завтра на рассвете начинается первый день официального приезда делегаций. Двери дворца откроются для наших врагов.       Ли Ань поклонился еще раз и одним неуловимым, текучим движением исчез в глубоких тенях сада так же бесшумно, как растворяется в воде капля чернил. Сяо остался совершенно один в тихом, заливаемом дождем углу. Он долго и задумчиво смотрел на примятую дикую траву и на глубокие пятна въевшейся грязи на своем когда-то безупречном шелковом халате.       — Пусть милосердные боги простят меня за то, что я своими руками заставляю это невинное дитя проходить через такой невыразимый ад, — прошептал омега, обращаясь к невидимой за тучами луне. — Но в этой проклятой империи нет другого пути к свету, кроме как через самую черную, непроглядную тьму.       Он развернулся и медленно, с достоинством пошел обратно к своим теплым покоям, неся в своей душе великую тайну двух Драконов и одной бесконечно преданной им Тени. Великие Смотрины неотвратимо приближались, и на кону в этой партии стояли не просто выгодные брачные союзы, но и сама жизнь Наследного принца. И Сяо точно знал: пока смертоносный Ли Ань дышит, у Тан Юя есть реальный шанс выжить в этом змеином гнезде. Даже если окончательная цена этого крошечного шанса — полностью разбитая, сгоревшая дотла душа преданного гаммы.                     Гроза, неистовствовавшая над Запретным городом первую половину ночи, наконец неохотно отступила, оставив после себя лишь глухое, далекое ворчание грома за северными горными перевалами и тяжелую, звенящую сырость. Императорские сады, безжалостно умытые ливнем, источали густые, насыщенные ароматы намокшей древесной коры, прибитой к камням листвы и глубоко растревоженной земли. Дождевая вода с тихим, размеренным стуком срывалась с изогнутых карнизов, покрытых блестящей глазурованной черепицей, и разбивалась о белые мраморные плиты бесчисленных внутренних дворов, образуя мелкие лужи, в которых отражалась проглядывающая сквозь рваные тучи луна.       Для подавляющего большинства обитателей Внутреннего Двора эта холодная, влажная ночь стала временем глубокого, безмятежного сна под надежной защитой толстых каменных стен и жарких жаровен. Но для того, кто был выкован в жестоких, скрытых от солнца кузнях Гавани, непогода всегда служила лучшим, самым преданным и абсолютно молчаливым союзником.       Ли Ань бесшумно скользил по опасным, невероятно скользким от дождя крышам Западного крыла с поразительной грацией, недоступной даже диким горным барсам. Матовый черный шелк его плотно прилегающей одежды, намеренно не отражающий ни единого блика бледного лунного света, полностью сливался с глубоким ночным мраком, превращая юношу в бесплотного, мстительного духа.       Его силуэт на фоне грозового неба был далек от классических представлений о несокрушимом воине. Ли Ань был заметно ниже Тан Юя, и его фигура, совершенно лишенная громоздкой, тяжелой мужской мускулатуры, казалась обманчиво хрупкой. Узкие, изящные плечи, невероятно тонкая талия, которую при желании можно было бы обхватить двумя руками, длинные стройные ноги и удивительно плавные, почти женственные изгибы тела делали его похожим скорее на искусного танцора, рожденного для услады глаз, чем на самого смертоносного ликвидатора Гавани. Но мастера преступного мира знали: именно в этой утонченности, в этой невесомой легкости скрывалась его абсолютная, сокрушительная сила. Там, где грубая мышечная масса Альф требовала усилий и шума, Ли Ань использовал скорость воды и смертоносную точность ядовитой иглы.       На нем больше не было липкой, въевшейся в поры грязи, уродливых фальшивых шрамов или грубой, колючей конопли жалкого немого садовника. Очистительный ливень и откровенный разговор со Второй Императрицей Сяо смыли с него не только многослойный грим, но и удушающую пелену безысходного отчаяния, оставив в истерзанной душе лишь холодную, кристально чистую и неотвратимую решимость.       Он больше не имел права на слабость или слезы. Его Альфа, его гордый Дракон Севера, находился в самом центре неумолимо сжимающегося кольца алчных врагов. И Ли Ань поклялся собственной жизнью стать тем самым острым, невидимым лезвием, которое безжалостно отсечет любые тянущиеся к Тан Юю ядовитые щупальца, пусть даже ради этого ему придется вырезать половину Запретного города.       Целью его ночного визита был роскошный, обособленный павильон Второго принца — Тан Ляня.       Гамма прекрасно знал, что личные покои законного сына покойной Первой Императрицы охраняются ничуть не хуже, чем Зал Высшей Гармонии, где заседал сам правитель Поднебесной. Влиятельная династия, могучей стеной стоящая за Тан Лянем, не жалела тяжелых сундуков с золотом на лучших наемных мечников и самых бдительных стражников. Однако любая, даже самая изощренная расстановка караулов имела свои уязвимые места, если смотреть на нее глазами того, кого с раннего детства безжалостно учили эти самые слепые зоны находить и использовать для смертельного удара.       Бесшумно перемахнув через высокий гребень крыши, Тень замер у массивной деревянной балки, поддерживающей широкую, изящно изогнутую стреху. Внизу, мерно вышагивая по периметру и освещая себе путь тусклыми фонарями из промасленной бумаги, проходил вооруженный до зубов дозор. Ли Ань даже не стал задерживать дыхание — он просто привычно замедлил ритм своего натренированного сердца до пугающе редких, едва ощутимых ударов, полностью сливаясь с холодным камнем и мокрым, потемневшим от влаги деревом. Его изящное тело, обтянутое черным шелком, распласталось по балке так плотно, что казалось естественной тенью архитектуры.       Как только тяжелые шаги патрульных окончательно стихли за поворотом длинной галереи, юноша текучим, поистине змеиным движением скользнул вниз, протиснувшись в невероятно узкий проем между резным карнизом и несущей стеной павильона. Ни один Альфа с широкими плечами не смог бы проникнуть в эту щель, но гибкое, утонченное тело Ли Аня проскользнуло в нее с пугающей легкостью.       Оказавшись прямо под сводчатым потолком роскошных покоев Второго принца, Ли Ань затаился на широкой несущей балке, надежно скрытой густыми тенями от высоких расписных ширм.       В нос немедленно ударил удушливый, тошнотворно-сладкий дух. В отличие от строгой, суровой прохлады покоев Тан Юя или изысканной, безупречно чистой свежести орхидей в павильоне Сяо, здесь воздух был тягучим и невыносимо тяжелым, как застоявшийся медовый сироп. Резкие ароматы жженой вишневой смолы, терпкого южного мускуса и переспелых, начавших источать гнилостную сладость фруктов смешивались в единый, одурманивающий разум морок. Это был запах порочной пресыщенности, запах безграничной власти, которая неумолимо гниет изнутри от собственных излишеств и полной вседозволенности.       Ли Ань опустил свой непроницаемый, холодный взгляд вниз, бесстрастно наблюдая сквозь резную деревянную решетку потолочного свода.       Покои Тан Ляня утопали в чрезмерной, режущей глаз роскоши, призванной на каждом шагу подчеркивать его высокий статус истинного наследника. Многослойные тяжелые драпировки из алого и золотого шелка жадно поглощали неверный, дрожащий свет десятков масляных светильников. В самом центре огромной комнаты, на широком круглом ложе, небрежно раскинулся Второй принц. Омега был облачен в полупрозрачный халат цвета запекшейся крови, который совершенно не скрывал изящных, изломанных линий его тела. Его черные как смоль волосы густым, блестящим водопадом струились по шелковым подушкам, а на тонких, капризных губах играла ленивая, хищная и невероятно высокомерная улыбка человека, искренне считающего себя единственным повелителем мира.       Рядом с ним, прямо на полу, застеленном пушистыми, поистине бесценными коврами из далеких северных провинций, покорно застыли двое низших альф. Огромные, мускулистые мужчины, чьи крепкие шеи были навечно обезображены рабскими клеймами, сейчас выполняли унизительную роль ручных, выдрессированных псов. Один из них бережно, с фанатичным трепетом разминал бедра своего прекрасного господина, не смея поднять на него взгляд, а второй напряженно держал на весу тяжелый серебряный поднос с кубком подогретого вина, терпеливо ожидая, когда Второй принц соизволит сделать хотя бы один глоток.       Но в комнате присутствовал еще один человек. Верный, скользкий и незаметный старший слуга — евнух Цай — почтительно стоял у изножья ложа, благоговейно сжимая в сухих, длинных руках небольшую шкатулку, богато обтянутую черным бархатом.       — Ты действительно уверен, Цай, что эта крошечная безделушка стоит того немыслимого количества золота, которое мы без сожаления отдали контрабандистам из южных провинций? — бархатный, тягучий голос Тан Ляня нарушил вязкую тишину покоев. В его тоне сквозила надменная скука, густо смешанная с острым, предвкушающим любопытством.       Евнух Цай поклонился так низко, что едва не коснулся лбом густого ворса ковра.       — Абсолютно уверен, Ваше Высочество. То, что сейчас покоится в этой скромной шкатулке, не имеет себе равных во всей нашей великой Империи. Это истинный венец творения непризнанных южных мастеров отравы. Ни один лекарь Внутреннего Двора, даже прославленный старик Чжо с его бесконечным опытом, не сможет распознать оставленный ею след.       Тан Лянь лениво пошевелил длинными пальцами, обильно украшенными тяжелыми нефритовыми перстнями, нетерпеливо подзывая слугу поближе к свету масляных светильников.       — Открой. Я желаю лично посмотреть на то, что наконец-то навсегда освободит мой законный, по праву крови принадлежащий мне трон от этой грязной северной дворняжки.       Евнух Цай с величайшей, граничащей с религиозным трепетом осторожностью откинул крышку бархатной шкатулки.       Ли Ань, затаивший дыхание под самым потолком, максимально обострил свое зрение профессионального убийцы, вглядываясь в предмет, лежащий на алой подушечке. Это была женская заколка для волос. Невероятно тонкая, изысканная шпилька, мастерски вырезанная из редчайшего черного нефрита в форме летящего журавля с расправленными крыльями. Но вовсе не завораживающая красота драгоценного украшения привлекла пристальное внимание Тени. Его натренированный взгляд безошибочно уловил неестественный, влажный маслянистый блеск на самом острие шпильки — там, где прочный нефрит был искусно сточен до толщины швейной иглы.       — «Безмолвие Черных Болот», — благоговейно, почти свистящим шепотом пояснил евнух Цай, явно боясь даже дышать в сторону открытой шкатулки. — Густой сок, который с риском для жизни добывают из желез крайне редкой земляной жабы в самых гиблых, непроходимых южных топях. Достаточно одной-единственной, даже самой легкой и случайной царапины, Ваше Высочество. Одной крошечной капли, попавшей под кожу.       — И каково же ее действие в крови? — Тан Лянь подался вперед, его темные глаза цвета отполированного оникса загорелись нездоровым, лихорадочным, алчным блеском.       — Эта вещь не убивает мгновенно, мой прекрасный принц, именно в этом заключается ее главная, неоценимая прелесть, — с готовностью ответил евнух, расплываясь в раболепной, льстивой улыбке. — Ничего не подозревающая жертва не почувствует ровным счетом ничего в момент рокового укола. Яд будет медленно, в течение нескольких долгих дней, незаметно распространяться по жилам, неумолимо сгущая кровь и постепенно замедляя биение сердца. Все дворцовые лекари в один голос решат, что это внезапная, вполне естественная остановка сердца от сильного переутомления или печальное последствие застарелой военной раны, привезенной с севера. Никакой предательской пены изо рта, никаких предсмертных судорог или подозрительно посиневших губ. Идеальная, тихая кончина во сне. Никто и никогда не заподозрит злого умысла.       Тан Лянь тихо, мелодично рассмеялся. Звук его смеха был обманчиво похож на перезвон дорогих серебряных колокольчиков, но Ли Аню, застывшему в тенях, показалось, что он отчетливо слышит мерзкое шипение приготовившейся к броску гадюки.       — Поистине безупречно, — промурлыкал Второй принц, с видимым, нескрываемым наслаждением любуясь смертоносной шпилькой, но благоразумно держа свои руки на безопасном расстоянии. — Мой сводный, невероятно наивный брат искренне верит, что грядущие Великие Смотрины — это его верный шанс окончательно закрепиться у власти. Стареющий Владыка отчаянно надеется сковать его непокорный нрав брачными союзами. Но они оба — непроходимые глупцы. Завтра на рассвете во дворец начнут прибывать первые торжественные делегации. Среди них будет старшая дочь министра финансов из древнего благородного рода Чжао. Она уже давно куплена нами, Цай. Она покорна, смазлива и достаточно глупа, чтобы искренне поверить, что этот навязанный брак однажды сделает ее полноправной императрицей.       Лянь вальяжно откинулся обратно на алые шелковые подушки, и напряженный альфа-раб у его ног немедленно возобновил свои монотонные поглаживания, преданно заглядывая в глаза своему господину.       — Мы приложим абсолютно все усилия, чтобы Тан Юй был вынужден выбрать именно ее, — продолжил вслух рассуждать омега, задумчиво сплетая длинные пальцы на животе. — Подкупим тех сановников, кого нужно щедро одарить золотом. Опозорим или навсегда устраним тех, кто посмеет мешать нашему плану. И когда эта управляемая, слепая девчонка из семьи Чжао войдет в его покои в долгожданную брачную ночь, в ее высокой, сложной прическе будет невинно сиять эта самая нефритовая шпилька. В пылу страсти, или когда она будет грациозно распускать свои волосы перед брачным ложем... одно случайное, неловкое движение, одна легкая царапина на обнаженной шее или груди прославленного Дракона Севера — и его судьба будет окончательно предрешена. А после того, как мой ненавистный братец тихо и мирно уснет навсегда, династия моей покойной матери быстро и безжалостно разберется и с этой бесполезной девчонкой, и с остатками жалкого влияния Второй Императрицы. Зал Высшей Гармонии станет моим без единой пролитой капли крови.       Ли Ань молча слушал эту тщательно спланированную, поражающую своим первозданным хладнокровием речь, и глубоко внутри него медленно, неудержимо поднималась темная, ледяная волна первобытной, сокрушительной ярости. Тот самый безжалостный монстр, которого долгими годами выковывали мастера Гавани, сейчас окончательно проснулся, мысленно скаля острые клыки. Этот изнеженный, развращенный собственной безнаказанностью омега собирался подло убить его Дракона, используя самое грязное, самое трусливое оружие из всех возможных.       — Гениальность ваших замыслов воистину не знает никаких границ, Ваше Высочество, — елейным, дрожащим от искреннего восхищения голосом поддакнул евнух. — Прикажете немедленно передать шкатулку доверенным людям министра Чжао под покровом ночи?       — Сделаешь это завтра утром, до начала официальных церемоний, — Лянь небрежно махнул рукой, на которой ярко сверкнули драгоценные камни. — Закрой коробочку и оставь ее на моем туалетном столике. Я хочу еще немного насладиться сладостной мыслью о скорой, неизбежной победе. А теперь убирайся прочь, Цай. Ты безмерно утомляешь меня своим скрипучим голосом и кислым запахом. Я желаю развлечься перед сном.       Евнух поспешно захлопнул бархатную шкатулку, с глубоким, подобострастным поклоном осторожно поставил ее на резной столик у огромного бронзового зеркала и, непрерывно пятясь задом в знак величайшего почтения, покинул покои, плотно притворив за собой тяжелые, украшенные искусной резьбой створки дверей.       Как только в тишине сухо щелкнул массивный замок, Тан Лянь сладко потянулся на своих подушках, словно большой, разомлевший от сытости кот. Он скользнул темным, манящим взглядом по своим послушным наложникам-альфам.       — Бохай, Цзян, — протянул он капризным, властным тоном. — Мое вино давно остыло. Подойдите ближе к ложу. Сегодня ночью я хочу, чтобы вы показали мне, на что способны настоящие, знающие свое место преданные псы.       Двое огромных, покрытых буграми мышц мужчин немедленно поднялись с колен, их пустые глаза мгновенно затуманились тяжелым животным вожделением, неразрывно смешанным с раболепным, вбитым плетьми страхом. Они начали медленно приближаться к шелковому ложу, на ходу торопливо развязывая пояса своих скромных халатов.       Именно в это самое мгновение Тень нанесла свой сокрушительный удар.       Ли Ань не стал прямо прыгать с высоты потолка — такой прыжок неизбежно создал бы лишний, предательский шум от приземления на деревянный пол. Вместо этого он хладнокровно использовал длинные, плотные драпировки алого шелка, тяжелыми складками свисающие от самых несущих балок. Юноша совершенно бесшумно, словно сотканный из ночного мрака дух, плавно соскользнул по натянутой ткани вниз, в ту же секунду оказавшись в густой тени прямо за спинами ничего не подозревающих низших альф.       Контраст между нападающим и его целями был поразительным. Двое массивных, широких, как скалы, альф с чудовищной физической силой, и стоявшая за их спинами изящная, хрупкая фигура юноши, чья талия в черном шелке казалась осиной. Но его выверенные долгими годами тренировок движения были настолько быстрыми, текучими и лишенными всяких человеческих колебаний, что обычный взгляд просто не смог бы их заметить. В обеих утонченных руках гаммы тускло, угрожающе блеснули длинные, невероятно тонкие стальные иглы, щедро смазанные мощнейшим парализующим составом — излюбленным, безотказным оружием невидимых ликвидаторов преступного мира.       Ли Ань сделал один неуловимый, скользящий шаг вперед. Его руки взметнулись размытыми, черными тенями. Хрупкость его сложения обернулась смертоносным преимуществом — он ударил с нечеловеческой, змеиной скоростью. Две отравленные иглы одновременно и с пугающей, выверенной точностью вонзились в открытые, напряженные шеи огромных альф, безошибочно поразив самые уязвимые нервные узлы у основания черепа.       Мужчины, превосходившие его весом втрое, даже не успели понять, что произошло, не говоря уже о том, чтобы издать хотя бы сдавленный вскрик. Их могучие, тренированные тела мгновенно обмякли, словно тряпичные куклы, которым разом перерезали все поддерживающие нити. Быстродействующий яд возымел эффект в ту же секунду, полностью сковывая огромные мышцы и лишая тела всякой подвижности, но при этом жестоко оставляя своих жертв в ясном, паническом сознании. Бохай и Цзян с глухим, тяжелым стуком рухнули лицом вниз на пушистые северные ковры, превратившись в парализованные, безмолвные горы плоти, способные лишь в немом ужасе бешено вращать глазами.       Тан Лянь, вальяжно полулежавший на ложе с прикрытыми в предвкушении плотских ласк глазами, крайне раздраженно распахнул веки на громкий звук падения.       — Какого демона вы творите, неуклюжие куски мяса...       Слова застряли у Второго принца глубоко в горле, мгновенно превратившись в жалкий, задушенный хрип животного ужаса.       Прямо перед его ложем, грозно возвышаясь над неподвижными телами поверженных рабов, стояла стройная, лишенная мужской грузности фигура, с ног до головы облаченная в поглощающий любой свет матовый черный шелк. Лицо ночного гостя надежно скрывала глухая полумаска, из узких прорезей которой на Тан Ляня неотрывно смотрели самые страшные, самые мертвые и обжигающе холодные глаза, которые изнеженный принц когда-либо смел видеть в своей жизни. В этом взгляде не было ни человеческого гнева, ни торжества, ни жалости — лишь бездонная, ледяная пустота неотвратимой гибели.       В душной, перегретой комнате мгновенно стало невыносимо, пронизывающе холодно. Резкие, приторно-сладкие ароматы жженой вишни и тяжелого мускуса внезапно оказались смяты, разорваны в клочья ворвавшимся с одеждой убийцы запахом морозного ночного ветра, старого железа и пролитой чужой крови.       Тан Лянь, несмотря на весь свой изощренный ядовитый ум, высокое происхождение и безмерное высокомерие, был всего лишь изнеженным дворцовым омегой, никогда в своей благополучной жизни не сталкивавшимся с настоящей, обнаженной угрозой лицом к лицу. Первобытный, дикий страх парализовал его волю гораздо быстрее и надежнее, чем любые изощренные яды Гавани. Он судорожно открыл рот, отчаянно пытаясь закричать, позвать охрану, поднять спасительный переполох во всем крыле, но из пересохшего, сведенного спазмом горла не вырвалось ни единого звука.       Ли Ань двигался плавно, словно плыл по воздуху, не касаясь ногами пола. В одно неуловимое мгновение он оказался на самом краю круглого ложа.       Тан Лянь безотчетно вжался спиной в алые подушки, крупно дрожа всем своим хрупким телом. Второй принц, сын Первой Императрицы, сейчас выглядел невообразимо жалким и беспомощным, с нарастающим содроганием осознавая, что вся его мнимая власть, все сундуки с золотом и обширные связи не значат абсолютно ничего перед этим порождением кромешного мрака.       Рука, обтянутая черным шелком, метнулась вперед значительно быстрее броска пустынной кобры. Пальцы Ли Аня были тонкими, запястья изящными, но хватка их была поистине стальной.       Он грубо, безжалостно схватил Тан Ляня за горло. Тонкие, невероятно сильные пальцы гаммы крепко сомкнулись на нежной, алебастровой шее омеги, угрожающе перекрывая доступ воздуха, но пока не ломая хрупкие хрящи. Юноша резким рывком притянул съежившегося принца к себе, заставляя его болезненно запрокинуть голову назад.       В правой руке Тени тускло, зловеще блеснул изогнутый, хищный клинок, формой напоминающий острый коготь сказочного чудовища. Холодная, не знающая пощады сталь легла прямо на часто пульсирующую бьющуюся жилку на шее Тан Ляня. Одно крошечное, почти незаметное движение тонкой кисти, малейший нажим — и горячая кровь Второго принца навсегда залила бы эти бесценные шелка.       Лянь жалобно захрипел, его темные глаза расширились от абсолютного, неконтролируемого ужаса перед надвигающейся смертью. Он неотрывно смотрел в пустые, безжалостные глаза своего убийцы и отчетливо понимал, что его драгоценная жизнь сейчас висит на волоске, который тоньше утренней паутины. Он кожей чувствовал запах недавнего дождя, исходящий от темной одежды, и этот запах казался ему ледяным дыханием самой преисподней.       Ли Ань не произнес ни единого слова. Его тяжелое, давящее молчание было во сто крат страшнее любых словесных угроз. Он просто смотрел на задыхающегося принца сверху вниз, позволяя ему в полной, исчерпывающей мере прочувствовать собственное ничтожество, прочувствовать, как ледяной клинок медленно, угрожающе ласкает его вспотевшую кожу. Взгляд безмолвного воина предельно ясно говорил: «Ты жив только потому, что я милостиво позволяю тебе сделать еще один вдох в эту самую секунду».       Удерживая принца за горло непреодолимой хваткой, Ли Ань медленно, нарочито плавно перевел свой взгляд на туалетный столик из сандалового дерева, где одиноко стояла оставленная евнухом бархатная шкатулка.       Тан Лянь, отчаянно хватая ртом воздух, проследил за его взглядом, и новая, еще более мощная волна леденящей паники накрыла его с головой. Этот посланник тьмы пришел именно за ядом. Он слышал всё. Он знал их тайный замысел.       Свободной левой рукой Ли Ань без труда дотянулся до столика. Он не стал забирать саму шкатулку или прятать улики. Вместо этого он уверенно схватил длинную, тяжелую кисть для румян с массивной рукоятью, обмакнул ее деревянный конец прямо в открытую баночку с густой, ярко-красной краской для губ и, даже не глядя на свои руки, одним точным, сокрушительным ударом размозжил хрупкую нефритовую шпильку внутри бархатной коробочки в мелкую, совершенно безопасную пыль. Красная краска смешалась с осколками черного камня и ядом, превратив смертельное оружие в грязное, бесполезное месиво.       Лянь сдавленно, жалко пискнул, чувствуя, как безжалостная хватка на его горле на долю секунды заметно усилилась, недвусмысленно напоминая об остром лезвии у артерии.       Лишь после этого Ли Ань презрительно разжал свои тонкие пальцы на шее принца. Омега с громким, жалким всхлипом рухнул обратно на смятые подушки, судорожно глотая спасительный воздух, обеими руками хватаясь за свое ноющее горло, на котором уже начали отчетливо проступать темные, багровые отметины.       Но Тень еще не закончила свое безмолвное послание.       Ли Ань вновь угрожающе наклонился над задыхающимся принцем. Его левая рука молниеносно взметнулась вверх, намертво, до боли в корнях вцепившись в длинные, тщательно ухоженные, черные как смоль волосы Тан Ляня, разметавшиеся по ложу. Принц отчаянно, по-звериному зашипел от резкой боли, инстинктивно пытаясь вырваться из захвата, но хрупкий с виду гамма держал его с непреодолимой силой каменного изваяния.       Изогнутый клинок снова сверкнул в тусклом свете масляных светильников. В вязкой тишине раздался неприятный, сухой треск разрезаемых прядей.       Ли Ань одним быстрым, резким и безжалостным движением клинка отсек огромную прядь волос Второго принца. В устоявшихся традициях Срединной Империи волосы считались священным даром, полученным от предков. Насильственное обрезание волос всегда считалось величайшим, несмываемым позором, тяжелым осквернением тела и недвусмысленным, кровавым знаком грядущей, неминуемой смерти.       Тан Лянь застыл с расширенными глазами, не в силах поверить в то, что этот кошмар происходит наяву. Он физически чувствовал, как половина его роскошной, тяжелой косы теперь неровными, изуродованными прядями жалко свисает у бледного лица. Его главная гордость, его безупречная красота были растоптаны и уничтожены в одно короткое мгновение.       Незваный гость в черном шелке выпрямился во весь свой рост, крепко сжимая в руке отрезанную прядь. Он чеканным шагом подошел к дорогому туалетному столику. Широко размахнувшись, Ли Ань со страшной, нечеловеческой силой вогнал свой хищный кинжал прямо в гладкую, отполированную древесину сандалового дерева, намертво пригвоздив отрезанные волосы Тан Ляня к поверхности стола. Прочная сталь вошла в дерево с глухим стуком по самую черную рукоять.       Это было не просто запугивание. Это было последнее предупреждение. Абсолютное, неоспоримое доказательство того, что Дракон Севера находится под надежной защитой неизвестных сил, чья мощь многократно превосходит любые хитрые дворцовые интриги. «Следующим, что я отрежу, будет не твой волос, а твоя пустая голова», — беззвучно кричал этот застрявший в дереве клинок.       Ли Ань в последний раз бросил тяжелый, презрительный взгляд на дрожащего, окончательно сломленного омегу, забившегося в самый дальний угол своего когда-то безопасного ложа. Тан Лянь, обхватив руками изуродованные остатки своих волос, неотрывно, как завороженный, смотрел на вогнанный в стол кинжал. Из его покрасневших глаз безостановочно катились горячие слезы бессильной, жгучей ярости и первобытного ужаса. Он кристально ясно понял, что его идеальный, выверенный план рухнул, превратившись в пыль, даже не успев начаться.       За тяжелыми дверями покоев внезапно послышались тяжелые шаги сапог и приглушенные голоса стражников, совершавших очередной плановый обход длинной галереи.       — Ваше Высочество? — раздался почтительный, но явно обеспокоенный голос начальника ночного караула. — Сквозь двери послышался странный шум. У вас всё в порядке? Не нужна ли помощь?       Тан Лянь судорожно открыл рот, чтобы во всё горло закричать, чтобы отдать приказ ворваться внутрь и немедленно убить этого черного демона. Но когда он с надеждой перевел взгляд обратно на центр комнаты, чтобы указать страже на своего обидчика... там уже никого не было.       Тень бесследно растворилась. Исчезла так же бесшумно, непостижимо и стремительно, как и появилась, словно ее никогда здесь и не существовало. Лишь медленно оседающая пыль в желтых лучах светильников, распластанные парализованные тела огромных альф на ковре, раздавленная в крошево ядовитая шпилька и зловещий кинжал, пригвоздивший волосы принца к столу, неоспоримо доказывали, что пережитый кошмар был страшной реальностью.       — Ваше Высочество?! — стражник более настойчиво постучал кулаком в тяжелые, украшенные резьбой створки.       Тан Лянь судорожно сглотнул, чувствуя сильную саднящую боль в горле от оставленных синяков. Его изнеженные руки тряслись так сильно, что он едва мог удерживать обрывки своих волос. Он с неподдельным ужасом смотрел на пустое, темное пространство под самым потолком, каждую секунду ожидая, что монстр в матовом шелке снова безжалостно рухнет на него из темноты.       — Всё... всё в полном порядке! — сорванным, истеричным и дрожащим голосом выкрикнул Второй принц, инстинктивно сжимаясь в жалкий комок. — Пошли вон отсюда! Не смейте входить, пока я сам вас не позову!       Стражи за крепкой дверью в нерешительности замерли на несколько мгновений, а затем их тяжелые шаги поспешно удалились по галерее.       Тан Лянь остался совершенно один в своей роскошной золотой клетке, среди приторных запахов мускуса и неподвижных тел своих поверженных рабов. Он не отрываясь смотрел на чужой кинжал с черной рукоятью, и в эту долгую ночь сын Первой Императрицы, главный и самый хитрый интриган Внутреннего Двора, впервые в своей благополучной жизни сполна почувствовал ледяное, обжигающее дыхание истинной смерти. Он с содроганием осознал, что грядущие Великие Смотрины станут для него вовсе не ожидаемым политическим триумфом, а неизбежной, смертельной ловушкой, если он посмеет еще хоть раз протянуть свои ухоженные руки к Дракону Севера.       А Ли Ань, уже полностью слившийся с непроглядным мраком ночных крыш и моросящим после грозы дождем, бесшумно, подобно ветру, мчался обратно к своей убогой каморке. В его груди, несмотря на привычную ноющую боль в запястье и сильную физическую усталость, ярко пылал согревающий огонь победителя. Он нанес свой первый, сокрушительный удар в этой невидимой, скрытой от посторонних глаз войне. Его Дракон этой ночью был в полной безопасности. И пусть ради этого ему пришлось выпустить на волю всю свою темную, смертоносную суть — он без малейших колебаний сделает это снова и снова, пока во всем огромном Запретном городе не останется никого, кто посмел бы угрожать Тан Юю.              Запретный город больше не спал. С того самого момента, как указ Владыки о Великих Смотринах был официально оглашен во всех концах Срединной Империи, Внутренний Двор превратился в кипящий, растревоженный муравейник, не знающий ни минуты покоя. Дворец готовился встречать самых знатных, самых богатых и влиятельных гостей со всего континента, и эта подготовка требовала поистине нечеловеческих усилий от тысяч безликих слуг.       С первыми, еще робкими лучами бледного солнца, едва пробивающимися сквозь утреннюю дымку, каменные дворы наполнялись оглушительной какофонией звуков. Резкий стук деревянных молотков, звонкие окрики надсмотрщиков, скрип тяжелых телег и непрерывный шелест разматываемого шелка сливались в единый, пульсирующий ритм. Серые, угрюмые фасады дворцовых павильонов стремительно преображались, словно по волшебству облачаясь в праздничные, кричащие цвета.       На изогнутые, украшенные фигурами мифических зверей карнизы тысячами вешали огромные фонари из тончайшей красной бумаги и расписанного золотом шелка. Высокие колонны из драгоценного кедра щедро драпировали длинными, струящимися лентами, символизирующими радость, грядущее процветание и плодородие. Повсюду, куда ни падал взгляд, расставлялись немыслимых размеров бронзовые и фарфоровые курильницы, из которых в небо уже поднимались густые столбы сладковатого, дурманящего дыма — дворцовые евнухи жгли тонны дорогого сандала, амбры и благоухающей хвои, чтобы вытеснить из Запретного города запах сырости и застарелой крови.       Но главным украшением, гордостью Внутреннего Двора, конечно же, были живые цветы. Десятки тысяч редчайших растений свозились сюда из южных оранжерей.       Для низших слуг этот праздник тщеславия обернулся настоящим, беспросветным адом. Ли Ань, облаченный в свой неизменный, пропитанный потом и землей колючий халат из дешевой серой конопли, работал наравне с остальными садовниками уже четвертый час подряд, не разгибая спины. Его изуродованное фальшивым шрамом лицо было покрыто блестящей испариной, а под слоями желтоватой, имитирующей болезненность мази кожа горела от перенапряжения.       Гамме было всего семнадцать лет. Его фигура, скрытая под мешковатыми, намеренно огромными складками грубой ткани, была обманчиво хрупкой, почти женственной. Узкие, опущенные сейчас в притворном раболепии плечи, невероятно тонкая, изящная талия, которую легко можно было бы обхватить мужскими ладонями, и тонкие, лишенные грубой мускулатуры запястья делали его совершенно неприспособленным для тяжелого, изнурительного труда. Он был выкован в кузнях Гавани как совершенное, легкое оружие, как невесомая тень, способная нанести молниеносный удар и раствориться в воздухе, а не как вьючное животное.       Но именно эту роль он должен был играть безупречно.       Прямо сейчас Ли Ань, надрываясь и тяжело дыша, тащил через широкий внутренний двор необъятную керамическую кадку, доверху наполненную влажной землей и кустами императорских пионов. Острые края тяжелого горшка больно впивались в его живот, тонкие руки дрожали от непомерного веса, а на левом запястье всё еще глухо, ритмично пульсировал тот самый синяк, оставленный железной хваткой Тан Юя.       — Шевелись, ничтожество! — злобно гаркнул проходящий мимо старший евнух Ведомства Церемоний, с отвращением морща напудренный нос при виде грязного калеки. — Делегации уже пересекают внешние ворота! Если эти цветы не будут стоять у подножия Западной лестницы к полудню, я прикажу снять с тебя шкуру!       Ли Ань лишь еще ниже втянул голову в плечи, усердно изображая испуганную дрожь, и, прихрамывая, потащил свою тяжелую ношу дальше по белым мраморным плитам.       Его тело изнывало от усталости после бессонной ночи в покоях Тан Ляня, но разум оставался холодным и кристально острым. Он напряженно вслушивался в обрывки разговоров пробегающих мимо служанок. Запретный город готовился принять не только местных невест из благородных южных кланов. Владыка, желая окончательно закрепить свое влияние на континенте, разослал приглашения и в соседние, вассальные государства. Дворцовые сплетницы возбужденно шептались о том, что сегодня прибывают чужеземцы. И этот факт заставлял Гамму внутри Ли Аня тревожно, настороженно сжиматься. Местные интриги были ему знакомы, он знал каждого министра и каждую Супругу в лицо, но чужаки приносили с собой совершенно новые, непредсказуемые опасности для его Дракона.       Внезапно со стороны Главных Южных ворот раздался протяжный, гудящий рев огромных бронзовых труб. Этот звук, глубокий и вибрирующий, совершенно не походил на изящные мелодии дворцовых музыкантов. За трубами последовал тяжелый, ритмичный бой обтянутых кожей барабанов. Земля под ногами Ли Аня слегка задрожала.       Дворцовая суета на мгновение замерла. Все взгляды устремились к арке, ведущей во Внутренний Двор.       Воздух неуловимо изменился. Сладковатый аромат сандала и лотосов был внезапно и грубо разорван тяжелыми, густыми и незнакомыми запахами. Пахло жгучими пряностями, мускусом диких зверей, горячим песком и терпкой миррой.       В широкую арку, чеканя шаг, вошла передовая охрана делегации из Западных Пустошей. Эти воины разительно отличались от изящных императорских гвардейцев. Огромные, широкоплечие мужчины с загорелой, обветренной до черноты кожей были облачены в кожаные доспехи с металлическими пластинами и накидки из шкур степных волков. В их руках хищно поблескивали изогнутые кривые сабли, а лица, наполовину скрытые тканевыми повязками, выражали лишь суровую, свирепую готовность к бою.       А следом за ними, верхом на огромных, фыркающих белых скакунах, въехали главные гости.       Ли Ань остановился на краю аллеи, с трудом удерживая в руках тяжелую кадку с пионами, и сквозь опущенные ресницы внимательно, цепко изучал прибывших.       Впереди всех, гордо выпрямив спину, ехал наследный принц Западных Пустошей — Тахар. Это был Альфа пугающей, первобытной мощи. В отличие от Тан Юя, чья сила была закована в ледяную дисциплину северных легионов, этот иностранец походил на неконтролируемую песчаную бурю. Высокий, с невероятно широкими плечами и узкими бедрами хищника, он был одет в свободные шелка цвета жженой охры и густого золота, расшитые странными, геометрическими узорами. На его груди переливались массивные ожерелья из необработанного рубина и бирюзы. Черные как смоль волосы были заплетены в десятки мелких косичек, перехваченных золотыми кольцами, а в темных, колючих глазах светилась наглая, откровенно оценивающая насмешка над изнеженной роскошью Запретного города. От принца Тахара исходил тяжелый, подавляющий аромат раскаленного камня и дикой гвоздики.       Рядом с ним, в закрытом паланкине из полупрозрачного, летящего шелка, который несли восемь могучих рабов, восседала его сестра — омега-принцесса Зулейка. Ветер слегка колыхал ткань, позволяя собравшимся слугам мельком увидеть ее экзотическую, жгучую красоту. Тонкие руки, унизанные звенящими золотыми браслетами до самых локтей, глаза, густо подведенные черной сурьмой, и губы, яркие, словно лепестки ядовитого цветка. Она смотрела на суетящихся вокруг слуг Срединной Империи с явным, нескрываемым презрением.       «Еще одна ядовитая змея, мечтающая обвиться вокруг шеи моего Дракона», — с ледяным спокойствием подумал Ли Ань, мысленно занося лица чужеземцев в свой внутренний список потенциальных угроз. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы понять: эти люди приехали не просто ради династического брака. В глазах принца Тахара горела неконтролируемая жажда власти, жажда подчинить себе этот слабый, утопающий в шелках двор. И он собирался использовать свою сестру как главное оружие против Тан Юя.       Процессия медленно, величественно двигалась по центральной аллее, направляясь к гостевым павильонам. Охрана Западных Пустошей грубо расталкивала местных слуг, не заботясь о том, чтобы быть вежливыми.       — Дорогу наследному принцу Тахару! Прочь с дороги, императорский мусор! — на ломаном языке выкрикивал один из передовых гвардейцев, размахивая длинной плетью.       Ли Ань стоял слишком близко к центру аллеи. Тяжелая кадка с пионами оттягивала руки, заставляя мышцы гореть огнем. Он уже сделал шаг назад, пытаясь привычно, незаметно слиться с толпой испуганных слуг, когда внезапно в спину ему с силой врезался другой садовник, запаниковавший от вида поднятой плети.       От этого резкого, неожиданного толчка Ли Ань потерял равновесие. Тяжелая керамическая кадка выскользнула из его ослабевших пальцев.       Гамма прекрасно знал, как нужно падать. Мастера Гавани учили его группироваться в воздухе, перекатываться и гасить любой удар без малейшего вреда для тела. Его природные рефлексы сработали молниеносно: мышцы напряглись, тело инстинктивно изогнулось, готовясь выполнить безупречный, грациозный кувырок, который позволил бы ему легко уйти из-под копыт приближающихся белых скакунов и спасти драгоценный цветок.       Но в ту же долю секунды ледяной, расчетливый разум напомнил ему: «Ты — А-Ли. Немой, неуклюжий калека. Если они увидят твою грацию — ты труп. Твоя тайна будет раскрыта».       И Ли Ань совершил самое трудное из всех возможных действий: он заставил свое тренированное тело расслабиться в воздухе, подавив все инстинкты самосохранения. Он добровольно, с полным осознанием последствий, позволил себе рухнуть на твердые мраморные плиты с максимальной, нелепой неуклюжестью.       Раздался оглушительный треск. Керамическая кадка вдребезги разбилась о белые камни аллеи, осыпая всё вокруг градом острых осколков. Влажная, черная земля жирными комьями разлетелась во все стороны, пачкая безупречный мрамор, а прекрасные, выращенные с таким трудом императорские пионы оказались безжалостно растоптаны.       Сам Ли Ань тяжело, с глухим стуком ударился коленями и локтями о камни, проехавшись лицом по мокрой грязи. Осколок керамики глубоко резанул его по предплечью сквозь грубую ткань серого халата. Юноша сжался в крошечный, жалкий комок, инстинктивно пряча свою женственную, хрупкую фигуру под мешковатыми складками, и издал задушенный, скулящий звук, безупречно играя роль перепуганного до смерти, слабоумного раба.       Процессия Западных Пустошей резко, с недовольным ржанием лошадей остановилась.       Один из летящих комьев грязной земли угодил прямо на белоснежный, полупрозрачный шелк паланкина принцессы Зулейки, оставив на нем уродливое, темное пятно.       Раздался возмущенный, пронзительный женский крик.       — Как вы смеете?! — принцесса яростно отдернула занавесь, ее подведенные сурьмой глаза метали настоящие молнии. — Какая-то грязная, смердящая личинка посмела испортить мое платье! Брат, прикажи немедленно отрубить этому уродливому червю голову!       Над аллеей повисла гробовая тишина. Местные слуги в ужасе попадали на колени, не смея даже дышать.       Наследный принц Тахар натянул поводья своего огромного скакуна, успокаивая животное, и медленно, с хищной грацией перевел свой тяжелый взгляд на скорчившуюся в луже грязи фигуру в сером халате.       Иностранец не торопился отдавать приказ об убийстве. Его колючие, внимательные глаза Альфы, привыкшего выживать в суровых песках, где любая мелочь может означать разницу между жизнью и смертью, зацепились за одну странную деталь.       Да, существо на земле выглядело омерзительно. Оно было грязным, сутулым, одетым в лохмотья, а половину его лица скрывал жуткий, бугристый шрам. Но то мгновение... та доля секунды перед самым падением, когда этот жалкий садовник потерял равновесие... Тахару показалось, что он заметил нечто совершенно противоестественное. На один краткий миг тело этого калеки изогнулось с такой поразительной, кошачьей гибкостью, которая была недоступна ни одному обыкновенному слуге.       Заинтересованный, принц Тахар одним легким, слитным движением спешился. Его высокие сапоги из мягкой кожи мягко ступили на перепачканный землей мрамор. Толпа в ужасе отшатнулась, когда огромный, широкоплечий Альфа, источающий удушливый аромат раскаленного камня, подошел вплотную к Ли Аню.       Разница между ними была колоссальной. Тахар возвышался над сжавшимся на земле юношей, как неприступная скала над сломанной травинкой.       — Брат! Чего ты ждешь? Убери эту грязь с моих глаз! — капризно, со злостью выкрикнула принцесса Зулейка из своего паланкина.       — Помолчи, Зулейка, — грубо, не оборачиваясь, бросил Тахар. Его голос был глубоким, рокочущим, с сильным, режущим слух гортанным акцентом.       Иностранец медленно, с ленивой грацией хищника присел на корточки прямо перед Ли Анем. Его огромная, покрытая золотыми перстнями рука, загрубевшая от постоянного обращения с оружием, неожиданно метнулась вперед. Грубые, сильные пальцы безжалостно вцепились в узкий подбородок гаммы, с силой вздергивая его лицо вверх, прямо к свету.       Ли Ань позволил своему телу обмякнуть в этой хватке. Он распахнул глаза, расширенные от мастерски сыгранного, животного панического ужаса. Его губы дрожали, а из горла вырывались лишь бессвязные, немые хрипы. Вблизи от этого Альфы было тяжело дышать — его агрессивная аура давила, пыталась подчинить, заставить склониться, но для Ли Аня, привыкшего к сокрушительной, абсолютной мощи Дракона Севера, это давление казалось лишь легким, раздражающим бризом. Однако внешне он продолжал безупречно играть роль сломленного, ничего не понимающего раба, лишь крепче пряча свои изящные запястья в длинные, грязные рукава.       Тахар внимательно, пронзительно изучал его лицо. Его большой палец брезгливо скользнул по краю фальшивого, бугристого шрама.       — Уродливая маска, дарованная тебе богами, — задумчиво, с тяжелым акцентом пробормотал чужеземный принц, сузив темные глаза. — Калека, лишенный голоса и достоинства. И всё же... я мог бы поклясться своей саблей, что за мгновение до падения ты двигался так, словно в твоей крови течет грация степного барса.       Сердце Ли Аня пропустило один холодный удар. Этот варвар оказался гораздо наблюдательнее, умнее и опаснее, чем он мог предположить.       — Может быть, местные владыки развлекаются тем, что перебивают ноги лучшим танцорам, чтобы сделать из них покорных садовников? — усмехнулся Тахар, сильнее сжимая узкий подбородок юноши, чувствуя хрупкость его костей.       Ли Ань лишь отчаянно замотал головой, заскулив, словно побитая собака, и попытался отстраниться, всем своим видом показывая абсолютное, первобытное непонимание происходящего. Из его глаз брызнули слезы, прокладывая светлые дорожки по грязным щекам.       Принц Запада смотрел на него еще несколько долгих, невыносимо тягучих секунд. Он словно пытался пробить эту стену уродства и страха, пытаясь найти подтверждение своей интуиции Альфы. Но гениальная, отточенная годами игра лучшего убийцы Гавани оказалась сильнее. Наконец, в глазах иностранца мелькнуло разочарование, сменившееся откровенным, брезгливым презрением.       — Тьфу, — Тахар с отвращением разжал пальцы, грубо оттолкнув лицо юноши, и брезгливо вытер руку о свой дорогой шелковый плащ. — Обычный пугливый червь. Видимо, уставший с дороги разум сыграл со мной глупую шутку.       Он выпрямился во весь свой гигантский рост, возвышаясь над съежившимся юношей.       — В моих землях, раб, за испорченный шелк принцессы тебя бы привязали к хвостам лошадей и пустили вскачь по солончакам, — холодно бросил принц. — Но сегодня я гость в этом мягком, прогнившем дворце, и я не хочу начинать свой визит с убийства местной блохи. Радуйся своей удаче.       Тахар сунул руку в глубокий карман своего золотого пояса, достал оттуда тяжелую серебряную монету странной чеканки и с презрительным звоном бросил ее прямо в лужу грязи, прямо перед изуродованным лицом Ли Аня.       — Купи себе новую плошку для еды, урод.       Принц развернулся, легко вскочил в седло своего белого скакуна и, не оборачиваясь, властно махнул рукой своей свите. Делегация Западных Пустошей двинулась дальше по аллее, оставляя позади растоптанные цветы и клубящуюся пыль.       Как только последние стражники чужеземцев скрылись за поворотом, дворцовые слуги с облегчением выдохнули и бросились убирать осколки кадки, проклиная немого садовника за его неуклюжесть.       Никто не обращал внимания на А-Ли.       Ли Ань медленно, тяжело поднялся с колен. Его левое предплечье кровоточило, пачкая серый халат, но юноша совершенно не замечал этой боли. Он молча наступил стоптанным соломенным башмаком на брошенную в грязь серебряную монету иностранца, вдавливая ее глубоко в землю.       Его взгляд, скрытый за сальными, грязными прядями волос, был прикован к удаляющемуся паланкину принцессы и широкой спине принца Тахара.       Маски были сорваны еще до того, как начались официальные церемонии. Эти люди, принесшие с собой запах раскаленного песка и диких зверей, не были просто высокомерными гостями. Они были безжалостными, умными и невероятно опасными хищниками, способными заметить даже самую тщательно скрываемую тень. Великие Смотрины еще не успели официально открыться, но Ли Ань уже абсолютно точно знал, откуда для его Дракона Севера будет исходить самая страшная, самая непредсказуемая угроза.       Юноша наклонился, поднял измятый, перепачканный грязью бутон императорского пиона и сжал его в тонких пальцах так сильно, что на землю закапал алый сок, смешанный с его собственной кровью.                     Запретный город окончательно превратился в огромный, невероятно пестрый и оглушающе шумный улей. С наступлением ясного утра, пришедшего на смену ночной грозе, Внутренний Двор распахнул свои тяжелые ворота для многочисленных делегаций, прибывших на Великие Смотрины. Казалось, сюда съехалась вся красота, всё богатство и всё мыслимое тщеславие необъятной Срединной Империи и соседних вассальных государств.       Каменные дорожки, еще хранившие влагу недавнего ливня, теперь пестрели так, словно на них пролили тысячи бочонков с самыми дорогими красками. Стайки благородных невест и изнеженных омег в сопровождении целых армий собственных слуг, нянек и охранников прогуливались по императорским садам, словно стаи диковинных, райских птиц. Воздух звенел от их высоких голосов, кокетливого смеха и непрерывного шелеста тяжелого многослойного шелка. Ароматы их изысканных благовоний — сладкого жасмина, редкой горной лилии, терпкой амбры и розового масла — сливались в единое, плотное облако, от которого у непривычного человека неизбежно начинала кружиться голова.       Для них этот день был началом великого, сияющего праздника, билетом в вечную жизнь на вершине власти. Каждый из этих юных созданий был с малых лет обучен искусству нравиться, соблазнять и плести невидимые сети очарования. Они прибыли сюда с единственной, безжалостной целью — покорить сердце сурового Дракона Севера и занять место на ложе Наследного принца.       Но для низших слуг, обеспечивающих это бесконечное великолепие, праздник обернулся настоящим, изматывающим до полусмерти наказанием.       Ли Ань находился в самом эпицентре этой суеты, оставаясь при этом абсолютно невидимым. Облаченный в свой неизменный, пропитанный едким потом и сырой землей халат из дешевой серой конопли, он уже много часов подряд трудился не разгибая спины. Его изуродованное фальшивым бугристым шрамом лицо покрылось блестящей испариной, а под слоями мази кожа невыносимо чесалась и горела от перенапряжения.       Гамма стоял на коленях у дальнего, искусственно созданного пруда с карпами, где по приказу старшего евнуха высаживал новые, привезенные с юга водяные лилии. Его тонкие, обманчиво хрупкие плечи были опущены в привычном жесте абсолютного, рабского подчинения. Никто из проходящих мимо разодетых вельмож даже не догадывался, что под этими мешковатыми, грязными тряпками скрывается тело с безупречной, смертоносной грацией, способное за несколько мгновений вырезать весь их вооруженный эскорт. Для них он был лишь элементом пейзажа, чем-то вроде кривого камня или сломанной ветки — неприятным, но не стоящим внимания препятствием на пути к их великому будущему.       Левое предплечье юноши горело пульсирующим огнем. Вчерашнее падение на мраморные плиты не прошло бесследно: острый осколок разбитой керамической кадки оставил на его руке глубокий, рваный порез. Ли Ань не имел возможности как следует промыть и перевязать рану. Он лишь наспех стянул края пореза лоскутом, оторванным от подола своего исподнего, и теперь грубая ткань халата безжалостно натирала воспаленную плоть при каждом движении. Кровь медленно, но верно проступала сквозь серую коноплю, смешиваясь с болотной грязью, в которой он копался.       Мимо него по белой каменной дорожке проплыла очередная стайка щебечущих кандидатов.       — Вы видели его? Скажите мне, что вы его видели! — с придыханием воскликнул один из омег, обмахиваясь веером из павлиньих перьев. Его наряд переливался всеми оттенками изумруда. — Принц Тан Юй сегодня утром тренировался на внутреннем дворе с мечом. О милосердные боги, я думал, я лишусь чувств прямо на балконе гостевого павильона!       — Его плечи... они шире, чем двери в покоях моего отца, — вторила ему дева из влиятельного столичного клана, поправляя золотые шпильки в высокой прическе. — А этот взгляд! Говорят, он может убить одним лишь взором. Моя матушка наказывала мне быть покорной и тихой, чтобы не разгневать такого свирепого Альфу.       — Глупости! Таким диким воинам не нужна покорность, им нужна страсть, которая сможет сравниться с их собственной, — вмешался третий голос, полный высокомерной уверенности. — Тот, кто разделит с ним ложе, получит власть над всей армией Севера. Ради такого приза можно стерпеть и его грубость, и этот невыносимый запах жженого дерева, который от него исходит.       Ли Ань крепко стиснул зубы, с силой погружая израненные пальцы в холодный ил на дне пруда. Его Гамма внутри глухо, предупреждающе зарычал. Эти пустые, разряженные куклы обсуждали его Альфу как породистого жеребца на ярмарке. Они видели лишь его титул, его широкие плечи и ту власть, которую он мог им дать. Никто из них не знал о той скрытой, затаенной боли в золотых глазах принца. Никто из них не понимал, каково это — нести на своих плечах тяжесть чужих смертей и бесконечной войны. Они морщили свои напудренные носики от его запаха сандала, который для самого Ли Аня был слаще самого чистого горного воздуха, запахом, ради которого он был готов дышать вечно.       Толпа смеющихся кандидатов прошла мимо, даже не заметив, как грязный садовник замер на краю пруда, сжимая в руках изломанный стебель лотоса.       Ли Ань тяжело, прерывисто выдохнул и снова принялся за свою монотонную работу. Рана на предплечье вспыхнула новой, острой болью, когда он неудачно повернул руку. Юноша тихо, сквозь стиснутые зубы зашипел, вытащив окровавленную руку из воды, и бессильно прижал ее к груди, пытаясь унять пульсацию. Ему нужно было передохнуть хотя бы пару минут, иначе он рисковал потерять сознание прямо в эту болотную жижу.       Он не слышал приближающихся шагов. Точнее, его слух, перегруженный гомоном толпы и шумом дворцовой суеты, не выделил эти шаги среди сотен других.       — Осторожнее, прошу вас, не нужно так спешить, — раздался совсем рядом невероятно мягкий, спокойный и мелодичный голос.       Ли Ань вздрогнул всем телом и инстинктивно, по привычке втянул голову в плечи, готовясь к очередному удару или грубому окрику надсмотрщика. Он низко склонился над землей, превращаясь в покорный, немой комок грязи.       Но удара не последовало.       Вместо этого перед его опущенным взором, прямо на мокрую, перепачканную черным илом каменную плиту, мягко опустился подол ослепительно чистого, почти невесомого халата. Это был тончайший шелк цвета самого бледного, утреннего весеннего неба, украшенный едва заметной серебряной вышивкой в виде летящих ласточек. Ткань, стоящая целое состояние, сейчас безжалостно, небрежно пачкалась о болотную грязь.       Ли Ань замер, не смея поднять глаз. Он лишь краем зрения уловил, как обладатель этого великолепного наряда совершенно спокойно опустился на колени прямо рядом с ним.       В воздухе немедленно разлился новый, удивительно чистый аромат. В нем не было агрессивной приторности дворцовых благовоний или тяжести мускуса. Этот запах напоминал аромат цветущего белого персика, умытого прозрачной утренней росой, — нежный, невинный и невероятно успокаивающий. Запах чистого, нетронутого жестокостью мира омеги.       — Не бойся меня, — всё тот же мягкий голос прозвучал так близко, что Ли Ань инстинктивно отшатнулся назад, едва не упав в воду.       Гамма наконец осмелился слегка приподнять голову и сквозь сальные, свисающие на лицо пряди волос посмотрел на того, кто к нему обратился.       Перед ним на коленях стоял юноша. Едва ли намного старше самого Ли Аня, возможно, ровесник. Но если Тень была выкована из мрака, боли и стали, то этот омега казался сотканным из чистого солнечного света и морской пены. У него были невероятно мягкие, плавные черты лица, лишенные той хищной, стервозной надменности, которой щеголяли остальные кандидаты. Большие, ясные глаза цвета теплого каштана смотрели на грязного садовника с искренним, ничем не прикрытым состраданием. Его русые, шелковистые волосы были собраны в простую, но изящную прическу, перехваченную нефритовой лентой. Никакого кричащего золота, никаких громоздких украшений — лишь естественная, первозданная и оттого еще более поразительная красота.       — Ваше сиятельство! Молодой господин Бай Юнси! Что вы делаете?! — раздался испуганный, почти истеричный крик подбежавшей пожилой служанки. Она в ужасе всплеснула руками, глядя, как ее господин пачкает свои колени в грязи. — Немедленно встаньте! Вы же испачкаете свой лучший наряд! Это же грязный, немой раб, от него несет болотом, он может быть заразен!       Юноша по имени Бай Юнси даже не повернул головы в сторону своей служанки. Он лишь мягко, но на удивление твердо поднял руку, останавливая ее причитания.       — Помолчи, нянюшка. Разве ты не видишь, что человеку больно? Грязь на шелке можно отстирать, а кровь, пролитую от чужого равнодушия, не смоют даже воды Великой Реки.       Ли Ань почувствовал, как у него перехватило дыхание. Никто и никогда в этом проклятом дворце, кроме лекаря Ханя и матушки Сяо, не говорил с ним, как с живым существом. Никто не называл его «человеком». Для всех он был рабом, тенью, пылью.       Бай Юнси медленно, стараясь не напугать съежившегося садовника еще больше, протянул свою руку. Его пальцы, тонкие, ухоженные, с безупречными розовыми ногтями, совершенно лишенными мозолей от оружия или тяжелого труда, осторожно потянулись к окровавленному рукаву Ли Аня.       Гамма внутренне содрогнулся. Его рефлексы воина кричали о том, что нужно немедленно перехватить чужую руку, заломить ее за спину, защитить себя. Но он заставил себя остаться неподвижным, лишь мелко дрожа, безупречно играя свою роль забитого калеки. Он с неподдельным ужасом втянул голову в плечи и издал глухой, скулящий звук, попытавшись спрятать раненую руку за спину.       — Тише, тише, пожалуйста, — ласково, словно уговаривая испуганного птенца, прошептал Бай Юнси. На его губах появилась улыбка такой обезоруживающей теплоты, что Ли Ань на мгновение забыл, как дышать. — Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу посмотреть твою рану. Ты же совсем истекаешь кровью, бедняга.       Несмотря на сопротивление садовника, омега мягко, но настойчиво перехватил его запястье. Прикосновение его прохладных, мягких пальцев к разгоряченной, грязной коже Ли Аня было сродни прикосновению прохладной воды к ожогу. Юнси осторожно отодвинул край изодранного, пропитанного кровью рукава из серой конопли, обнажая глубокий, воспаленный порез от керамического осколка.       Омега тихо, сочувственно ахнул. В его ясных глазах не было ни капли брезгливости к грязной, землистой коже садовника, к его уродливому фальшивому шраму или кислому запаху пота. Было лишь чистое, абсолютное милосердие.       — Нянюшка, дай мне мою мазь из аптечки и чистую воду, живо, — приказал Юнси, не отрывая взгляда от раны.       — Но молодой господин... нам нужно идти на представление к Ведомству Церемоний! Другие кандидаты уже там! Вы упустите шанс занять лучшее место! — в отчаянии взмолилась служанка.       — Место в толпе тщеславных павлинов может и подождать, а живая кровь ждать не будет, — строго, с неожиданной для его нежного облика непреклонностью ответил юноша. — Делай, что сказано.       Служанка с обреченным вздохом повиновалась, подав ему небольшую деревянную шкатулку и чистую флягу.       Бай Юнси достал из складок своего белоснежного халата безупречно чистый шелковый платок, в углу которого серебряными нитями были вышиты летящие ласточки. Он смочил его водой и с немыслимой, поразительной осторожностью начал промывать рану Ли Аня. Каждое его движение было наполнено такой бережностью, словно он прикасался не к грязному рабу, а к бесценной фарфоровой вазе.       Ли Ань сидел ни жив ни мертв. Он смотрел прямо на склоненное лицо этого невероятного юноши. Он видел его длинные, пушистые ресницы, чувствовал его нежное дыхание и этот успокаивающий аромат белого персика.       И вдруг глубоко в груди Гаммы что-то с оглушительным, болезненным хрустом надломилось.       Это была не физическая боль от раны. Это было нечто гораздо более страшное и опустошающее.       Всю свою жизнь Ли Ань знал лишь два состояния: ледяной холод Гавани и обжигающее пламя своей запретной любви к Тан Юю. Он ненавидел остальных кандидатов, презирал их пустоту, их алчность, их готовность пойти на любые интриги ради власти. Он был готов убивать их без малейших угрызений совести, защищая покой своего Дракона. Это давало ему силы, это оправдывало его существование в грязи. Он был стражем в тени.       Но сейчас, глядя на Бай Юнси, Ли Ань с леденящим ужасом осознал одну простую, сокрушительную истину.       Перед ним сидел тот, кого невозможно было ненавидеть. Перед ним было само воплощение чистоты, света и абсолютного, бескорыстного добра. Этот юноша-омега не играл на публику — его сострадание было искренним, его душа была прозрачной, как горный ручей.       «Вот он...»— пронеслась в голове Ли Аня мысль, от которой его сердце сжалось так сильно, что потемнело в глазах. «Вот человек, который достоин стоять рядом с ним. Человек, который не боится испачкать свои белые одежды в грязи, чтобы помочь уродливому рабу. Человек, чья доброта сможет исцелить израненную душу Тан Юя лучше, чем любые мои отравленные иглы».       Ли Ань смотрел на этого светлого, невинного омегу и понимал, что именно такого супруга заслуживал Наследный принц. Не сломанного убийцу с руками по локоть в чужой крови. Не безликую тень, вынужденную вечно прятаться во мраке. А этот чистый свет, который сможет согреть ледяное сердце Дракона Севера и подарить ему настоящий покой, которого Тан Юй так отчаянно жаждал.       Осознание этого факта разрушило последнюю внутреннюю опору Ли Аня. Это было хуже, чем удар мечом. Понять, что твой соперник не злодей, которого нужно устранить, а идеальный, светлый ангел, которому ты сам готов уступить место... это была настоящая, изощренная пытка, посланная безжалостными Небесами.       Из глаз Ли Аня, смывая остатки грязи, покатились крупные, неконтролируемые слезы. Это были слезы не садовника А-Ли. Это были слезы сломленного семнадцатилетнего гаммы, который прямо сейчас, в эту самую секунду, прощался со своей последней, самой сокровенной надеждой.       Бай Юнси заметил эти слезы и неправильно их истолковал.       — Потерпи, пожалуйста, я знаю, что это больно, — его голос дрогнул от искреннего сочувствия. Он щедро нанес на очищенную рану успокаивающую, холодящую мазь из своей аптечки.       Затем омега взял свой драгоценный, расшитый ласточками шелковый платок, который теперь был безнадежно испорчен кровью и болотной жижей, и ловко, надежно перевязал им предплечье садовника. Он затянул узелок, убедившись, что повязка держится крепко.       — Вот так, теперь в рану не попадет гниль, — Юнси мягко улыбнулся, глядя прямо в глаза Ли Аня, не замечая фальшивого шрама, видя лишь живую, страдающую душу за ним. — Постарайся сегодня больше не носить тяжестей. Береги себя.       Омега медленно, с присущей ему грацией поднялся с колен. Его роскошный халат цвета весеннего неба был безнадежно испорчен грязью, но юношу это, казалось, совершенно не волновало.       — Молодой господин, вы просто невыносимы! — запричитала нянюшка, бросаясь отряхивать его подол, хотя это было уже бесполезно. — Нам придется возвращаться и менять наряд! Мы опоздаем на приветственную церемонию!       — Ничего страшного, нянюшка. Настоящая красота не смывается дождем, а истинный путь не закроется из-за пятна на шелке, — философски, с легкой грустью ответил Бай Юнси. Он в последний раз оглянулся на застывшего садовника, мягко, ободряюще кивнул ему и, сопровождаемый недовольной служанкой, направился в сторону гостевых павильонов, оставляя после себя лишь легкий, исчезающий аромат белого персика.       Ли Ань остался совершенно один у края пруда.       Он медленно опустил взгляд на свою руку. На фоне грязного, колючего рукава из дешевой серой конопли ослепительно выделялась повязка из тончайшего белого шелка, на которой была вышита серебряная ласточка. Ткань всё еще хранила тепло рук этого невероятного омеги.       Гамма прижал перевязанную руку к своей груди, туда, где сердце билось тяжело и надрывно, словно раненая птица в клетке.       Впервые за все эти долгие, мучительные годы Ли Ань по-настоящему захотел сдаться. Он был готов проливать кровь, он был готов бороться со стервятниками и интриганами, но он не мог бороться со светом. Если Тан Юй увидит этого мальчика... если этот Дракон, привыкший к жестокости, столкнется с таким абсолютным милосердием, он неизбежно, безвозвратно полюбит его. Любой бы полюбил.       — Пусть будет так, — одними губами, почти беззвучно прошептал Ли Ань пустому двору. Его голос сорвался, превратившись в сухой всхлип. — Если ты выберешь его, мой Дракон... если этот свет станет твоим... я с радостью отдам свою жизнь, чтобы защитить вас обоих. Потому что он достоин этого. А я...       Он не договорил. Тень не имела права на слова.       Ли Ань заставил себя подняться. Его движения стали механическими, лишенными привычной скрытой грации. Он был сломан, окончательно и бесповоротно, но именно в этой абсолютной поломке крылась его новая, пугающая сила. Теперь он будет защищать Тан Юя не из эгоистичной надежды на взаимность. Он будет защищать его ради того, чтобы Дракон смог быть счастлив с тем, кто поистине достоин его любви.       Слабоумный садовник А-Ли снова низко ссутулил плечи, спрятал руку с драгоценной шелковой повязкой в глубокий карман своего халата и побрел прочь, чтобы продолжить свою бесконечную работу в тени чужого праздника. Великие Смотрины только начались, но для него, самого преданного из всех присутствующих в Запретном городе, они уже завершились безоговорочным, сокрушительным поражением.                     Послеполуденное солнце щедро заливало Внутренний Двор, заставляя глазурованную черепицу крыш сиять нестерпимым, слепящим блеском. Великие Смотрины набирали обороты: из гостевых павильонов доносились звуки лютни, звонкий смех и шелест шелковых одежд. Запретный город превратился в театральную сцену, где каждый шаг, каждый вздох и каждый брошенный взгляд кандидатов были частью сложной, жестокой игры за сердце Дракона Севера.       Вторая Императрица Сяо стоял у резного окна своих покоев, скрытый от посторонних глаз легкой бамбуковой шторой. Его изящные пальцы машинально перебирали гладкие бусины четок из белого нефрита. Внешне омега оставался безупречно спокоен, но его проницательный взгляд был прикован к одной-единственной фигуре в саду внизу.       Среди буйного цветения императорских пионов и снующих туда-сюда слуг, семнадцатилетний Ли Ань мел каменную дорожку.       Сяо достаточно было всего нескольких секунд, чтобы почувствовать леденящий душу холод. Что-то кардинально изменилось. Вчера ночью, во время грозы, этот хрупкий юноша, несмотря на слезы и отчаяние, горел. В нем пульсировала яростная, темная энергия Гавани, готовность убивать и защищать своего Альфу вопреки всему миру. В его изящном, обманчиво женственном теле скрывалась сжатая пружина.       Но сейчас... сейчас этой пружины больше не было.       Ли Ань двигался так, словно из него выкачали саму жизнь. Его движения были механическими, пустыми, лишенными даже той скрытой, текучей грации убийцы, которую он обычно так тщательно подавлял. Он сутулил узкие плечи тяжелее обычного, а его голова была опущена так низко, словно шея больше не могла удерживать вес собственных мыслей. Он походил на сломанную куклу, на пустую оболочку, которая продолжает выполнять заученные действия лишь по инерции.       Взгляд Сяо зацепился за левую руку садовника. Из-под грязного, широкого рукава серой конопли предательски выглядывал край ослепительно белой шелковой повязки.       — Вэнь, — негромко, но властно произнес Вторая Императрица, не оборачиваясь.       Из полумрака покоев бесшумно вынырнула старшая фрейлина Вэнь — немолодая, сухая женщина с умными, всё примечающими глазами. Она была одной из немногих, кому Сяо доверял безоговорочно. Вэнь знала, что уродливый немой садовник находится под тайным покровительством ее господина, хотя и не догадывалась о его истинной смертоносной природе.       — Я здесь, Ваше Высочество, — фрейлина почтительно склонила голову.       — Посмотри на А-Ли, — Сяо кивнул в сторону окна. Бусины четок в его руках замерли. — Что с ним произошло сегодня утром? Вчера я видел в нем искру жизни. Сегодня он выглядит так, словно готовится лечь в могилу. Откуда на его руке этот дорогой шелк?       Фрейлина Вэнь тяжело вздохнула, подойдя ближе к окну.       — Бедный мальчик, Ваше Высочество. Утро выдалось для него поистине ужасным. Сначала он имел несчастье столкнуться с делегацией из Западных Пустошей. Говорят, он выронил тяжелую кадку с пионами прямо перед белым конем чужеземного принца Тахара и порезал себе руку осколками. Дикари едва не забили его плетьми за испорченный подол их принцессы.       Сяо нахмурился. Принц Тахар. Это имя уже успело облететь дворец.       — И это всё? Испуг от встречи с варваром сломил его?       — Нет, мой господин, дело не только в этом, — Вэнь покачала головой, и в ее голосе зазвучали нотки невольного восхищения. — То, что случилось у пруда с карпами позже... об этом сейчас шепчутся все прачки и служанки. А-Ли сидел там, истекая кровью в грязи, пока мимо проходили кандидаты. Все эти разряженные юноши и девы морщили носы и отворачивались. Все, кроме одного.       Сяо медленно повернулся к фрейлине. В его груди шевельнулось нехорошее, сосущее предчувствие.       — Кто это был? — тихо спросил омега.       — Молодой господин Бай Юнси. Сын наместника из восточных провинций, — ответила Вэнь. — Ваше Высочество, девочки из прислуги клянутся, что никогда в жизни не видели ничего подобного. Этот благородный омега... он опустился на колени прямо в зловонный ил, не пожалев своего роскошного халата. Он остановил свою охрану, сам промыл рану немого садовника чистой водой и перевязал ее своим личным шелковым платком с серебряной вышивкой. Он говорил с этим грязным калекой так ласково, словно перед ним был не раб, а равный ему человек.       Вэнь виновато опустила глаза.       — Простите мне мою дерзость, Ваше Высочество, но этот мальчик из клана Бай... он кажется воплощением самого милосердия. Говорят, от него пахнет белым персиком и весной. У него нет ни капли гордыни. Он исцелил рану садовника, даже не поморщившись.       В покоях повисла тяжелая, густая тишина.       Сяо отвернулся к окну. Его пальцы с такой силой сжали нефритовые четки, что шелковая нить угрожающе затрещала. Омега смотрел на сгорбленную фигурку Ли Аня в саду, и кусочки головоломки со страшным, безжалостным щелчком встали на свои места.       Всё оказалось гораздо хуже, чем если бы Аня просто избили стражники. Физическую боль воин Гавани перенес бы, даже не поморщившись. Ненависть соперников только разожгла бы в нем ярость и желание бороться. Тщеславные, амбициозные куклы вызывали у него лишь презрение. Ли Ань был готов перегрызть глотки всем врагам Тан Юя, защищая его из темноты.       Но Небеса в своей жестокой иронии послали на эти Смотрины Бай Юнси.       Сяо, проживший во Внутреннем Дворе больше двадцати лет, обладал блестящим, безжалостным умом стратега. Он мгновенно прочитал то, что происходило в разбитой душе Ли Аня.       Гамма увидел свет. Абсолютный, чистый, неподдельный свет, которого сам Ли Ань был лишен с самого рождения. Он увидел омегу, чье сердце не было испачкано кровью и интригами. И, будучи бесконечно преданным Тан Юю, Ли Ань совершил самое страшное для себя предательство — он признал, что его Альфа достоин именно этого света.       — Он сдался... — еле слышно прошептал Сяо, прижимаясь лбом к прохладной деревянной раме окна. — Мой бедный, глупый мальчик. Он решил уступить.       — Ваше Высочество? Вы что-то сказали? — не расслышала фрейлина Вэнь.       — Ничего, Вэнь. Можешь идти. И... распорядись, чтобы вечером к ужину подали успокаивающий чай с мятой. Мне нужно привести мысли в порядок.       Когда за фрейлиной закрылась дверь, Сяо позволил своей безупречной маске треснуть. В его глазах стояли слезы боли и горького бессилия.       Он понимал трагедию Ли Аня лучше, чем кто-либо другой. Юноша с изящным телом, созданным для любви, но превращенным в смертоносное оружие. Юноша, чье лицо изуродовано фальшивым гримом, чтобы выжить. Как он мог соревноваться с чистым, добрым ангелом, пахнущим весной? Ли Ань посмотрел на Бай Юнси и увидел в нем всё то, чем сам не мог открыто стать для своего двадцатидвухлетнего принца.       — Ты думаешь, что твоя тьма недостойна его, Ли Ань, — с горечью проговорил в пустоту Сяо, наблюдая, как садовник собирает сухие листья, бережно прижимая к груди перевязанную белым шелком руку. — Ты готов пожертвовать своим счастьем, лишь бы Дракон получил лучшую пару. Но ты не понимаешь одного...       Омега выпрямился, и в его взгляде вновь вспыхнул непреклонный, стальной огонь.       — Тан Юю не нужен светлый, невинный ангел. Ангелы не выживают на севере. Ангелы не умеют смывать кровь с доспехов. Ему нужна Тень. Ему нужен тот, кто сможет шагнуть за ним в самое пекло и не сгореть.       Сяо резко отвернулся от окна. Бай Юнси был добр и милосерден, но эта доброта делала его идеальной, беззащитной мишенью во Внутреннем Дворе. Если Тан Юй выберет его, принц всю жизнь будет вынужден защищать своего супруга от ядовитых змей Запретного города. А Тан Юю нужен был не тот, кого нужно защищать. Ему нужен был равный. Ему нужен был Ли Ань.       — Я не позволю тебе сломаться, дитя, — решительно произнес Вторая Императрица, направляясь к своему письменному столу. — Если ты решил стать просто безымянным щитом для чужого счастья, мне придется преподать тебе жестокий урок. Великие Смотрины только начались, и я заставлю Тан Юя увидеть, кто именно прячется за маской урода. Даже если для этого мне придется собственными руками столкнуть вас обоих в пропасть.              Вечер того же дня принес во Внутренний Двор долгожданную, но обманчивую прохладу. Солнце, окрасив верхушки пагод в цвет расплавленной меди, лениво катилось за горизонт, уступая место густым сумеркам. Повсюду зажигались тысячи красных и золотых фонарей, превращая Запретный город в море огней. Праздничная суета не утихала: из парадных залов доносился звон бронзовых колоколов, возвещающий о начале приветственного пира в честь прибывших делегаций.       Ли Ань стоял на коленях у подножия террасы гостевого павильона, методично, сантимет за сантиметром, вычищая зазоры между каменными плитами от намытого ночной грозой ила. Его движения были тихими, медленными, лишенными какой-либо искры. Под колючим серым халатом, плотно прижатый к груди, бережно хранился шелковый платок Бай Юнси. Рана на предплечье больше не кровоточила, стянутая целебной мазью доброго омеги, но сердце юноши продолжало кровоточить, изнывая от осознания собственного ничтожества.       Он смирился. Тень приняла свою судьбу. Он заставит себя стоять в стороне и оберегать покой Тан Юя и его будущего светлого супруга.       — Посмотри на это захолустье, Цай. Здесь даже камни под ногами пахнут сыростью и старой кровью. И это они называют сердцем Империи? — раздался совсем близко надменный, звучный голос с сильным, гортанным акцентом.       Ли Ань инстинктивно замер, сильнее ссутулив плечи и низко опустив голову к самой земле.       По каменной дорожке, ведущей от Зала Приемов, неторопливо шел наследный принц Западных Пустошей — Тахар. Огромный Альфа, источающий тяжелый, удушливый аромат дикой гвоздики и раскаленного камня, двигался с ленивой, но абсолютно уверенной грацией степного хищника. На нем всё еще были парадные золотые шелка, а на широком поясе покачивалась тяжелая изогнутая сабля в ножнах, украшенных крупной бирюзой. За его спиной, семеня и непрерывно кланяясь, шел его старший слуга.       Но Тахар был не один. Рядом с ним, мягко ступая по мраморным плитам, шел Бай Юнси.       Омега уже успел сменить испачканный утром наряд. Сейчас на нем был многослойный халат из тончайшего белого атласа, полы которого были расшиты нежными нежно-розовыми цветами персика. Он двигался легко, словно плыл над землей, а его естественный, чистый аромат весенней росы и цветущих садов мягко вплетался в тяжелый, агрессивный запах чужеземца, сглаживая его острые углы.       — Напрасно вы так судите, принц Тахар, — мягко, с безупречной вежливостью ответил Юнси, слегка покачивая в руке изящный веер. — Срединная Империя крепка своей историей и традициями. То, что вам кажется сыростью, для нас — благодатная влага, дарующая жизнь этим прекрасным садам.       Тахар остановился как раз в нескольких шагах от склонившегося в грязи Ли Аня. Альфа повернулся к белоснежному омеге, и в его темных, колючих глазах вспыхнул откровенный, хищный интерес.       — Твои слова звучат красиво, маленький персик, — Тахар шагнул ближе, бесцеремонно нарушая границы дозволенного пространства, отчего слуга омеги испуганно сжался. — Но в моих землях мужчины ценят не традиции, а силу. Твой Наследный принц, этот хваленый Дракон Севера, о котором трубят на каждом углу... я видел его сегодня на пиру. Он сидит на своем месте, мрачный, как скала, и молчит. В нем нет огня правителя. Только холод мертвеца.       Бай Юнси слегка нахмурился, его каштановые глаза потемнели от мягкого, но твердого неодобрения.       — Принц Тан Юй — великий полководец, защитивший наши рубежи от тысяч врагов. Его холод — это плата за мир, в котором мы с вами сейчас имеем честь беседовать. Глупо принимать сдержанность воина за слабость, Ваше Высочество.       Тахар коротко, громко расхохотался, и этот рокочущий звук заставил затрепетать Гамму внутри Ли Аня. Но юноша на земле не шевелился, продолжая сжимать в руке старую бамбуковую метлу.       — Мне нравится твоя смелость, Юнси, — проговорил чужеземец, и в его голосе зазвучали опасные, собственнические нотки. — Моя сестра Зулейка спит и видит себя на императорском ложе. Пусть забирает этого ледяного Дракона, мне не жалко. Но вот ты... — Тахар протянул руку и нагло, кончиками пальцев коснулся нежной щеки Бай Юнси, — ты слишком хорош для этого прогнившего, душного дворца. Твоя доброта и эта чистота... в моих шатрах ты бы сиял, как самая дорогая жемчужина. Я бы заставил тебя забыть о скромности.       Бай Юнси резко, с достоинством отстранился, его фарфоровое лицо вспыхнуло от невольного возмущения, а веер в руке сухо захлопнулся.       — Вы забываетесь, принц Тахар! Я прибыл сюда как кандидат на Смотрины Наследного принца Империи, а не как военная добыча для ваших степей. Прошу вас соблюдать приличия, иначе мне придется покинуть вас и доложить Ведомству Церемоний о вашем недостойном поведении.       Тахар лишь хищно прищурился, его аромат дикой гвоздики стал гуще, агрессивно подавляя нежный запах персика. Он сделал еще один шаг вперед, собираясь перехватить тонкое запястье Юнси.       Ли Ань, лежащий лицом почти вплотную к их сапогам, чувствовал каждое колебание воздуха. Внутри него, ломая всю утреннюю покорность, взвилась яростная, смертоносная буря. Этот варвар смел осквернять своими грязными руками того, кто был чист, как утренняя роса. Того, кто проявил милосердие к нему, к Тени. Разум убийцы Гавани мгновенно просчитал траекторию: под широким серым рукавом его халата, закрепленный на специальном кожаном браслете, покоился набор тончайших метательных игл. Достаточно одного мимолетного, текучего движения кисти — и отравленная сталь вонзится чужеземцу точно под коленную чашечку, заставив его замертво рухнуть на камни, а лекари спишут это на внезапный судорожный спазм. Ли Ань уже начал медленно, незаметно разворачивать ладонь...       — Кажется, гостям из Западных Пустошей плохо объяснили правила поведения в Запретном городе, — раздался со стороны аллеи леденящий, пугающе низкий голос, от которого у всех присутствующих перехватило дыхание.       Ли Ань замер, его пальцы судорожно сжались на древке метлы.       Из густой тени цветущих магнолий, чеканя шаг тяжелыми военными сапогами, вышел Тан Юй.       Молодой полководец был облачен в парадный, но строгий халат из темно-синего, почти черного шелка, расшитый серебряными чешуйками дракона. На его широких плечах покоился тяжелый плащ, а золотые глаза в наступающих сумерках горели яростным, хищным огнем Абсолютного Дракона. Его аура — мощная, сокрушительная, пропитанная обжигающим ароматом жженого сандала и грозы — мгновенно заполнила весь двор, буквально сминая, растаптывая запахи гвоздики и персика.       Казалось, сам воздух вокруг принца стал плотным и горячим. Слуги, стоящие неподалеку, с тихим писком повалились ниц, а евнух Цай затрясся всем телом, пятясь назад.       Тахар медленно опустил руку, разворачиваясь лицом к прибывшему принцу. Наглый взгляд варвара встретился с ледяным взором Дракона Севера. Два мощнейших Альфы застыли друг напротив друга всего в нескольких шагах, и это противостояние было готово в любую секунду перерасти в кровавую схватку хищников.       — Ваше Высочество, — Бай Юнси немедленно сделал шаг в сторону Тан Юя, почтительно и с явным облегчением склонив голову в глубоком поклоне. — Прошу простить нас. Мы лишь вели светскую беседу с принцем Тахаром перед началом вечернего пира.       Тан Юй даже не посмотрел на прекрасного омегу в белом. Его немигающий, тяжелый взгляд был намертво прикован к чужеземцу.       — Светские беседы в моем дворце не включают в себя распускание рук, принц Тахар, — процедил Тан Юй, и в его голосе зазвенели стальные нотки легионов. — В Срединной Империи принято уважать выбор кандидатов. Бай Юнси — гость Внутреннего Двора, и пока он находится здесь, на Смотринах, любое посягательство на его достоинство будет расценено мной как личное оскорбление. А я очень не советую вам оскорблять Дракона на его собственной земле.       Тахар на мгновение насупился, чувствуя, как подавляющая аура Тан Юя буквально давит ему на плечи, заставляя инстинкты Альфы кричать об опасности. Этот «холодный мертвец», как он назвал его минуту назад, сейчас дышал такой первобытной, сокрушительной мощью, которая заставила бы трепетать любые степные племена.       Иностранец медленно, нагло ухмыльнулся, пытаясь сохранить лицо.       — Что ж, Дракон Севера умеет показывать зубы, когда дело касается красивых омег, — Тахар положил руку на рукоять своей сабли, но не стал ее обнажать. — Я не хотел нарушать ваши строгие законы. Считайте это лишь проявлением избыточного восторга перед красотой ваших гостей. Мы продолжим этот разговор на праздничном поле, принц Юй. Посмотрим, так же ли хорош ваш клинок, как и ваши речи.       С этими словами Тахар круто повернулся на каблуках и широким шагом направился прочь со двора, сопровождаемый своим перепуганным слугой.       Когда запах дикой гвоздики окончательно выветрился, уступая место чистому сандалу, Тан Юй наконец перевел свой взгляд на Бай Юнси. Золотые глаза принца слегка смягчились, но оставались настороженными.       — Вы в порядке, молодой господин Бай? — спросил Юй, его голос прозвучал тише, но в нем всё еще вибрировала недавняя ярость. — Чужеземцы не знают границ. Вам не стоит гулять по дальним аллеям без сопровождения личной охраны. Во дворец прибыло слишком много змей.       Бай Юнси мягко улыбнулся, и его аромат белого персика снова робко расцвел в воздухе.       — Благодарю за вашу своевременную заботу, Ваше Высочество. Вы спасли меня от крайне неприятной ситуации. Моя нянюшка задержалась в павильоне, и я опрометчиво решил прогуляться один. Я буду более осторожен впредь.       Ли Ань, по-прежнему лежащий на коленях в грязи всего в двух шагах от их ног, чувствовал, как внутри него всё выгорает дотла.       Тан Юй защитил Бай Юнси. Он пришел ради него. Он прогнал варвара. Их запахи — жженый сандал и нежный белый персик — сейчас так удивительно, правильно переплетались в вечернем воздухе, словно сама природа подтверждала их союз. Могучий Дракон, закрывающий своей широкой спиной хрупкого, чистого омегу. Это была идеальная картина брачного союза, которую желал видеть весь Запретный город. Картина, в которой для Тени не было и не могло быть места.       Юноша под черной маской зажмурился, сдерживая подступающие к горлу слезы, и сильнее вжался лицом в сырые камни дорожки. Рука с повязкой из белого шелка, спрятанная под рукавом, глухо заныла.       — Ваше Высочество, — тихо произнес Бай Юнси, опустив взгляд на землю. — Кажется, мы потревожили этого бедного слугу. Он трудится здесь с самого утра.       Тан Юй наконец опустил свой тяжелый взгляд вниз, на сжавшуюся в луже фигуру немого садовника.       В ту же секунду Дракон внутри принца странно, глухо зарычал. Воздух вокруг них снова мгновенно натянулся, как струна. Тан Юй нахмурился, пристально вглядываясь в серые конопляные лохмотья. От этого существа на земле пахло болотной жижей, прелой травой и кислым потом. Но сквозь весь этот удушливый запах слуги... Альфа внезапно уловил едва заметный, призрачный след «Снежного сердца». Тот самый редчайший аромат, который его Тень приносила в его покои.       Принц сделал шаг вперед, его сапог остановился в сантиметре от израненных пальцев Ли Аня.       — Встань, — приказал Тан Юй. Его голос прозвучал неестественно хрипло, а в золотых глазах снова вспыхнул тот самый маниакальный, ищущий огонь одержимости.       Ли Ань почувствовал, как по его спине прошел ледяной пот. Тан Юй приказывал ему. Ему, слабоумному калеке А-Ли. Юноша судорожно, мелко задрожал, имитируя панический ужас перед грозным владыкой. Он не поднялся — он лишь отполз назад на коленях, волоча за собой метлу, и еще сильнее прижался лбом к мрамору, беззвучно хрипя и мотая головой. Главное — не дать ему увидеть свои руки. Не дать увидеть белую шелковую повязку на запястье.       — Я сказал — встань и посмотри на меня, — Тан Юй сделал еще шаг, его аура Альфы тяжелой, удушающей волной обрушилась на Гамму, требуя абсолютного подчинения. Принц сам не понимал, что делает. Его интуиция воина, его звериное чутье кричали, что этот жалкий калека скрывает нечто такое, что способно перевернуть весь его мир. Он протянул свою огромную руку, намереваясь лично схватить садовника за плечо и вздернуть вверх.       — Ваше Высочество, прошу вас, не нужно, — мягко вмешался Бай Юнси, осторожно коснувшись рукава принца. — Этот мальчик — немой калека А-Ли. Он очень пуглив и слаб рассудком. Утром он сильно поранил руку, и я лишь помог ему перевязать ее. Не гневайтесь на него, он не хотел проявить к вам неуважение.       Тан Юй замер, его рука остановилась в воздухе в нескольких сантиметрах от плеча Ли Аня. Слова Юнси подействовали на него как ушат ледяной воды.       «Немой калека А-Ли... слаб рассудком...» — мысленно повторил принц, и в его душе поднялась волна жгучего разочарования и злости на самого себя. Одержимость Тенью действительно сводила его с ума. Он снова искал своего безупречного, смертоносного защитника в самом ничтожном, уродливом существе этого дворца. Как мог этот забитый раб, дрожащий от одного его голоса, быть тем самым гордым воином в черном шелке, который с легкостью уходил от его хватки? Это было просто невозможно. Запах лаванды... должно быть, Юнси использовал какие-то лечебные мази для его раны, которые смешались в воздухе.       Тан Юй медленно опустил руку и сделал шаг назад, разрывая удушающий контакт. его лицо снова превратилось в непроницаемую, ледяную маску полководца.       — Вы правы, молодой господин Бай, — глухо ответил принц, отворачиваясь от садовника. — Мои мысли сейчас заняты безопасностью дворца, и я излишне подозрителен. Пойдемте. Пир уже начался, и Ведомство Церемоний будет искать вас.       — Как пожелаете, Ваше Высочество, — Юнси почтительно поклонился и пошел рядом с принцем по центральной аллее в сторону сияющего огнями Зала Высшей Гармонии.       Ли Ань лежал на холодных камнях, слушая, как удаляются их шаги. Запах жженого сандала и белого персика медленно растворялся в наступающей ночной темноте. Юноша медленно вытащил из рукава левую руку и посмотрел на белую шелковую повязку, которая теперь была слегка испачкана землей.       Он выжил. Его тайна осталась нераскрытой. Но эта победа принесла ему лишь черную, беспросветную пустоту. Тан Юй уходил навстречу своей новой, светлой судьбе, а Ли Ань оставался здесь, в грязи, готовый стать самым надежным, самым невидимым и самым несчастным щитом в истории этой великой Империи. Часы Смотрин тикали, и Тень знала: впереди их всех ждет ночь, которая решит всё.                     Тьма в крошечной каморке садовника казалась густой и осязаемой, словно тяжелый ночной бархат. Ли Ань сидел на жесткой циновке, прижавшись спиной к сырой стене, и бездумно смотрел в одну точку. Оглушительный шум грандиозного пира, доносящийся со стороны Зала Высшей Гармонии, казался ему неясными отголосками жизни на другой планете. Там, в слепящем свете тысяч золотых фонарей, прямо сейчас вершилась судьба его Дракона. А здесь, в пропахшей перегноем темноте, медленно и мучительно умирала душа молодого гаммы.       Юноша был полностью опустошен. Моральное истощение, накопившееся за годы безжалостных тренировок в Гавани, за месяцы тайной охраны принца и за сегодняшний невыносимый день, окончательно сломило его волю. Встреча с Бай Юнси ясно показала ему то, с чем он не мог и не хотел сражаться — абсолютный, чистый свет, которому он добровольно, склонив голову, проиграл в собственной душе.       Внезапно хлипкая деревянная дверь каморки с тихим скрипом отворилась.       Внутрь бесшумно скользнула высокая фигура, закутанная в темный плащ. За ней последовала еще одна, женская. Слабый, дрожащий свет от бумажного фонаря выхватил из мрака непреклонное лицо Второй Императрицы Сяо и стоящую за его плечом госпожу Лань — главу внутренней службы Павильона Осенних Ив и первую доверенную даму.       — Вставай, — голос Сяо прозвучал предельно тихо, но в нем звенела холодная сталь, не терпящая никаких возражений.       Ли Ань медленно, словно находясь в глубоком сне, поднял голову.       — Ваше Величество... вам нельзя здесь находиться. Если вас увидят...       — Вставай, Ли Ань, — омега сделал решительный шаг вперед, сбрасывая плащ на земляной пол. — Время прятаться в грязи безвозвратно вышло. Если мы не сделаем этого сейчас, уже завтра утром Наследный принц разделит брачную чашу с кем-то из чужих, алчных династий или... с Бай Юнси. И ты потеряешь его навсегда.       Гамма судорожно, со всхлипом вздохнул, и его узкие плечи бессильно поникли.       — Пусть так, Ваше Величество, — сорванным, полным муки шепотом ответил он, пряча лицо в израненных ладонях. — Вы не видели господина Бай Юнси. Он — свет. Он то самое милосердие, которого по-настоящему заслуживает ваш сын. Я же... я лишь тень с руками по локоть в чужой крови. Оставьте меня. Я больше не могу бороться. Я слишком устал.       Сяо оказался рядом с ним в одно неуловимое мгновение. Его изящные руки с силой, которой Ли Ань от хрупкого омеги никак не ожидал, вцепились в плечи юноши, заставляя того выпрямиться.       — Ты смеешь сдаваться?! — прошипел Вторая Императрица, и его глаза гневно, лихорадочно вспыхнули. — Ты, прошедший через худшие круги ада Гавани, выживший там, где ломались и сходили с ума взрослые, сильные альфы, готов сложить свое оружие перед миловидным мальчиком с добрым сердцем?! Ты действительно думаешь, что Тан Юю нужна безобидная, пугливая овечка, которую он будет всю жизнь вынужден прятать за своей спиной? Ему нужен тот, кто сможет эту спину прикрыть!       Ли Ань крепко зажмурился, по его грязным щекам снова покатились горячие слезы абсолютного бессилия.       — Пожалуйста... не заставляйте меня, — умонял он, и его голос ломался от невыносимой душевной боли. — Я не смогу смотреть в его золотые глаза и видеть там холодное разочарование. Я просто этого не выдержу.       — Ты выдержишь, — Сяо резко отпустил его и властно обернулся к своей даме. — Лань, начинай немедленно.       Госпожа Лань без малейших колебаний подошла к юноше. Много лет назад именно она, рискуя собой, принесла этого крошечного, брошенного младенца из бедного горного храма во дворец. Она знала тайну его происхождения, она видела, как этот ребенок превращался в безмолвный инструмент смерти, и ее сердце разрывалось от жалости. Женщина опустила кусок мягкой ткани в принесенную бадью с чистой, ледяной водой и специальным едким растворителем.       Ли Ань попытался слабо, инстинктивно отстраниться, но моральных сил на сопротивление у него больше не осталось. Он был словно выпотрошен до самого дна. Когда мокрая ткань коснулась его лица, он лишь обреченно закрыл глаза, позволяя им делать с собой всё, что они задумали.       Вода и жесткая ткань безжалостно, слой за слоем стирали уродливый фальшивый шрам из смолы и въевшегося ягодного сока. Дурно пахнущая желтоватая мазь, скрывавшая его бледность, смывалась, обнажая чистую, сияющую кожу, словно бесценный фарфор, извлеченный из-под слоя многолетней пыли. Госпожа Лань работала быстро, сноровисто и удивительно бережно. Она стянула с него грубый серый халат, пропахший болотной тиной, и насухо обтерла его тело полотенцем, пропитанным легким ароматом жасмина.       Когда Ли Ань наконец открыл глаза, перед ним лежал сверток, принесенный Императрицей.       — Надевай, — приказал омега.       Это были одежды личного слуги Наследного принца. Не дешевая, блеклая форма присущих слуг, а наряд доверенного лица высшего ранга. Темно-синий, почти непроглядно-черный шелк, искусно расшитый тонкими серебряными нитями, идеально гармонирующий с парадными цветами самого Тан Юя.       Гамма безвольно, словно сломанная кукла в чужих руках, позволил госпоже Лань помочь ему облачиться. Дорогая ткань легла на его тело безупречно, подчеркивая то, что он так долго прятал под лохмотьями. Жесткий, высокий воротник выделял аристократичную бледность и изящную линию длинной шеи. Широкий серебряный пояс плотно обхватил невероятно тонкую, почти девичью талию, делая поразительный контраст между его узкими плечами и стройными ногами еще более заметным. В этой одежде его обманчиво хрупкая, женственная фигура читалась особенно ясно. Юноша казался изысканным, утонченным произведением искусства, что так разительно контрастировало с его подлинными, смертоносными навыками.       Лань расчесала его длинные, влажные черные волосы, закрепив их на затылке простой, но очень дорогой серебряной заколкой.       Сяо отступил на шаг, критически оглядывая плоды их трудов. У Императрицы невольно перехватило дыхание. Перед ним стоял не жалкий урод и не безликая тень в черной маске убийцы. Перед ним стоял юноша невероятной, пронзительной, сбивающей с ног красоты. Но его глаза... В этих темных, глубоких омутах плескалась такая беспросветная печаль и обреченная покорность своей судьбе, что на него было физически больно смотреть.       — Идеально, — шумно выдохнул Сяо. — Слушай меня очень внимательно, Ли Ань. Мы сейчас вместе войдем в Зал Высшей Гармонии. Я представлю тебя Владыке и всем присутствующим кандидатам. Ты — Священный лис.       Ли Ань непонимающе, заторможенно моргнул.       — Что вы такое говорите, Ваше Величество?..       — Священный белый лис, посланный Небесами, — твердо, чеканя каждое слово, повторил Сяо. — Я скажу всем, что долгие годы по крупицам искал этого человека в удаленных монастырях. Талисман, который должен неотступно стоять по правую руку от Дракона и отводить от него любую беду. Ни один человек, включая узурпатора, не посмеет оспорить священный дар Императрицы-матери в день Великих Смотрин. Тан Юй не сможет отказаться от тебя как от своего личного слуги по законам этикета. Ты будешь рядом с ним. Всегда. Абсолютно открыто.       — Он... он не примет меня, — прошептал Ли Ань, бессильно опуская голову.       — Это мы сейчас и проверим, — Сяо властно взял его за левую руку, чье запястье всё еще было перевязано белым шелковым платком Бай Юнси. — Идем. И ради всех милосердных богов, выпрями свою спину. Ты больше не пыль под их грязными сапогами.       Зал Высшей Гармонии утопал в блеске золота и оглушительной, торжественной музыке. Сотни напыщенных гостей, послов и кандидатов сидели за низкими лакированными столами, ломящимися от самых изысканных яств. На главном возвышении восседал стареющий, но всё еще опасный Владыка Тан Яо.       Тан Юй сидел по правую руку от отца. Лицо полководца было сурово и непроницаемо, словно высечено из цельного куска северного льда. Он мрачно цедил крепкое вино из кубка, совершенно не обращая внимания на грациозные, соблазнительные танцы наложниц и красноречивые, манящие взгляды, которые бросали на него омеги и девы со всех сторон. Альфа чувствовал себя диким зверем, которого насильно посадили в роскошную золотую клетку на потеху жующей толпе. Его тяжелый взгляд то и дело возвращался к столу, где скромно сидел Бай Юнси — спокойный, чистый, источающий в душном зале легкий, спасительный аромат белого персика. Принц признавал его искреннюю доброту, но Дракон внутри него продолжал глухо, тоскливо и яростно рычать, требуя того единственного, чей властный запах жженого сандала смешивался с лавандой. Требуя свою неуловимую, спасительную Тень.       Внезапно ритмичные удары гонгов стихли. Музыка оборвалась на полуноте.       Главный глашатай у огромных распахнутых дверей с силой ударил парадным посохом о мраморный пол.       — Вторая Императрица Сяо!       Гулкий зал почтительно замер, когда омега в бледно-голубых шелковых одеждах плавно, с достоинством истинного правителя вошел внутрь. Но все взгляды присутствующих мгновенно устремились не на него, а на того, кто безмолвно следовал за ним на шаг позади.       Тан Юй лениво, с явным раздражением поднял глаза, и тяжелый кубок в его руке предательски дрогнул, пролив каплю рубинового вина на темный шелк халата.       За матерью шел юноша. Он был облачен в строгие цвета личных слуг Наследного принца — темно-синий и серебряный. Ткань безупречно подчеркивала его изящную, невыразимо тонкую фигуру, казавшуюся такой хрупкой на фоне широких, массивных плеч присутствующих воинов и альф. Его кожа сияла аристократичной бледностью, а черты лица были настолько совершенны, что казались вырезанными искусным, неземным мастером из тончайшего белого нефрита.       Но Тан Юй, подавшись вперед, смотрел вовсе не на его ослепительную красоту. Он смотрел в его глаза.       Время для грозного полководца в эту секунду полностью остановилось. Оглушительный шум пира, чужеземные запахи, блеск золотых украшений невест — всё это перестало существовать.       Это был он. Память Тан Юя с безжалостной силой швырнула его на много лет назад. Туда, в пыльные, нагретые солнцем дворы старого дворца, еще до того, как узурпатор сослал его взрослеть на кровавые северные границы. Он ясно, до рези в глазах вспомнил того неуклюжего, вечно сбивающего острые коленки мальчишку-слугу, который тайком бегал за ним, Наследным принцем, чтобы из-за угла посмотреть на его первые тренировки с деревянным мечом. Мальчишку, в чьих ясных глазах тогда светилось такое искреннее, абсолютное, щенячье восхищение, какого Тан Юй больше никогда в своей суровой жизни не видел.       Тогда, в ту страшную ночь жестоких дворцовых чисток, когда Тан Яо безжалостно вырезал служебные кварталы, этот мальчишка бесследно пропал. Тан Юй, будучи сам еще обозленным подростком, отчаянно искал его на пепелищах, но нашел лишь обгоревшие доски и чужую кровь. Могучий Дракон Севера все эти годы глубоко в душе носил глухую, ноющую вину за то, что не смог спасти того единственного, искреннего ребенка, который смотрел на него не как на принца-монстра, а как на истинного героя.       И вот он здесь. Стоит перед ним. Живой.       Тан Юй медленно, совершенно не осознавая, что делает и нарушая все мыслимые правила этикета, поднялся со своего почетного места. Его огромная, затянутая в темный шелк фигура угрожающе возвышалась над столом.       Сяо остановился у самого подножия трона Владыки и изящно, с достоинством поклонился.       — Мой Император. Мой сын, — глубокий голос омеги уверенно звенел в абсолютной тишине зала. — В этот знаменательный день, когда решается судьба нашей династии, я хочу преподнести Наследному принцу особый дар. Долгие годы я искал по всем удаленным храмам Империи Священного лиса — того, кто отмечен самими Небесами, чтобы стать верным хранителем покоя Дракона. И я нашел его. Отныне этот юноша будет личным слугой Тан Юя. Тенью, что не отступит от него ни на шаг.       По огромному залу прокатился изумленный, встревоженный шепот. Многие кандидаты, включая горделивую принцессу Зулейку и побледневшего Второго принца Ляня, злобно прищурились, мгновенно почувствовав в этом немыслимо красивом слуге непредвиденную, опасную угрозу своим амбициозным планам.       Но Тан Юй не слышал их ядовитого шепота. Он тяжелыми шагами спустился с возвышения и подошел к Ли Аню вплотную. Разница в их росте и габаритах вблизи была еще более поразительной: могучий, исполосованный боевыми шрамами Альфа с широченной грудью и тонкий, стоящий с опущенной головой юноша, чья макушка едва доставала принцу до подбородка.       Принц неотрывно смотрел в бледное лицо Ли Аня. Мальчишка вырос. Он стал до безумия, до физической боли красивым. Но то, что по-настоящему ударило Тан Юя под дых, было выражением его опущенных глаз.       Где было то светлое восхищение? Где был тот яркий, чистый огонь?       Сейчас на него смотрели глаза человека, который пережил худший кошмар. В них плескалась такая бездонная, выжженная дотла печаль и абсолютная покорность жестокой судьбе, что у Дракона болезнечно перехватило горло. Тан Юй как воин безошибочно читал в этом взгляде крайнее моральное истощение, скрытую агонию и какую-то страшную, обреченную готовность взойти на эшафот.       «Что с тобой сделали? Через какой кошмар тебе пришлось пройти, пока меня не было рядом?» — в отчаянии кричала душа Альфы. Ему дико, до дрожи в сведенных пальцах захотелось прямо сейчас, на глазах у всего Запретного города прижать это хрупкое, надломленное создание к своей широкой груди, спрятать от всех этих лживых лиц, защитить от всего мира.       Ли Ань стоял неподвижно, не смея поднять свой пустой взгляд выше груди принца. Его бешеный пульс бился где-то в самом горле. Он чувствовал до боли знакомый, дурманящий запах жженого сандала, который сейчас густо смешался с запахом дорогого вина.       Тан Юй медленно, словно боясь спугнуть мираж, поднял свою огромную, покрытую жесткими мозолями от меча руку. Весь зал замер, затаив дыхание, ожидая, что суровый принц в гневе отвергнет навязанного ему нежного слугу. Но длинные пальцы Альфы невероятно бережно, почти невесомо, как величайшую святыню, коснулись бледной, ледяной щеки Ли Аня.       Гамма мелко вздрогнул от этого горячего прикосновения, и из-под его длинных ресниц, предательски блеснув в свете сотен фонарей, медленно скатилась одна-единственная, обжигающая слеза.       — Ты вернулся, — голос Тан Юя был настолько хриплым, надломленным и тихим, что его услышали только они двое и удовлетворенно выдохнувший Сяо. В этом голосе не было ни капли ярости грозного Дракона. В нему было лишь сокрушительное облегчение человека, который чудом нашел то, что давно считал безвозвратно потерянным в пепле.       Принц медленно повернулся к напрягшемуся Владыке, и его глаза снова бескомпромиссно вспыхнули привычным, смертельно опасным золотом.       — Я с благодарностью принимаю дар Императрицы. Священный лис отныне останется со мной. И пусть Небеса проклянут того, кто посмеет оспорить его законное место по правую руку от меня.       Ли Ань обреченно закрыл глаза. Его страшная тайна Тени Гавани всё еще была в безопасности, его уродливая маска садовника А-Ли была навсегда уничтожена, но сейчас, стоя под защитой мощнейшей ауры своего Альфы, он впервые за долгие, пропитанные кровью годы почувствовал, что ему разрешили просто дышать. Игра на Великих Смотринах только что сделала самый непредсказуемый и самый опасный для них обоих поворот.