Тень Императора

      Слова Тан Юя, усиленные рычащим рокотом его природной ауры, гулким эхом отразились от расписных сводов. Зал Высшей Гармонии погрузился в парализованное оцепенение.       Лицо Императора Тан Яо пошло багровыми пятнами гнева. Его костлявые пальцы до хруста сжали подлокотники трона. — Тан Юй! — голос Владыки, пропитанный ядовитым, удушливым агаром, хлестнул по залу. — Приветственный пир только начался! Ты оскорбляешь Небесный Трон и наших гостей, устраивая этот фарс! Займи свое место!       Но Дракон Севера даже не повернул головы к трону. Его золотые глаза смотрели только на бледный, безупречный профиль юноши рядом с ним. — Мое место там, где мой щит, Владыка, — ледяным, не терпящим возражений тоном ответил полководец. Его жженый сандал угрожающе вспыхнул, тяжелой плитой придавливая гнев отца к мраморному полу. — А Священный Лис утомлен долгой дорогой и не привык к шуму стервятников. Мы покидаем пир.       По толпе министров и послов пронесся судорожный, коллективный вздох. Покинуть императорский банкет без разрешения было немыслимой дерзостью, открытым мятежом. Но никто не смел встать у него на пути.       Тан Юй сделал плавный жест рукой, указывая Ли Аню направление, и, вопреки всем законам придворного этикета, позволил слуге идти не позади себя, а ровно в полушаге по правую руку. Они двинулись к выходу через весь зал.       Ли Ань шел, не чувствуя под собой ног. Серебристо-синий шелк мягко струился вокруг его бедер. Юноша титаническим усилием заставил себя держать спину неестественно прямо, а лицо превратить в непроницаемую, отстраненную маску божества. Он физически чувствовал, как сотни ненавидящих, завистливых и шокированных взглядов впиваются в его спину, но стена раскаленного сандала, которую возвел вокруг него Тан Юй, сжигала эти взгляды на подлете.       Они миновали застывшего Второго принца Ляня, чье дыхание сбилось в паническом приступе. Они прошли мимо стола западной делегации, оставив Тахара сжимать кубок до побелевших костяшек.       Стража у входа, полностью подавленная смертоносной аурой главнокомандующего, поспешно распахнула перед ними тяжелые створки. Тан Юй и его Тень бесшумно шагнули во мрак прохладной дворцовой ночи, оставляя Зал Высшей Гармонии задыхаться в собственном яде.              Тяжелые, окованные потемневшей от времени и вековой сырости бронзой двустворчатые двери Зала Высшей Гармонии сомкнулись с протяжным, глухим грохотом. Этот звук, безжалостно поглотивший последние отголоски чеканных шагов ушедшего полководца, прокатился под колоссальными расписными сводами павильона не как обычный стук дерева о камень. Для сотен присутствующих сановников он прозвучал подобно удару палаческого топора по плахе, отсекающему привычный, размеренный ход дворцовой жизни от непредсказуемого, пугающего будущего.       В ту же долю секунды необъятное, слепящее вычурным блеском сусального золота пространство погрузилось в мертвую, вязкую и противоестественную тишину.       Музыканты на верхних резных галереях застыли, так и не донеся костяные смычки до натянутых струн цин, словно пораженные внезапным параличом. Десятки утонченных танцовщиц в полупрозрачных шелковых одеждах замерли в изломанных, незавершенных пассажах, боясь опустить расшитые рукава, страшась даже сделать неосторожный вдох. Младшие евнухи, застывшие у массивных лакированных столов с нефритовыми кувшинами в руках, казалось, превратились в безжизненные терракотовые статуи. Воздух в зале, еще одно неуловимое мгновение назад пропитанный показным праздничным ликованием Великих Смотрин, звоном кубков и льстивым шепотом, внезапно стал густым, пронизывающе холодным и тяжелым, словно остывающий свинец, заливающий легкие.       Уход Дракона Севера и его новоявленного «Священного Лиса» оставил после себя не просто звенящую пустоту. Он оставил за собой физически осязаемый шлейф каленого железа, обжигающего жженого сандала и первобытной, ничем не сдерживаемой ярости Истинного Альфы. Этот шлейф теперь медленно, удушающим саваном оседал на головы потрясенного, обескровленного страхом Двора, заставляя даже самых храбрых воинов опускать глаза.       На самом высоком возвышении, укрытый белоснежными шкурами снежных барсов, восседал Император Тан Яо.       Лицо старого Владыки, выбеленное годами безжалостной, параноидальной власти и подступающей гробовой болезнью, сейчас казалось грубо высеченным из серого, мертвого известняка. Его узловатые, покрытые старческими пигментными пятнами пальцы с такой нечеловеческой, судорожной силой впились в резные головы драконов на подлокотниках золотого трона, что бесценный императорский нефрит под его перстнями жалобно, натужно скрипнул, грозя расколоться на куски. Тан Яо смотрел на закрытые бронзовые двери расширенными, налитыми мутной кровью глазами, и внутри его ссыхающейся грудной клетки разворачивалась политическая катастрофа, истинные масштабы которой старый правитель еще только начинал осознавать своим отравленным интригами умом.       Его публично, на глазах у иностранных послов, великих генералов, министров и глав самых могущественных кланов Империи, растоптал собственный сын.       Полководец не просто в очередной раз проигнорировал волю Небесного Трона — он бросил императорский указ в грязь, разорвав вековые, казавшиеся нерушимыми цепи абсолютного подчинения. Но самым страшным для Тан Яо было вовсе не открытое, наглое неповиновение наследника — с вооруженным мятежом он мог бы попытаться справиться силой верной гвардии и массовыми казнями. Страшнее был тот первобытный, неконтролируемый, животный страх, который скользким, ледяным червем шевельнулся в его собственной, угасающей сущности.       Его природный феромон — десятилетиями внушавший священный трепет тяжелый, благородный агар — внезапно прогорк. Он лишился своего величия, наполнившись едким, удушливым запахом тлеющей, пересохшей смолы, ржавого металла и сухой костной пыли. Этот тошнотворный дух тлена с головой выдавал слабость старого вожака стаи, почувствовавшего, что его клыки окончательно затупились, а в спину дышит молодой, голодный хищник, не знающий пощады.       «Они все видели это», — лихорадочно, с удушающей, бессильной злобой думал Император, и его дыхание сорвалось на влажный, булькающий кашель, который он с превеликим трудом подавил, прижав к посиневшим губам шелковый платок. — «Они видели, как мой лучший генерал, под чьим началом стоят несокрушимые легионы севера, склонился перед этим... существом. Это был не взгляд холодного хозяина на полезную, диковинную вещь. Это был взгляд одержимого фанатика, готового без раздумий сжечь Поднебесную, утопить столицу в реках крови ради одного лишь вздоха этого бледного юноши. Сяо... мой тихий, вечно покорный супруг Сяо выстроил эту политическую ловушку просто безупречно».       Тан Яо планировал использовать Великие Смотрины, чтобы сковать Дракона золотыми, непреодолимыми цепями династического брака с лояльным кланом. Он жаждал раздавить, высмеять растущий в народе миф о «Святом Лисе», доказав перед всем Двором, что это лишь дешевая марионетка, созданная Второй Императрицей для привлечения внимания суеверной черни. Но в итоге он сам, своими собственными указами и слепым высокомерием, возвел сцену для триумфа своего заклятого врага. Тан Юй забрал «Святыню» себе, под свою личную защиту, и теперь, в глазах тысяч преданных солдат и городской бедноты, сам обрел статус неприкасаемого меча Небес, карающей десницы предков.       — Музыка! — внезапно, надтреснутым, срывающимся на жалкий сиплый фальцет голосом проревел Тан Яо. Звук его сорванного голоса резанул по натянутым до предела нервам присутствующих острее битого стекла. Правая рука Императора в приступе неконтролируемого гнева смахнула с инкрустированного столика золотую чашу. Драгоценное вино густой, багровой лужей, до одури похожей на свежую артериальную кровь, потекла по белому мрамору помоста. — Почему вы застыли, словно перед вами разверзлась Бездна?! Смотрины продолжаются! Налейте гостям вина! Живо!       Музыканты на балконах торопливо, путаясь в нотах, дрожащими пальцами ударили по струнам и флейтам, создавая тревожную, нестройную какофонию. Танцовщицы закружились с панической, лихорадочной скоростью, отчаянно пытаясь шумом своих шелковых юбок заглушить повисшее в воздухе смертельное напряжение. Евнухи испуганными, серыми тенями засновали между низкими столиками, проливая вино мимо кубков на дорогие ковры.       Но иллюзия праздника была убита, безвозвратно и жестоко. Сладкое южное вино теперь казалось всем присутствующим чистым мышьяком, а ослепительный Зал Благоденствия превратился в захлопнувшуюся мышеловку, где каждый сановник судорожно, покрываясь липким потом, пытался переосмыслить новые правила выживания.       Справа от трона, скрывая перекошенное от злобы лицо за широким веером из переливающихся павлиньих перьев, застыла Благородная супруга Су. Ее агрессивный, дурманящий аромат дикого пиона сейчас приобрел резкий, кисловатый оттенок острого разочарования. Она боковым зрением видела, как Тан Яо трясущимися руками сжимает подлокотники, и ее длинные пальцы с золотыми наконечниками нервно перебирали края алого халата. Тщательно выверенный план ее клана рухнул. Они хотели изолировать юношу, лишить Тан Юя его главного козыря, но Вторая Императрица перевернул доску, наделив Ли Аня статусом официального, неотступного стража. Супруга Су прищурилась, понимая, что отныне подобраться к Дракону Севера с ядом или кинжалом станет практически невозможно.       А по левую руку от императорского помоста, за роскошно уставленным редкими деликатесами столом, сидел Второй принц Тан Лянь.       Омега, чье утонченное изящество, ледяная надменность и безупречный вкус всегда служили недосягаемым эталоном для столичной аристократии, сейчас напоминал хрупкую фарфоровую статуэтку, по которой пошла глубокая, непоправимая трещина. Его идеальная, выверенная годами дворцовой муштры осанка сохранялась лишь благодаря болезненному напряжению позвоночника. Под столом, надежно скрытые тяжелыми, ниспадающими складками индигового шелка, его изящные пальцы до побелевших суставов, до выступивших капелек крови впивались в собственное колено.       Его природный, прохладный аромат кристально-чистого лотоса — символ его превосходства и непорочности — сейчас полностью, необратимо скис. Он приобрел едкую ноту гниющей болотной травы, мокрой земли и стоячей воды. Это был верный, физиологический признак того, что сущность высокомерного Омеги безоговорочно капитулировала перед накатившим животным, первобытным ужасом.       Тан Лянь смотрел на пустые мраморные плиты в центре зала, где только что преклонял колени серебристо-черный призрак, расширенными, застывшими зрачками. В его голове, привыкшей к хладнокровной точности многоходовых интриг, сейчас бушевал ураган, сметающий все логические построения.       Тот немой, уродливый, покрытый струпьями калека-садовник А-Ли, которого его слуги сегодня днем с наслаждением пинали ногами в грязи у старого колодца…       Тот мистический Священный Лис, который заставил закаленную армию пасть ниц на плацу и одним взмахом руки разрушил его гениальную ловушку с кислотой…       И тот безмолвный, источающий запах морозной стали и свежей крови черный демон, который всего несколько ночей назад скользнул в его защищенную спальню, голыми руками, не издав ни звука, сломал шеи его лучшим рабам-телохранителям и пригвоздил отрубленную прядь его волос к сандаловому столу…       Это всё был один и тот же человек.       Тан Ляня затрясло так сильно, что дорогие нефритовые подвески на его шелковом поясе издали тихий, предательский звон. Ему вдруг показалось, что невидимые, тонкие, но стальные пальцы этого бледного юноши прямо сейчас медленно, ласково сжимаются на его собственной шее, безжалостно перекрывая дыхание. Он — Тан Лянь, кровный сын покойной Первой Императрицы, главный кукловод Запретного города — искренне думал, что играет с беззащитным, пугливым олененком, которого так легко загнать в угол. А в итоге он сам, по собственной глупости и самонадеянности, впустил в сердце своего дворца высшего, безжалостного ликвидатора Гавани. Идеальное, не знающее сомнений орудие убийства.       Этот монстр под маской сломленного слуги слышал каждый его приказ, отданный в саду. Видел каждую его слабость. Знал о каждом флаконе яда, припрятанном в шкатулках Западного дворца.       «Если Дракон Севера узнает правду… если этот ослепленный чувствами полководец поймет, кто на самом деле перерезал горло его Чистильщикам в подвале усадьбы и почему Железная Слива была заминирована пыльцой киновари… он не станет писать унизительные прошения Владыке», — с леденящей душу, кристальной ясностью осознал Лянь, и тяжелый кубок с вином в его руке мелко, бесконтрольно задрожал, расплескивая алые капли на бесценный ковер. — «Он просто поднимет свои северные легионы. Он прикажет трубить в боевые рога и сотрет это змеиное гнездо с лица земли. Вместе со мной. Вместе со всеми моими амбициями. И Отец не сможет его остановить, потому что армия пойдет за Лисом».       Второй принц поспешно поднес кубок к побледневшим губам, делая большой, судорожный глоток, едва не поперхнувшись. Вкус сладкого, выдержанного южного вина сейчас показался ему чистой, обжигающей внутренности желчью. Его блестяще разыгранная партия на Смотринах была с треском проиграна до того, как первая гостевая карета успела въехать в ворота столицы. Охотник и жертва поменялись местами, и Тан Лянь впервые в жизни почувствовал себя куском свежего мяса, брошенным на съедение притаившейся мантикоре.       В противоположной стороне огромного зала, среди длинных, уставленных яствами рядов столов, отведенных специально для кандидатов из великих провинций, царило такое же бледное, испуганное оцепенение, граничащее с тихой паникой.       Разряженные в тончайшие, полупрозрачные шелка омеги и гордые благородные девы, еще час назад самодовольно соперничавшие между собой шириной вышитых рукавов, изяществом сложных причесок и редкостью румян, теперь сидели притихшие, словно стайка ярких птиц, прибитых к земле внезапным ледяным градом. Они своими собственными глазами видели, с какой неистовой, собственнической, защитной яростью Дракон Севера смотрел на своего преклонившего колени слугу. Они чувствовали, как аура Альфы физически давила на них, запрещая даже дышать в сторону Ли Аня.       Любая из этих избалованных, воспитанных в гаремных интригах дворцовых кукол прекрасно понимала: место рядом с непобедимым принцем уже прочно занято. И занято оно не политическим союзником с сундуками приданого, а существом, чья холодная, неземная красота и чье магнетическое влияние выходили за рамки их плоского понимания. Соревноваться с этой бледной, пронзительной эстетикой Священного Лиса было всё равно что пытаться жалкой лучиной затмить сияние полной луны. Мечты о короне рассыпались прахом, уступая место первобытному страху перед тем, кто теперь стоял за правым плечом генерала.       Но среди этой шепчущейся, охваченной завистью и трепетом толпы был один-единственный человек, чей аромат оставался пугающе чистым, ровным и неизменным.       Бай Юнси сидел абсолютно неподвижно, изящно и спокойно сложив руки на коленях. Его наряд цвета ясного весеннего неба, украшенный тонкой серебряной вышивкой летящих ласточек, мягко струился по шелковым подушкам. Пока вокруг него рождались самые грязные, самые безумные и полные желчи сплетни о «приворотных зельях» и «демоническом очаровании» нового фаворита, юноша из восточных провинций лишь слегка, в такт тяжелым мыслям, покачивал в руке закрытый веер из слоновой кости.       В его естественном аромате белого персика не появилось ни капли той кислой, удушливой злобы, которая отравляла воздух в зале. В нем было лишь глубокое, пронзительное сострадательное понимание, доступное только по-настоящему светлым, не испорченным властью душам.       Он вспомнил сегодняшнее туманное утро и грязные камни у пруда. Вспомнил израненные, перепачканные сырой землей тонкие пальцы садовника, судорожно сжимающие его белый шелковый платок. Вспомнил тот пустой, выцветший взгляд калеки, в котором ярким пламенем горела абсолютная готовность проглотить любую обиду, вытерпеть любую боль, лишь бы только остаться рядом со своим принцем.       А затем Юнси вспомнил то, что увидел сегодня здесь, в слепящем свете Зала Высшей Гармонии.       Когда Ли Ань вошел вслед за Второй Императрицей, преображенный, умытый, облаченный в темный шелк с серебром, весь Двор дружно ахнул от его неземной, завораживающей красоты. Многие ослепли от этого блеска, увидев лишь нового, невероятно удачливого фаворита, возвысившегося из грязи.       Но Бай Юнси, наделенный редким даром эмпатии, не ослеп. Он смотрел на «Священного Лиса» и ясно видел, как под этим роскошным, жестким высоким воротником, скрывающим шею, бьется загнанный, панический пульс измученного, любящего сердца. Он видел, как неестественно ровно, на самом пределе физических и душевных сил, юноша держит спину, словно каждое его плавное движение, каждый взгляд толпы причиняет ему невыносимую, жгучую агонию.       Он вовсе не наслаждался триумфом. Он мучился. И главное — Юнси видел его глаза. В них не было высокомерия возвысившегося раба, не было злорадства победителя, добравшегося до власти. В них была лишь безмолвная, отчаянная мольба о прощении и фаталистичная готовность принять смерть от руки палача.       Бай Юнси медленно, грациозно развернул свой белый веер, прикрывая нижнюю половину лица, чтобы скрыть от посторонних глаз слабую, но удивительно теплую и светлую улыбку, коснувшуюся его губ.       «Ты не безжалостный демон, и ты точно не святой посланник Небес», — мягко, с глубочайшим, искренним состраданием подумал юноша, и его аромат белого персика стал чуть теплее, согревая пространство вокруг него, словно весеннее солнце, пробивающееся сквозь тучи. — «Ты просто бесконечно израненная душа. Душа, которая любит так отчаянно и преданно, что готова ради этой запретной любви каждый день стирать свою гордость в кровавый порошок. Ты прятался в пыли, сносил побои слуг, питался объедками, только чтобы иметь возможность дышать одним воздухом с ним. А сегодня ты подставил свою обнаженную грудь под удар самого Императора, ты вышел из спасительной тени на этот ослепительный, смертельно опасный свет, только ради того, чтобы спасти своего Альфу от обвинений в мятеже. Какая непостижимая, какая пугающая, жертвенная любовь».       Юный омега принял окончательное решение. Кристально чистый выбор, лишенный эгоизма и амбиций. Он не станет участвовать в этой грязной гонке за сердце Тан Юя. У него не было ни малейшего желания становиться причиной чьей-то гибели или вставать между двумя существами, чьи судьбы уже намертво сплетены.       Но в этом огромном, холодном дворце, насквозь пропитанном кровью династий и ядом предательства, кто-то должен был стать островком абсолютной, непредвзятой поддержки для того, кто ради чужого блага постоянно ломает себя. Он станет тем самым незримым, легальным щитом для измученного Хранителя. Ли Аню, ступившему на этот смертельный путь, скоро понадобятся чистые бинты, редкие заживляющие лекарства и тот, кто сможет просто без осуждения выслушать его молчание, когда бремя его тайной, безответной жертвы станет слишком тяжелым.       В самом дальнем конце зала, за массивным, уставленным экзотическими блюдами столом, отведенным специально для иностранных делегаций, атмосфера была пропитана агрессивным запахом раскаленного песка, дубленой кожи и диких зверей.       Наследный принц Западных Пустошей, огромный и свирепый Тахар, сидел, небрежно откинувшись на спинку резного кресла. Его массивная, покрытая золотыми перстнями и старыми шрамами рука лениво покачивала кожаную флягу с терпким степным напитком.        Он не смотрел на извивающихся в центре зала танцовщиц — его колючие, по-звериному хищные глаза Альфы были намертво прикованы к закрытым бронзовым дверям, за которыми скрылась добыча. Аромат дикой гвоздики, исходящий от варвара, стал невыносимо густым, тяжелым и вибрирующим от опасного, кровожадного охотничьего азарта.       Он видел Ли Аня сегодня утром — валяющегося в грязи, жалкого, со скорченным, изуродованным шрамом лицом. И он видел его сейчас — ослепительного, гордого, с талией, которую Тахару до одури хотелось сломать двумя руками, и глазами, полными ледяной, равнодушной Бездны, не знающей страха.       «Ты блестяще обманул меня, мой маленький, коварный Лис», — внутри Тахара утробно, предвкушающе зарычал дикий степной зверь. — «Ты виртуозно сыграл со мной в дурака, позволив унизить себя, позволив бросить тебе в лужу серебряную монету. А теперь ты стоишь за спиной этого прославленного северного полководца, сияя в серебре, как полярная звезда. Какая восхитительная, какая манящая ложь! В тебе больше скрытого огня, чем во всех этих разряженных девицах вместе взятых».       Тахар сделал большой, жадный глоток из фляги, и его жесткие губы медленно растянулись в полубезумной, оскаленной улыбке хищника, почуявшего запах свежей крови. Ему было глубоко плевать на политические Смотрины и скучные брачные союзы. Пусть его амбициозная сестра Зулейка плетет свои женские интриги и пытается соблазнить Дракона Севера ради пактов о ненападении. Сам Тахар нашел себе в этом дворце совершенно иную, куда более желанную дичь.       Этого Священного Лиса. Этого юношу, который способен притворяться мусором, а затем восставать из пепла с ослепительным величием. Он до безумия хотел сломить эту безупречную, гордую волю. Он хотел сорвать с него этот струящийся серебряный шелк, связать эти изящные руки и увидеть, как этот строптивый юноша будет извиваться под его тяжестью на грубых шкурах в степном шатре. А главное — он жаждал увидеть искаженное мукой лицо Тан Юя в тот самый момент, когда несокрушимый Дракон поймет, что его самый драгоценный, неприкасаемый талисман украден, осквернен и сломан обычным дикарем из пустошей.       Принц Запада тяжело наклонился к начальнику своей личной охраны, сидевшему по правую руку и напряженно следившему за залом.       — Узнай всё, — низко, рокочуще приказал Тахар на своем родном, гортанном наречии, непонятном для большинства присутствующих. — Где этот Лис проводит ночи в Восточном дворце. Сколько стражи стоит у его дверей. Какие тайные тропы ведут в его покои. Мне нужно знать, как бесшумно подобраться к его горлу, когда Дракон отвернется хотя бы на миг. Я заберу его себе.       Выше всех, над кипящим котлом скрытых страстей, за полупрозрачной ширмой, искусно вышитой серебряными летящими журавлями, Вторая Императрица Сяо медленно, с безупречной грацией опустил пустую пиалу на фарфоровое блюдце. Тонкий фарфор звякнул с едва слышным, чистым и ясным звуком, похожим на каплю воды, падающую в тихий храмовый пруд.       Его темные, глубокие глаза, обрамленные безупречными стрелками, медленно и неотрывно скользили по замершему в оцепенении залу. Омега древнего рода Вэй видел абсолютно всё. Он читал искаженные страхом и вожделением лица присутствующих, как открытую, написанную крупными иероглифами книгу: он физически ощущал паническую гниль лотоса Тан Ляня, он видел хищную, варварскую гвоздику Тахара, готовящегося к прыжку, и он с благодарностью отметил чистый, не замутненный злом персик юного Бай Юнси.       Сяо плавно, с легким шуршанием раскрыл свой шелковый веер, и аромат ледяной белой орхидеи свежим, отрезвляющим бризом пронесся по верхним трибунам, смывая запах чужого страха. На его бледных, красивых губах расцвела глубокая, торжествующая полуулыбка гениального политического гроссмейстера, который только что сделал свой самый идеальный, самый рискованный ход в партии, поставив Шах королю противника.       «Вы все, в своем безмерном высокомерии, думаете, что перед вами беззащитная, раненая лань, которую так легко загнать в угол», — мысленно, с холодным презрением обратился ко всему Двору Вторая Императрица, и в его взгляде блеснула царственная, безжалостная сталь, унаследованная от предков-генералов. — «Вы уже точите свои отравленные ножи, Тан Лянь, вы строите планы похищения, дикарь Тахар... Вы все искренне уверены, что Великие Смотрины — это ваш долгожданный шанс навсегда уничтожить моего сына и забрать его власть. Но вы все поразительно, непростительно слепы. Вы даже не понимаете, что Тан Юй привел в этот Дворец не дрожащего агнца для заклания. Он привел на невидимом, сотканном из преданности поводке совершенную погибель, выкованную в самом черном сердце Гавани».       Сяо перевел долгий взгляд на массивные, закрытые бронзовые двери Восточного павильона, за которыми навсегда скрылись его дети. Его израненное материнское сердце, до этого долгие годы сжимавшееся от животного страха за слишком честного, слишком прямолинейного и благородного Тан Юя, впервые успокоилось и забилось ровно. Его Дракон больше не был один на этом поле боя. Рядом с ним, прикрывая слепые зоны, наконец-то встал его смертоносный защитник.       «Спи спокойно сегодня, мой маленький, израненный Лис», — мысленно, с глубочайшей нежностью произнес Сяо, привычным жестом оправляя тяжелые шелковые рукава своего одеяния. — «Завтра они опомнятся и начнут свою охоту. Они попытаются вонзить в твою спину свои отравленные шпильки и расставить силки. Но эти глупцы не знают, что выросшая во тьме мантикора умеет кусать первой. Пусть приходят. Мы с тобой превратим эти Великие Смотрины в такую бойню, после которой от их великих амбиций и древних династий останется лишь кровавый пепел под коваными сапогами моего сына».       Двери Зала Высшей Гармонии оставались наглухо закрытыми, но за ними, в умах сотен людей, уже разгорался невидимый, колоссальный пожар грядущей, беспощадной дворцовой войны. Политическая партия перешла в ту финальную фазу, где все маски благопристойности были сорваны, а правила этикета навсегда перестали защищать живых. Охота во Дворце началась, и ни один из присутствующих стервятников еще не знал, что сам превратился в добычу.              Обратный путь от Зала Высшей Гармонии до Восточного дворца прошел в звенящей, почти осязаемой тишине, нарушаемой лишь глухим стуком кованых сапог и шелестом дорогого шелка. Ночь Запретного города, расчерченная призрачным светом праздничных красных фонарей, казалась иллюзорной, словно нарисованной на тонком, готовом вот-вот порваться от малейшего дуновения рисовом пергаменте. Далекая музыка Великих Смотрин осталась позади, уступая место суровому, военному безмолвию личной территории Наследного принца.       Тан Юй шел впереди. Его шаг был тяжелым, ровным и пугающе хищным. От высокой, широкоплечей фигуры полководца исходили такие густые, обжигающие волны жженого сандала, что элитные гвардейцы, стоявшие в ночном оцеплении вдоль аллей, инстинктивно вжимали головы в плечи, намертво стискивали древки алебард и торопливо опускали глаза. Дракон Севера только что на глазах у всей Империи бросил открытый вызов самому Владыке, объявив преподнесенного слугу своей неприкосновенной святыней. Этот поступок был равносилен разрушительному политическому землетрясению, но Тан Юя сейчас совершенно не волновали грядущие последствия, интриги сановников или гнев Отца. Его огромный, пылающий в огне войны мир сузился до одного-единственного человека, безмолвно идущего за его спиной.       Ли Ань следовал за ним шаг в шаг, глядя на широкую спину в темно-синем халате. Его тело, затянутое в переливающийся, тяжелый серебристо-синий шелк личного слуги, двигалось на чистом автоматизме. Физическое и моральное истощение достигло той критической, опасной отметки, за которой начинается спасительное беспамятство.       Свежая, глубокая рана на левом предплечье, полученная утром от острых осколков разбитой кадки с пионами, пульсировала жгучей болью под тугой повязкой из белого шелка — того самого платка, что оставил ему милосердный Бай Юнси. Старые шрамы, включая давно зажившее, но ноющее к непогоде плечо, отзывались тупой ломотой. Действие секретных подавителей Гавани и лошадиных доз аконита, которыми Ли Ань глушил свою природу все эти годы в бегах, сейчас неумолимо сходило на нет. Внутренний ледяной барьер истончался, и юноша с ужасом чувствовал, как сквозь химическую корку яда начинает пробиваться его собственный, естественный аромат предгрозовой лаванды, жадно и бесконтрольно откликаясь на до одури близкое присутствие Истинного Альфы.       «Держись. Еще немного», — жестоко приказывал себе идеальный убийца, до крови впиваясь короткими ногтями в ладони, спрятанные в длинных, ниспадающих рукавах ханьфу. — «Только дойти до покоев. Там можно будет выдохнуть и уйти в спасительную тень».       Когда они наконец миновали тяжелые кованые ворота Восточного дворца, Тан Юй резко, словно наткнувшись на невидимую стену, остановился.       — Чжао Фэн! — голос принца, низкий и вибрирующий от сдерживаемого, колоссального напряжения, ударил по барабанным перепонкам.       Дикий Пес мгновенно вырос из густой темноты внутреннего двора, тревожно звеня тяжелыми латными доспехами.       — Слушаю, Ваше Высочество!       — Закрыть все входы. Никого не впускать и не выпускать до моего личного распоряжения. Удвоить посты на стенах. Если сюда сунется кто-то из Ведомства Церемоний, посланники от других принцев или евнухи Владыки — гоните прочь. Если попытаются пройти силой — рубите ноги без предупреждения.       — Будет исполнено, мой принц! — Чжао Фэн с готовностью ударил кулаком в стальной рукавице по нагруднику и стремительно бросился отдавать приказы караулам.       Тан Юй развернулся и быстрым, не терпящим отлагательств шагом направился к своим личным покоям. Ли Ань бесплотной, покорной тенью скользнул за ним, стараясь не отставать.       Как только массивные, украшенные затейливой резьбой дубовые створки спальни с глухим стуком сомкнулись за их спинами, навсегда отсекая шум и опасности внешнего мира, тяжелый железный засов с металлическим лязгом упал на свое законное место.       Они остались абсолютно одни.       Воздух в просторной, погруженной в полумрак комнате мгновенно изменился. Тан Юй, который всю дорогу по галереям держал себя в стальной, безжалостной узде, демонстрируя враждебному Двору свою несокрушимую монолитность, внезапно словно надломился. Он резким, раздраженным движением сорвал с плеч тяжелый парадный плащ и небрежно отшвырнул его в сторону кресел. Его широкая грудь тяжело, рвано вздымалась, словно после долгого, изнурительного марш-броска.       Альфа порывисто обернулся. В тусклом, мерцающем свете масляных светильников его золотистые глаза горели лихорадочным, измученным и почти одержимым огнем. Это был взгляд человека, который долгие годы скитался в кромешном, беспросветном мраке, опустился на самое дно отчаяния и теперь чудом нашел свой единственный, не угасший маяк.       — Ты… — глухо, на грани слышимости выдохнул Тан Юй. Его голос сорвался, окончательно потеряв всякую командирскую жесткость и непоколебимость.       В два длинных, стремительных шага принц пересек разделяющее их пространство комнаты. Он не стал отдавать приказы, как подобает господину. Он ничего не спрашивал. Он просто протянул свои огромные, покрытые старыми боевыми шрамами руки и неистовым, резким рывком притянул застывшего юношу к себе, заключая его в стальные, отчаянные, сокрушающие ребра объятия.       Ли Ань тихо, сдавленно выдохнул, когда жесткая серебряная вышивка на груди Тан Юя с силой впечаталась в его собственную грудную клетку. Его лицо оказалось намертво, бескомпромиссно скрыто в горячем изгибе шеи Альфы. Запах жженого сандала — концентрированный, обжигающий, дикий и до одури, до слез родной — обрушился на Гамму тяжелой лавиной, мгновенно вытесняя из легких весь кислород и заменяя его собой.       — Я искал тебя, — судорожно, утыкаясь лицом прямо в черные, пахнущие ночной свежестью волосы Ли Аня, зашептал Тан Юй. Его сильные пальцы намертво вцепились в серебристый шелк на спине юноши, сминая дорогую ткань, словно панически боясь, что этот мираж прямо сейчас снова растворится в воздухе. — Три года, Ань-эр… Три долгих, проклятых года я переворачивал эту Империю вверх дном. Я перерезал глотки наемникам, я спускался в самые грязные подземелья, я допрашивал шпионов, я вглядывался в каждую тень на границе. Я думал, что потерял тебя навсегда в ту ночь под дождем. А ты… ты всё это время был жив.       Ли Ань стоял неподвижно, не смея даже моргнуть. Его натренированное, выкованное в жестоких боях тело мучительно задеревенело. Слова Дракона, полные такой неприкрытой муки, пронзали сердце тысячью раскаленных игл. Инстинкты истинного Гаммы вопили, в кровь разрывая сознание, отчаянно умоляя расслабиться в этих надежных руках, ответить на объятие, крепко прижаться в ответ, выпустить свою изголодавшуюся лаванду и сказать ту единственную правду: «Я тоже искал тебя. Я всегда был рядом, Юй-гэ. Я охранял твой сон, пока ты искал меня».       Но холодный, безжалостный разум отчаянно бил в колокола.       «Если я отвечу, он всё поймет. Он почувствует каменный мышечный корсет под этим тонким шелком, почувствует скрытую, убийственную силу в моих руках. Он мгновенно поймет, что я больше не тот хрупкий, забитый мальчик из Усадьбы Железной Сливы», — билась в висках паническая мысль.       Юноша титаническим усилием заставил себя мелко, жалко задрожать. Он безвольно опустил руки вдоль тела, виртуозно, с пугающей достоверностью изображая крайнюю степень испуга, потрясения и слабости, и тихо, надрывно всхлипнул в чужое, сильное плечо.       Тан Юй, почувствовав эту дрожь, мгновенно, словно обжегшись, отстранился, но не выпустил Ли Аня из рук. Он бережно, почти благоговейно обхватил бледное лицо юноши своими горячими, широкими ладонями, мягко заставляя поднять голову и посмотреть себе в глаза.       — Ты дрожишь. Тебе больно? Что эти ублюдки сделали с тобой за эти годы? Где ты пропадал? — в голосе принца зазвенела такая неприкрытая, первобытная ярость, что Ли Ань на секунду искренне испугался, что Тан Юй прямо сейчас пойдет крушить Дворец и убивать всех без разбора.       — Н-нет, Ваше Высочество… — пролепетал Ли Ань, делая свой голос намеренно тихим, ломким и прерывистым. Он опустил длинные ресницы, надежно пряча за ними холодный, оценивающий блеск идеального палача. — Никто меня не трогал. Я просто… прятался. Я выживал в лесах. Я думал, что навлеку на вас гнев Владыки, если вернусь. А сегодня на банкете… было столько людей. Император смотрел так, словно хотел убить меня на месте. Мне было очень страшно.       — Никто тебя больше не тронет. Никогда! Слышишь? — Тан Юй с силой прижался своим лбом к холодному лбу юноши. Это был жест такой потрясающей интимности и незащищенности для сурового полководца, что у Ли Аня перехватило дыхание, а сердце болезненно сжалось. — Ты больше никогда не исчезнешь во мраке. Ты останешься здесь, в моих покоях, под моей защитой. Я сам буду бессменно стоять у твоих дверей. Я собственными руками разорву глотку любому, кто посмеет сказать, что ты не достоин стоять рядом со мной.       Ли Ань закрыл глаза, чувствуя, как внутри него всё скручивается от невыносимой, разъедающей душевной боли, которая была страшнее любых физических пыток Гавани.       «Ты готов разрушить свою Империю, свою жизнь и свое будущее ради иллюзии, Юй-гэ», — с бесконечной горечью подумал Четырнадцатый. — «Ты с таким остервенением защищаешь забитого слугу, совершенно не понимая, что прямо сейчас прижимаешь к своей груди монстра. Если бы ты только знал, скольких людей я хладнокровно убил за эти три года, чтобы расчистить тебе путь. Если бы ты знал, что неуловимая Тень, которую ты так упорно ищешь и которой восхищаешься — это я… Ты бы с омерзением отшвырнул меня прочь».       Ему внезапно стало физически тошно от собственной чудовищной лжи. Юноша попытался сделать слабый, неуверенный шаг назад, мягко, почти невесомо упираясь ладонями в твердую грудь принца.       — Ваше Высочество… прошу вас… мне тяжело стоять. Эта парадная одежда… она слишком тяжелая для меня.       Тан Юй словно очнулся от тяжелого наваждения. Он моргнул, его бушующий, раскаленный сандал немного утих, сменяясь заботливым, обволакивающим и безопасным теплом.       — Конечно. Прости меня, я совсем потерял голову, — принц осторожно, поддерживая Аня за локоть, словно тот был сделан из тончайшего хрусталя, повел его к огромной кровати, застеленной темным, пушистым северным мехом.       Усадив юношу на край матраса, Тан Юй опустился перед ним на одно колено. Для любого стороннего наблюдателя эта картина показалась бы немыслимым святотатством, крушением всех устоев: прославленный герой и страх Империи преклонил колени перед простолюдином. Но для Тан Юя в этот момент не существовало никаких титулов, корон и церемониалов.       — Давай снимем это, — предельно тихо произнес Альфа, и его пальцы потянулись к сложным серебряным застежкам на высоком, глухом воротнике шелкового ханьфу.       Ли Ань в панике замер, его зрачки расширились от ужаса.       Под этим шелком скрывалась не только тайная мифриловая кольчуга, способная остановить стрелу. На его предплечье красовалась свежая, глубокая, воспаленная рана от утреннего падения на мрамор, туго перевязанная белым шелковым платком с вышитыми ласточками — тем самым платком, что отдал ему Бай Юнси. Если Тан Юй увидит эту специфическую повязку, он мгновенно задаст вопросы. А в потайных карманах на поясе прятались смертоносные ядовитые иглы Братства. Если Альфа разденет его сейчас, он нащупает то, что «немощному слуге» иметь категорически не положено. Вся легенда рухнет в один миг.       — Я… я сам, господин! — Ли Ань судорожно, почти грубо перехватил сильные руки принца, его голос сорвался на по-настоящему испуганный вскрик. — Не подобает Великому Дракону марать руки, раздевая раба! Я сам всё сниму, только… отвернитесь, умоляю вас!       Тан Юй нахмурился. В его золотых глазах мелькнула тень искреннего непонимания и глубокой, затаенной обиды.       — Ань-эр, мы одни. Кого ты стесняешься? Я видел твои слезы. Я сам обмывал твои раны в лесу после нападения волкодавов много лет назад. Мы прошли через кровь и смерть. Почему ты так трясешься от моего прикосновения?       — Пожалуйста… — Ли Ань опустил голову, его плечи затряслись в виртуозно сыгранной истерике. Он сжался в комок, обхватив себя руками, словно пытаясь стать невидимым. — Я недостоин. Вы сделали меня Святым перед всем Двором, но я знаю, кто я на самом деле. За эти три года скитаний и выживания в лесах я… я стал уродлив под этими шелками. У меня новые страшные шрамы. Я не хочу, чтобы вы смотрели на мое несовершенство. Это вызывает во мне невыносимый, сжигающий стыд.       Слова о стыде и новых страшных ранах попали точно в цель. Благородное сердце Тан Юя болезненно дрогнуло. Он живо представил, через какие лишения, голод и страх пришлось пройти этому одинокому мальчику, скрываясь в диких лесах от ищеек Императора. Альфа до боли сжал челюсти, проклиная самого себя за излишнюю напористость.       — Глупый, глупый лисенок, — мягко, с глубоким, тяжелым вздохом произнес Тан Юй. Он медленно поднялся с колен, не пытаясь больше прикоснуться к одежде юноши. — Для меня твои шрамы ничего не значат. Но если тебе так спокойнее… я отвернусь.       Принц послушно отошел к небольшому столику у дальнего окна, демонстративно повернувшись широкой спиной к кровати, и принялся медленно наливать себе холодный чай, давая слуге время.       Ли Ань не терял ни единой драгоценной секунды. Двигаясь с бесшумной, змеиной скоростью, совершенно не соответствующей образу истощенного, больного юноши, он стянул с себя роскошное, тяжелое ханьфу. Свежая рана на предплечье, надежно скрытая под платком Юнси, отозвалась резкой, дергающей болью при натяжении ткани, но он лишь крепче стиснул зубы. Сняв мифриловую кольчугу, он ловко спрятал ее вместе с боевым поясом, полным смертоносных секретов, в самое дно прикроватного резного сундука. Левый рукав чистой белой нижней рубахи он поспешно опустил до самых костяшек, надежно закрывая шелковую повязку от чужих, проницательных глаз.       Оставшись в тонких нижних штанах и простой рубахе, он застегнул ворот до самой челюсти. Лишь после того, как все улики были скрыты, он позволил себе шумно, с надрывом выдохнуть и безвольно откинуться на подушки, принимая максимально расслабленную, уставшую позу.       — Я… я всё, Ваше Высочество, — слабо, едва слышно позвал он.       Тан Юй обернулся. Увидев бледного юношу, утопающего в темных мехах и кажущегося еще более хрупким, почти призрачным в простой белой ткани, принц почувствовал, как в груди снова закипает глухая ярость на жестокий мир. Он подошел к бронзовому умывальнику, смочил чистое льняное полотенце в прохладной воде и вернулся к кровати.       Принц сел рядом и, не спрашивая разрешения, начал осторожно, почти невесомо протирать лицо Ли Аня влажной тканью, бережно смывая холодный пот и невидимую пыль интриг Зала Высшей Гармонии.       — Завтра утром я вызову лекаря Чжо, — безапелляционно, тоном, не терпящим возражений, заявил Тан Юй, стирая темную тень усталости под глазом юноши. — Твоя кожа прозрачная. Ты довел себя до абсолютного истощения. Тебе нужен хороший уход.       — Не нужно лекаря, Юй-гэ, — тихо, почти умоляюще попросил Ли Ань, искренне наслаждаясь живительной прохладой воды и бережными касаниями этих сильных, грубых пальцев. — Мне нужен только покой. И… чтобы вы были рядом.       Слова, сказанные полушепотом, прозвучали с такой звенящей, пронзительной искренностью, что Тан Юй замер. Рука с полотенцем остановилась на острой скуле юноши. Золотые глаза Альфы потемнели, в них вновь вспыхнуло то самое обжигающее, неконтролируемое пламя, которое он безуспешно пытался погасить весь этот долгий вечер, сидя за пиршественным столом.       — Я никуда не уйду, — хрипло, как нерушимую клятву, пообещал Дракон.       Он отбросил полотенце на пол. В следующее мгновение Тан Юй резко подался вперед, всей своей массой нависая над Ли Анем. Его тяжелое, излучающее жар тело почти вдавило Гамму в мягкий матрас. Огромная ладонь принца легла на затылок юноши, властно и жадно зарываясь в черные как смоль волосы, а вторая рука жестко оперлась о кровать прямо возле его талии, заключая его в абсолютный, непреодолимый капкан.       Сандал ударил по чувствительным рецепторам Ли Аня с такой сокрушительной силой, что мир перед глазами поплыл темными, пьянящими кругами. Это было не просто объятие. Это было проявление первобытной, ничем не сдерживаемой власти Истинного Альфы над своей признанной парой. Тан Юй склонился так низко, что их носы почти соприкоснулись. Дыхание принца, пахнущее терпким вином и концентрированной мужской силой, опаляло приоткрытые, дрожащие губы Ли Аня.       — Ты свел меня с ума, маленький лис, — прошептал Тан Юй, и его голос вибрировал от сдерживаемой страсти и яростного собственничества. — Когда я видел, как эти напыщенные куклы смотрят на тебя на банкете… когда этот грязный варвар Тахар пожирал тебя взглядом, словно кусок мяса… мне хотелось вырвать им всем глаза и бросить к твоим ногам.       Ли Ань замер, не в силах пошевелиться. Сердце Гаммы заколотилось с такой бешеной, неконтролируемой скоростью, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Аконитовая блокада, истончившаяся за последние дни постоянного стресса, окончательно затрещала по швам. Аромат горной лаванды робкими, но настойчивыми, невыносимо сладкими искрами начал просачиваться в воздух, смешиваясь с тяжелым сандалом.       Тан Юй инстинктивно втянул этот едва уловимый, манящий запах. Его зрачки мгновенно расширились, поглотив золотую радужку. Он не понимал умом, что именно чувствует, но этот невероятный аромат будил в нем самые глубокие, дикие инстинкты обладания. Альфа медленно, словно завороженный, опустил голову ниже, скользнув прямым носом по линии челюсти юноши, спускаясь к наглухо застегнутому вороту белой рубашки.       «Нет… нет, только не это», — в абсолютной, звенящей панике забилась мысль в голове идеального убийцы. — «Если он почувствует мой запах полностью, он потеряет остатки контроля. Я не смогу его остановить. Маска рухнет. Он всё поймет».       Но тренированное тело жестоко предавало его. Мышцы Ли Аня, привыкшие убивать без колебаний, сейчас предательски обмякли, сладко плавясь под тяжестью и жаром своего истинного Альфы. Юноша издал тихий, сдавленный стон, непроизвольно выгибаясь в пояснице навстречу обжигающим губам принца.       Губы Тан Юя властно прижались к чувствительной коже на шее Ли Аня, прямо над краем застегнутого воротника. Это был даже не поцелуй, а собственническая, горячая метка, жест Альфы, клеймящего свою законную территорию. Принц глухо зарычал, чувствуя крупную дрожь подвластного ему тела, и, желая притянуть юношу еще ближе, перенес весь вес своего тела вперед.       Его широкая ладонь, до этого опиравшаяся о матрас, тяжело, со всей огромной мужской силой легла прямо на левое предплечье Ли Аня.       Точно на то место, где под тонкой тканью белой рубашки скрывался глубокий, воспаленный утренний порез, стянутый шелковым платком Бай Юнси.       Боль ослепительной, белой вспышкой пронзила мозг Гаммы, мгновенно стирая сладкую пелену дурмана. Рана взорвалась невыносимой агонией, словно в нее плеснули кипятком. Ли Ань резко, с нечеловеческой силой оттолкнул Тан Юя здоровой правой рукой, издав громкий, неподдельный крик боли, полный страдания.       — А-а-х!       Тан Юй мгновенно отпрянул, словно его ударило небесной молнией. Пелена темных инстинктов мгновенно спала с глаз полководца, сменившись искренним, леденящим душу ужасом.       — Ань-эр?! Что случилось?! — принц вскочил на ноги, его большие руки задрожали, не зная, куда податься. — Я сделал тебе больно? Прости! Я не рассчитал силу… Я не хотел…       Ли Ань скорчился на кровати, баюкая поврежденную руку и тяжело, со свистом дыша. Холодный пот крупными каплями выступил на его бледном лбу. Физическая боль стала его спасением. Она вернула ему жесткий контроль над разумом и намертво запечатала рвущуюся наружу лаванду.       — В-всё хорошо, Ваше Высочество… — прохрипел юноша, огромным, титаническим усилием заставляя себя вновь натянуть маску испуганного, хрупкого слуги. — Просто… рука. Я сильно ударился ей о камни, когда скитался в лесах. А сейчас очень неловко повернулся, и старая травма дала о себе знать. Вы ни в чем не виноваты.       Тан Юй отступил на шаг, до оглушительного хруста сжимая кулаки. В его расширенных глазах читалось жгучее, саморазрушительное чувство вины. Он, Дракон Севера, публично поклявшийся защищать этого хрупкого, измученного человека, только что едва не сломал его в порыве собственной темной, неконтролируемой страсти.       — Я… я дикое животное, — глухо, с нескрываемым презрением к самому себе процедил принц, резко отворачиваясь к стене. — Ты едва стоишь на ногах от истощения, а я набрасываюсь на тебя, как ополоумевший варвар.       Альфа глубоко, прерывисто вздохнул, титаническим усилием воли подавляя свой феромон, заставляя обжигающий сандал стать максимально нейтральным, прохладным и безопасным.       — Спи, Ань-эр. Никто тебя больше не потревожит сегодня. Даже я.       Тан Юй подошел к тяжелому, резному креслу в противоположном конце просторной спальни и устало опустился в него. Он не стал ложиться в свою постель. Альфа вытянул длинные ноги, скрестил мощные руки на груди и устремил немигающий, тяжелый взгляд на входную дверь, добровольно превращаясь в безмолвного, неподвижного стража.       Ли Ань остался лежать в ворохе темных меховых одеял. Предплечье продолжало пульсировать тупой болью, но в груди зияла еще более страшная, черная и бесконечная пустота. Он смотрел на темный силуэт Тан Юя, едва выхваченный трепещущим светом одинокой свечи. Могучий воин, готовый без колебаний перерезать глотки всей Империи ради него, сейчас жестоко наказывал сам себя за одно лишь прикосновение к своему сокровищу.       «Ты не животное, Юй-гэ», — с бесконечной, горькой нежностью подумал Четырнадцатый, и по его щеке медленно скатилась одинокая, обжигающая слеза, впитываясь в шелк подушки. — «Ты самый лучший, самый чистый человек в этом проклятом, насквозь гнилом мире. И именно поэтому я никогда не позволю себе стать твоим по-настоящему. Если ты однажды узнаешь, что твой нежный, спасенный Лис на самом деле — бесчувственное чудовище, перерезающее чужие глотки в темноте, этот взгляд, полный раскаяния и любви, навсегда сменится ледяным отвращением».       Тишина в покоях Восточного дворца становилась всё глубже, поглощая даже отголоски далекого ночного ветра. Одинокая свеча на столике давно догорела, и комната погрузилась в мягкий, серебристый полумрак, разбавляемый лишь бледным лунным светом, льющимся сквозь тонкие бумажные перегородки высоких окон.       Ли Ань лежал абсолютно неподвижно, не закрывая глаз. Его натренированный слух убийцы, способный уловить падение сухого листа за десятки шагов, сейчас был полностью сосредоточен на человеке в кресле.       Дыхание Тан Юя постепенно, шаг за шагом выравнивалось. Колоссальное нервное напряжение прошедшего дня, чудовищная усталость от постоянного политического контроля и эмоциональный срыв наконец взяли свое, утянув могучего полководца в тяжелый, глухой сон. Дракон Севера спал сидя, скрестив руки на широкой груди, словно каменный страж, охраняющий вход в древнюю гробницу.       Выждав еще некоторое время, чтобы окончательно убедиться, что Альфа уснул, Ли Ань бесшумно откинул темные меха. Он соскользнул с кровати с такой невероятной, текучей легкостью, что даже шелковые простыни не издали ни малейшего шороха. Его босые ноги мягко ступили на холодный деревянный пол. Раненое предплечье глухо ныло, напоминая о себе, но юноша уже давно научился отключать сознание от физической боли.       Он подошел к краю огромного ложа и бережно, стараясь не тревожить потоки воздуха, поднял тяжелый парадный плащ, подбитый мехом северного волка, который Тан Юй в гневе отшвырнул ранее.       Ступая мягко, как крадущийся перед броском барс, Ли Ань приблизился к спящему принцу. В холодном лунном свете лицо Тан Юя казалось еще более суровым и изрезанным резкими тенями. Глубокая морщина пролегла между его сведенными бровями даже во сне. Он выглядел бесконечно измученным. Воин, который несет на своих плечах тяжесть целой Империи и отчаянно пытается уберечь то, что считает своим светом.       Ли Ань с затаенной, щемящей нежностью посмотрел на этого грозного Альфу. Используя всю свою ювелирную точность, отточенную годами изнурительных тренировок с отравленными иглами, Гамма медленно, невесомо опустил теплый меховой плащ на широкие плечи спящего. Ни единого лишнего шороха. Ни малейшего касания к коже, которое могло бы разбудить чуткие, звериные рефлексы полководца.       — Спи, мой Дракон, — едва слышно, одними губами прошептал Ли Ань в тишину покоев. — Тебе не нужно охранять меня. Ты и так отдал мне слишком много.       Оставаться в этих покоях, на этой роскошной кровати, насквозь пропитанной запахом сандала, было свыше его сил. Близость истинного Альфы сводила инстинкты Гаммы с ума, разрушая тот ледяной барьер, который Ли Ань так долго, по кирпичику возводил в своей искалеченной душе. Если он уснет здесь, то к утру рискует потерять контроль окончательно. Ему нужно было уйти. Спрятаться туда, где он снова сможет почувствовать себя невидимым.       Юноша беззвучно пересек спальню и, осторожно приоткрыв внутреннюю дверь, выскользнул в темный, знакомый до боли коридор личного крыла Тан Юя.       Ноги сами несли его по старой памяти. Сюда, в эту обособленную часть Восточного дворца, имели доступ лишь самые доверенные слуги, но ночью здесь царила абсолютная, звенящая пустота. Ли Ань свернул за угол и остановился перед неприметной, узкой дверью в самом конце длинной галереи.       Это была его старая комната. Крошечная каморка для личного слуги, которую ему выделили много лет назад, когда он впервые попал под защиту Наследного принца. Ли Ань был абсолютно уверен, что за прошедшие три года его отсутствия это убогое помещение давно превратили в кладовую для старого оружия или отдали кому-то из младших евнухов.       Он протянул здоровую руку и слегка надавил на резной деревянный переплет створки. Тяжелое дерево мягко и совершенно бесшумно провернулось на своих осях, словно пазы в каменном пороге заботливо очищали от пыли каждый божий день.       Ли Ань шагнул внутрь и замер, пораженный увиденным.       Сквозь щели в деревянных ставнях пробивался бледный лунный свет, освещая крошечное пространство. Здесь не было ни сундуков с чужими вещами, ни свернутых пыльных ковров. Комната была абсолютно пуста и.… безупречно чиста.       В воздухе не пахло сыростью, плесенью или затхлостью заброшенного помещения. Пахло свежим деревом, травами и чисто вымытыми полами. Узкая, жесткая кровать в углу была аккуратно застелена свежим, выбеленным льном. На маленьком столике у изголовья стоял простой глиняный кувшин для свежей воды и лежала аккуратно сложенная стопка чистой одежды для слуги — точно такого же кроя и цвета, какую он носил три года назад. Ни единой пылинки на поверхностях. Ни единой паутинки по углам под потолком.       Осознание ударило Ли Аня в грудь с такой сокрушительной, физической силой, что он пошатнулся, слабо прижавшись плечом к дверному косяку.       Тан Юй не просто искал его всё это время. Тан Юй ни на один день не поверил в его смерть. Могучий Дракон Севера, командующий суровыми легионами, приказал держать эту крошечную, нищенскую каморку в идеальном, нетронутом порядке. Три долгих года здесь каждый день меняли белье и протирали пыль, словно свято веря и ожидая, что пропавший мальчишка-слуга может вернуться в любую минуту, устало переступить порог и опуститься на эту жесткую постель.       Это немое, упрямое доказательство любви и преданности сломило последние остатки железной выдержки лучшего ликвидатора Гавани.       Ли Ань закрыл за собой дверь и, медленно сползая по косяку на чистый деревянный пол, обхватил себя руками. Из его груди вырвался глухой, задушенный, полный боли всхлип. Он так отчаянно, так упорно пытался убедить себя, что недостоин этого света, что должен оставаться лишь грязной, безымянной тенью для Бай Юнси, но этот человек упрямо, раз за разом, вытаскивал его из небытия.       С огромным трудом поднявшись, юноша подошел к узкой кровати. Он не стал расстилать одеяло. Он просто лег поверх чистого льна, свернувшись в тугой, беззащитный комок, подтянув колени к груди. Здесь, в этой крошечной комнате, где всё напоминало о тех временах, когда он был просто «Ань-эром», а не безжалостным убийцей с руками, по локоть измазанными в крови, он наконец почувствовал себя в абсолютной безопасности. Запах чистоты и фантомное присутствие надежды, которую Тан Юй берег в этих стенах, успокоили бушующее сердце Гаммы. Ли Ань закрыл глаза, и впервые за много месяцев погрузился в глубокий, исцеляющий сон без тревожных сновидений.       Рассвет ворвался в покои Восточного дворца резким, слепящим лучом весеннего солнца.       Тан Юй открыл глаза. Рефлексы воина сработали мгновенно, выбрасывая его из глубокого сна в полную боевую готовность. Он резко выпрямился в кресле, и тяжелый волчий плащ, заботливо укрывавший его плечи всю ночь, мягко соскользнул на пол.       Принц непонимающе опустил взгляд на густой мех. Он абсолютно точно помнил, что в порыве гнева отшвырнул его к другой стене.       Взгляд золотых глаз мгновенно, с нарастающей тревогой метнулся к огромному ложу в центре спальни.       Кровать была пуста. Темные меха были откинуты в сторону, а шелковые простыни хранили лишь слабый, едва заметный отпечаток чужого легкого тела.       Сердце Тан Юя остановилось, а затем сорвалось в бешеный, панический галоп.       — Ань-эр? — хрипло позвал он, вскакивая на ноги.       Ответа не последовало. Тишина покоев внезапно показалась ему зловещей, мертвой.       Густой, тяжелый аромат сандала мгновенно заполнил комнату, вспыхивая нотами откровенного, животного ужаса и агрессии. В голове принца с бешеной скоростью проносились самые страшные, кровавые сценарии. Убийцы Гавани? Наемники Супруги Су? Ядовитые слуги Второго принца Ляня? Кто-то проник в его закрытое крыло, пока он, проклятый глупец, уснул на посту?!       Тан Юй в три огромных шага пересек комнату, едва не выломав внутреннюю дверь спальни.       — Стража!! — его рык разорвал утреннюю тишину дворца, подобно грому. — Чжао Фэн!!       Выскочив в коридор личного крыла, принц уже готов был обнажить тяжелый меч и начать убивать каждого, кто попадется ему на пути. Его дыхание было рваным. Он не мог потерять его снова. Только не после того, как чудом обрел в этом зале, полном стервятников.       Он стремительно шел по длинной галерее, хищно озираясь по сторонам, ища малейшие следы борьбы, обрывки ткани или капли крови на лакированных досках пола. И внезапно его блуждающий взгляд зацепился за знакомую, узкую дверь в самом конце коридора.       Дверь в старую комнату Ли Аня была приоткрыта на крошечную щель.       Тан Юй замер, словно наткнувшись на невидимую преграду. Паника в его груди схлестнулась с внезапной, робкой догадкой. Стараясь ступать абсолютно бесшумно, могучий полководец, способный в одиночку раскидать десяток врагов, сейчас крался к этой двери с осторожностью испуганного, раненого зверя.       Он мягко толкнул деревянную створку кончиками пальцев. Дверь плавно открылась шире, впуская в каморку утренний золотистый свет.       Тан Юй шумно, с надрывом выдохнул, и весь его гневный, колючий сандал в одно мгновение осыпался, превратившись в мягкое, окутывающее тепло. Принц бессильно прислонился плечом к дверному косяку, чувствуя, как у него предательски дрожат колени от пережитого леденящего ужаса.       На узкой, жесткой кровати, свернувшись в крошечный комок поверх одеяла, спал Ли Ань.       Юноша спал так крепко и безмятежно, как не спал, казалось, никогда в жизни. Его дыхание было ровным и тихим. Бледное, аристократичное лицо полностью расслабилось, утратив то скорбное, фаталистичное выражение, которое не сходило с него весь вчерашний день на банкете. Черные как смоль волосы живописно разметались по белоснежной льняной подушке.       Он ушел от подавляющей роскоши императорского ложа, от безопасных стен покоев Наследного принца, чтобы вернуться сюда. В свою крошечную, нищенскую каморку слуги. Словно только здесь, в этом простом, неизменном пространстве, он чувствовал себя по-настоящему дома. Словно огромный статус «Священного Лиса» давил на него слишком сильно, и ему нужно было укрыться в своей привычной, безопасной тени.       И этот меховой плащ, сброшенный с плеч принца... Это Ли Ань укрыл его ночью. Неслышно подошел, рискуя разбудить, и позаботился о нем, пока он спал.       Тан Юй смотрел на свернувшегося клубочком юношу, и его сердце, привыкшее к суровости кровавой войны и грязным дворцовым интригам, болезненно сжималось от затопившей его невыносимой, всепоглощающей нежности. Вся та ярость, что кипела в нем из-за Смотрин и козней Владыки, испарилась без следа, оставив лишь абсолютную, непоколебимую ясность.       Принц медленно, стараясь не разбудить спящего, переступил порог. Он не стал его будить или силой переносить обратно в свои покои. Он осторожно взял со стопки чистого белья мягкое шерстяное покрывало и невесомо опустил его на хрупкие плечи юноши, точно так же как Ли Ань сделал это для него ночью.       — Я никогда тебя не отпущу, — беззвучно, глядя на умиротворенное лицо своего Хранителя, пообещал Тан Юй. — Прячься в этих стенах, если тебе так спокойнее. Но знай, что отныне я стану нерушимой стеной, которая закроет тебя от всего мира.       Дракон Севера бесшумно вышел из каморки, аккуратно притворив за собой деревянную дверь. В его глазах больше не было паники. Выйдя в коридор, где уже бряцал доспехами встревоженный криком Чжао Фэн, принц выпрямился во весь свой исполинский рост. На его лице появилась ледяная, непроницаемая маска абсолютного полководца, готового начать самую безжалостную войну в своей жизни. Великие Смотрины ждали, и Тан Юй был готов встретить врагов лицом к лицу, точно зная, что его самое ценное сокровище мирно спит под его крылом.              Лучи солнца безжалостно прорезали тонкую рисовую бумагу оконных створок, заливая крошечную каморку ослепительным, золотым светом.       Ли Ань распахнул глаза. Дыхание перехватило, а натренированное тело мгновенно, подобно сжатой пружине, отреагировало на внешний раздражитель. Юноша рывком сел на узкой постели. Взгляд метнулся к полоске света на деревянном полу — солнце стояло высоко. Близился полдень.       Он спал. Он провалился в глубокий, мертвый сон в то самое время, когда Запретный город уже кипел от интриг, когда начался первый официальный день Великих Смотрин, когда его Альфа находился в окружении сотен врагов! Для безупречного ликвидатора Гавани чья жизнь зависела от контроля над каждой секундой, это было немыслимым, фатальным провалом.       Когда Ли Ань резко подался вперед, с его плеч мягко, почти невесомо соскользнуло толстое шерстяное покрывало.       Юноша замер, неверяще глядя на грубую, но сохранившую чужое тепло ткань. Этого покрывала не было здесь, когда он засыпал, свернувшись в дрожащий комок.       Юй-гэ. Дракон Севера приходил сюда. Нашел его. Стоял над ним в полумраке. И вместо того, чтобы в гневе разбудить сбежавшего слугу или силой утащить обратно в роскошную спальню, он просто укрыл его, охраняя его сон.       Сердце Гаммы мучительно, сладко сжалось, но паника от невыполненного долга оказалась сильнее любых сентиментальных чувств. Ли Ань вскочил на ноги. Он должен быть рядом с принцем. Немедленно.       Двигаясь с размытой, нечеловеческой скоростью, он начал собираться. Мифриловая кольчуга легла на покрытое шрамами тело второй кожей. Боевой пояс с потайными отсеками, где покоились отравленные иглы и крошечные лезвия, был туго затянут на узкой талии. Сверху юноша облачился в тот самый парадный серебристо-синий шелк. Левый рукав был опущен до самых костяшек, пряча белую шелковую повязку на свежей ране. Ли Ань не стал тратить время на сложную прическу, лишь перехватил черные, как вороново крыло, волосы простой серебряной лентой.       Он бесшумно выскользнул из каморки, легкой тенью проносясь по длинным галереям Восточного дворца. Гвардейцы, стоявшие в караулах, завидев его стремительно приближающуюся фигуру в развевающемся шелке, не окрикивали юношу. Напротив, суровые воины Севера почтительно расступались. Миф о «Священном Лисе» и вчерашний приказ генерала работали безупречно.       В поисках Дракона Ли Ань выбежал во внешние сады. Аллеи дышали влажной зеленью после ночной грозы, источая густой аромат мокрого мха и распустившихся лотосов.       Юноша почти перешел на бег, как вдруг воздух вокруг него неуловимо, но пугающе изменился.       Тонкие ароматы дворцового сада были грубо, бесцеремонно смяты. Тяжелый, агрессивный и невыносимо душный запах раскаленного песка, дубленой кожи и дикой гвоздики ударил в лицо, заставляя инстинкты Гаммы мгновенно взвыть от смертельной угрозы.       Из-за извилистого поворота каменной дорожки, засаженного плакучими ивами, навстречу ему неспешно вышла группа чужеземцев. Впереди, на голову возвышаясь над своими телохранителями, шел наследный принц Западных Пустошей.       Тахар.       Иностранец остановился. Его темные, колючие глаза мгновенно выхватили из зелени сада изящную фигуру в серебристо-синем наряде. Зрачки варвара расширились, а на обветренных губах медленно расцвела хищная, предвкушающая ухмылка. Он властным жестом приказал своей охране остаться позади, а сам сделал несколько широких шагов вперед.       Огромный, дышащий первобытной силой Альфа застыл перед юношей подобно непреодолимой скале.       — Кого я вижу, — гортанный, рокочущий голос Тахара разрезал тишину сада. Варвар говорил на языке Империи с сильным, режущим слух акцентом. — Священный Лис собственной персоной покинул свою безопасную золотую нору.       Ли Ань мгновенно опустил глаза в пол, привычно сутуля плечи. Он виртуозно натянул на себя маску покорного, безмолвного слуги, хотя каждая мышца в его теле натянулась, как струна арбалета. Мысленно он уже просчитал расстояние. Одно скользящее движение — и игла с парализующим ядом войдет точно под челюсть иностранца.       Но он не мог этого сделать. Убийство посла в первый день Смотрин станет катастрофой для Тан Юя.       Ли Ань молча сделал шаг в сторону, намереваясь покорно обойти чужеземного принца по мокрой траве.       Тахар предвидел это. Варвар с пугающей скоростью шагнул наперерез. Но он не просто преградил путь. Он шагнул вплотную, вторгаясь в личное пространство Гаммы, тесня его спиной к шершавому стволу старой плакучей ивы.       Огромная, горячая ладонь иностранца бесцеремонно и тяжело легла на талию Ли Аня, грубо сминая драгоценный серебристый шелк. Тахар с силой рванул юношу на себя, заставляя его удариться грудью о свою жесткую кожаную кирасу.       Ли Ань задохнулся. Не от страха, а от обжигающего, слепящего омерзения. Чужой запах дикой гвоздики забивался в легкие, вызывая тошноту. Его рука, скрытая в широком рукаве, судорожно сжалась вокруг рукояти отравленного лезвия.       — Куда же ты так спешишь? — рокочущий шепот Тахара обжег ухо Гаммы. Вторая рука варвара скользнула по спине Ли Аня вверх, грубыми мозолями цепляясь за нежную ткань. Пальцы хищно обхватили тонкую шею юноши прямо поверх жесткого воротника, жестко фиксируя его на месте. — Твой ледяной хозяин потерял тебя?       Ли Ань продолжал хранить абсолютное молчание, лишь сильнее опустив голову, изображая дрожь загнанной жертвы. Но под этой дрожью скрывался каменный, смертоносный каркас.       — Знаешь, что меня забавляет больше всего в этом прогнившем дворце? — Тахар склонился еще ниже, его губы почти касались виска Ли Аня. Альфа жадно втягивал воздух, пытаясь сквозь запах шелка и трав уловить истинный аромат этого странного существа. — Ложь. Вчера утром ты валялся в луже, жалкий, скулящий, с уродливым куском мяса вместо лица. Я бросил тебе монету, как шелудивому псу. А вечером ты уже сияешь в серебре.       Пальцы Тахара на шее Ли Аня сжались чуть сильнее, большой палец грубо, по-собственнически провел по линии его челюсти, силой заставляя поднять голову.       — Но мои руки не обмануть дешевыми фокусами, — прорычал чужеземец. Его взгляд потемнел от животного вожделения и подозрительности. — Ты дрожишь, как кролик, но под этим шелком я чувствую мышцы, твердые, как сталь клинка. Ты не слуга, мальчишка. В тебе больше скрытой крови, чем во всей гвардии твоего хваленого Дракона.       Тахар опустил ладонь с шеи на грудь Ли Аня, намеренно грубо сминая ткань, пытаясь нащупать то, что скрыто под ней.       — Покажи мне свои глаза, Лис. Я хочу посмотреть, как они будут гореть, когда я заберу тебя в свои шатры.       Предел был пройден.       Тонкие губы Ли Аня побелели. Ледяной разум убийцы отдал приказ. Пальцы сжали отравленную иглу. Он решил: пусть будет дипломатический скандал, пусть будет война, но этот варвар умрет прямо сейчас, захлебываясь кровью на этой траве. Гамма неуловимо сместил центр тяжести, готовясь нанести смертельный удар снизу вверх в открытое горло Тахара...       — Убери от него свои грязные руки.       Голос, раздавшийся с противоположного конца аллеи, был подобен грохоту обрушившейся скалы.       Воздух в саду мгновенно перестал пахнуть дикой гвоздикой. На аллею обрушился раскаленный, сжигающий всё на своем пути шквал жженого сандала.       Тан Юй стоял на каменной дорожке. Темный металл его кирасы тускло поблескивал на солнце. Правая рука полководца уже сжимала наполовину обнаженный из ножен тяжелый меч, лезвие которого зловеще скрипнуло. Лицо Дракона Севера исказила такая хищная, неконтролируемая ярость, что даже охранники Тахара, стоявшие вдалеке, инстинктивно выхватили сабли, ожидая немедленной резни.       Принц стремительно, не разбирая дороги, зашагал к ним. Каждое его движение источало абсолютную, концентрированную смерть.       Услышав голос своего Альфы, Ли Ань мгновенно разжал пальцы, пряча иглу обратно в пояс. Он стер со своего лица ледяное выражение убийцы и, резко вывернувшись из ослабевшей хватки опешившего Тахара, поспешно отступил за спину подошедшего Тан Юя, вновь превращаясь в покорную, испуганную тень.       Тан Юй с силой отшвырнул чужеземца плечом, вставая между варваром и юношей, полностью загораживая Ли Аня своим широким корпусом.       — Я, кажется, ясно выразился вчера вечером, принц Тахар, — прорычал Дракон Севера, и в его золотых глазах полыхало адское пламя. — Восточный дворец и прилегающие к нему сады — это моя личная территория. Гостям здесь делать нечего. А тем более — прикасаться к моему личному слуге.       Тахар, вынужденный отступить на шаг, медленно опустил пустые руки. Удивление в его взгляде быстро сменилось хищным, азартным прищуром. Он облизнул губы, всё еще чувствуя на своих ладонях жесткость мышечного корсета Ли Аня, и смотрел на взбешенного Тан Юя, наслаждаясь тем, как сильно этот прославленный генерал уязвим.       — Мы просто прогуливались, наслаждаясь красотами ваших садов, принц Юй, — протянул варвар, не скрывая издевки. — Ваш слуга оказался на нашем пути. Я лишь хотел поприветствовать того, о ком шепчется весь город. У него удивительно... крепкая стать для простого талисмана.       — Мой слуга не нуждается в ваших проверках наощупь, — отрезал Тан Юй. Сандал Дракона агрессивно давил, заставляя Тахара напрячь все мышцы в ответном сопротивлении. — Еще раз увижу, что ты находишься от него ближе, чем на длину меча, варвар... и тебе придется возвращаться в свои Пустоши по частям. Это не угроза. Это обещание.       Тахар громко, раскатисто рассмеялся, хотя его глаза оставались холодными и злыми.       — Вы слишком ревниво охраняете свои игрушки, Дракон. Смотрите, как бы в суете Великих Смотрин кто-нибудь ни перерезал ваш серебряный поводок.       С этими словами чужеземный принц развернулся и, небрежно махнув своей свите, неспешно направился прочь по аллее. Но прежде, чем скрыться за деревьями, он обернулся и бросил последний, долгий, обжигающий взгляд прямо на Ли Аня. В этом взгляде читалось недвусмысленное, грязное обещание: охота только началась.       Как только шаги делегации стихли, Тан Юй с лязгом вогнал меч обратно в ножны и резко развернулся к юноше. Вся убийственная ярость полководца мгновенно испарилась, сменившись панической, судорожной тревогой.       — Ань-эр! — принц схватил его за плечи, лихорадочно осматривая лицо, шею и смятый шелк на груди. — Что он сделал?! Он причинил тебе боль?       Ли Ань покачал головой, всё еще не поднимая глаз, пытаясь унять колотящееся сердце. Запах чужого Альфы всё еще душил его.       — Нет, Ваше Высочество. Я в порядке. Простите меня. Я проспал... я не должен был... я подвел вас.       — Какое проспал?! — Тан Юй с силой, до треска в ребрах прижал юношу к себе, зарываясь лицом в его черные волосы, совершенно не заботясь о том, что они стоят посреди открытого сада. — Я сам приказал страже не будить тебя. Тебе нужен был сон. Я чуть с ума не сошел, когда пришел в твою старую комнату и увидел, что постель пуста!       Дракон Севера тяжело, с надрывом выдохнул. Его объятия стали еще крепче, словно он пытался физически вплавить Гамму в свою грудь, спрятать его от всего этого жестокого мира под своими доспехами.       — Я же просил тебя прятаться в тех стенах, если тебе так спокойнее, — прошептал Тан Юй, и в его суровом голосе слышалась невероятная, щемящая нежность. — Но не смей больше выходить к этим стервятникам без меня. Этот дикарь... я убью его, клянусь богами, если он еще раз на тебя посмотрит.       Ли Ань стоял в его объятиях, уткнувшись носом в холодный металл кирасы, и слушал бешено колотящееся сердце своего Альфы. Он чувствовал исходившую от Тан Юя отчаянную, всепоглощающую защиту, которая смывала всю грязь от прикосновений Тахара. И именно эта искренняя защита разрывала сердце идеального убийцы на части.       «Ты не понимаешь, Юй-гэ», — с бесконечной тоской подумал Тень, позволяя себе на одно короткое, украденное мгновение прижаться крепче к своему Дракону. — «Тебе не нужно защищать меня от этого варвара. Это мне нужно защищать тебя. И я заставлю его захлебнуться собственной кровью раньше, чем он успеет снова произнести твое имя».       Тишину сада разорвал торопливый лязг металла.       По каменной дорожке бежал Чжао Фэн. Заметив фигуру главнокомандующего, Дикий Пес резко затормозил, и его сапоги скользнули по мокрому мху. Увидев, как грозный Дракон Севера прижимает к своей груди слугу, офицер мгновенно опустил глаза в землю.       Тан Юй нехотя разжал объятия, но сместился на полшага, вновь заслоняя Ли Аня. — Говори, Фэн, — голос полководца оледенел. — Если это посланники от Отца с очередным указом, гони их прочь. Я не покину Восточный дворец, пока не буду уверен, что здесь безопасно.       Чжао Фэн отрицательно покачал головой. — Это посланник от вашей матушки, мой принц. Евнух Второй Императрицы только что прибыл в наше крыло. Во дворце бунт среди министров. Супруга Су и люди Второго принца Ляня устроили скандал перед Владыкой. Они требуют запретить Священному Лису присутствовать на Официальном Представлении. Владыка Яо уже готовился подписать указ.       Ли Ань бесшумно выдохнул. Император пытался отрезать его от Тан Юя, чтобы оставить Дракона одного в Зале Высшей Гармонии.       — И что сделала матушка? — Тан Юй сузил глаза.       — Вторая Императрица перевернул их игру, — в голосе Чжао Фэна промелькнуло восхищение. — Он вышел в центр Зала и напомнил всем о пророчестве Белого Храма. Он прилюдно заявил, что Священный Лис — это дарованный Небом щит Дракона. Узурпатор оказался скован религиозным страхом толпы. Указ отменен. Матушка Сяо передает свой прямой приказ: вы обязаны привести Ли Аня в Зал Высшей Гармонии. Он должен стоять строго по правую руку от вас на протяжении всей церемонии.       Тан Юй застыл. Ход Сяо наделял юношу статусом неприкасаемой фигуры, но вывести Ли Аня в самый центр змеиного гнезда — значило превратить его в мишень.       Дракон Севера повернулся к Ли Аню. — Они растерзают тебя там взглядами, — тихо произнес Тан Юй. — Матушка делает из тебя живой символ, но символы всегда пытаются уничтожить первыми. Я могу отказаться и оставить тебя здесь под охраной.       Ли Ань поднял голову. В его темных глазах застыла непреклонная решимость. Если он останется в Восточном крыле, он не сможет контролировать вино в кубке Тан Юя. Не сможет отбить отравленный дротик.       — Ваше Высочество, — голос Ли Аня был тихим, ровным, но в нем звучала сталь. — Если Вторая Императрица приказал мне стать вашим щитом... я им стану.       Юноша с грацией опустился на одно колено прямо на влажный мох, демонстрируя покорность. — Я пойду за вами в Зал Высшей Гармонии. Я не боюсь их взглядов, пока вы рядом.       Тан Юй шагнул вперед и властно поднял Ли Аня с колен. — Хорошо. Мы войдем туда вместе.       Он окинул взглядом наряд юноши. Серебристо-синий шелк был грубо смят на талии там, где его сжимала лапа Тахара. Принц нахмурился, его пальцы потянулись к ткани, чтобы расправить складки. В процессе он случайно задел левое предплечье Ли Аня.       Юноша едва заметно вздрогнул от вспышки боли и инстинктивно дернул рукой. Широкий шелковый рукав скользнул вниз к локтю, обнажив на долю секунды край белой повязки с вышитыми ласточками, которой Бай Юнси вчера утром стянул его рану.       Взгляд Тан Юя мгновенно обрел остроту каленого клинка.       — Что это? — принц перехватил руку юноши чуть ниже локтя, не позволяя рукаву опуститься обратно. — Ты ранен?       Ли Ань мысленно проклял свою оплошность. Если Тан Юй сейчас развяжет платок и увидит вышивку клана Бай...       — Это пустяк, мой господин, — Ли Ань мягко, но настойчиво высвободил руку, поспешно стряхивая широкий рукав обратно вниз. Он заставил свой голос дрогнуть. — Вчера, когда я... бежал по коридору, я споткнулся и задел разбитую цветочную кадку. Одна из служанок помогла мне промыть царапину. Я не хотел тревожить вас такой мелочью в столь важный день.       Тан Юй испытующе посмотрел на бледное лицо слуги. Но времени на допросы не оставалось. Музыка, доносящаяся со стороны Зала Высшей Гармонии, сменила такт.       — После церемонии я лично вызову лекаря Чжо, и он осмотрит эту «царапину», — безапелляционно заявил принц.       Тишина, повисшая в саду после того, как Чжао Фэн озвучил приказ Второй Императрицы, была густой и звенящей. Тан Юй медленно обвел взглядом измятый, пострадавший от грубых лап Тахара серебристо-синий шелк на талии Ли Аня. Золотые глаза полководца потемнели, превращаясь в два куска стылого янтаря.       Идти в Зал Высшей Гармонии в таком виде, храня на себе невидимые, но осязаемые следы чужой агрессии, значило проявить слабость. А Дракон Севера слабости не прощал — ни себе, ни другим.       — Фэн, — голос принца прозвучал низко, рокочуще, словно лязг обнажаемого клинка. — Поднимай личную гвардию. Боевое построение. Ждать нас у главных ворот Восточного крыла.       — Слушаюсь, Командующий! — Дикий Пес ударил себя в грудь и растворился в зелени аллей.       Тан Юй повернулся к юноше, чье лицо по-прежнему оставалось скрытым за маской идеальной покорности.       — Идем в Павильон Осенних Ив, Ань-эр, — непререкаемым тоном произнес Альфа. — Матушка приказал мне вывести тебя в центр Зала. Если мы собираемся бросить вызов всему Запретному городу, мы сделаем это так, чтобы они ослепли.       Возвращение в покои прошло в стремительном, напряженном молчании. Как только они пересекли порог, Тан Юй отдал короткий, жесткий приказ слугам. Внутренние комнаты мгновенно наполнились суетой, но это была суета вышколенного, северного военного лагеря перед сражением.       Ли Аня увели за ширмы из матового шелка. Служанки, не смея поднять глаз, помогли ему снять измятые одежды. Его тело бережно обтерли влажными, пропитанными экстрактом белого лотоса полотенцами, смывая даже малейший намек на удушливый запах дикой гвоздики чужеземца. Рану на предплечье аккуратно, стараясь не причинить боли, перебинтовали свежим белым шелком, скрыв под ним платок Бай Юнси.       Затем началось облачение в официальные одежды Священного Лиса, подготовленные заранее по личному указу Сяо. Это был не просто наряд, это была тяжелая, многослойная броня из тончайших тканей. Нижние одежды из белоснежного шелка плотно облегали тело. Поверх них лег тяжелый, струящийся халат цвета глубокого, предгрозового неба. На ткани серебряными нитями, толщиной с паутинку, был вышит сложный морозный узор, который вспыхивал ледяным огнем при каждом, даже самом незначительном движении юноши. Высокий, предельно жесткий воротник, расшитый мелким речным жемчугом, намертво сковал шею Ли Аня, заставляя держать подбородок неестественно высоко, придавая его лицу выражение отстраненного, неземного высокомерия. Широкий пояс из белого золота, инкрустированный лунным камнем, стянул талию. Черные как смоль волосы были гладко, волосок к волоску, зачесаны наверх и скреплены массивной серебряной заколкой в форме летящей цикады — символа бессмертия и перерождения.       Когда Ли Ань вышел из-за ширмы, слуги в покоях невольно ахнули и опустились на колени. Он больше не был человеком. Он выглядел как ожившее божество, спустившееся с заснеженных пиков, холодное, недосягаемое и пугающе прекрасное.       Тан Юй уже ждал его. Полководец облачился в свой самый грозный, парадный доспех. Вместо шелков на нем была тяжелая кираса из черного нефрита и матовой, поглощающей свет стали. Каждый чешуйчатый сегмент брони был подогнан с ювелирной точностью, подчеркивая невероятную, подавляющую ширину его плеч. Темно-синий, почти черный плащ, отороченный мехом северного волка, водопадом струился по его спине. На поясе, в ножнах из черного дерева, висел фамильный тяжелый меч.       Их взгляды встретились. Жженый сандал Альфы тяжелой, густой волной окутал горную лаванду, надежно скрытую под химическими подавителями Гавани. Тан Юй смотрел на свою Тень, и в его глазах читалась абсолютная, фанатичная готовность сжечь этот мир дотла ради того, чтобы ни одна пылинка не осела на этот серебряный шелк. — Пора, — только и сказал Дракон Севера, протягивая руку.