Старший брат по неволе.

Заброшенный родильный дом в префектуре Аомори. Барьеры Тенген не дотягивались сюда — глухая дыра, где молитвы рожениц смешались с формальдегидом и засохли на стенах бурыми потеками. Окна забиты досками, но сквозь щели сочится лунный свет, разрезая пыльный воздух на бледные полосы. В центре бывшей операционной, там, где раньше стояло кресло для родов, теперь высится каменный алтарь. Его поверхность покрыта царапинами — не ритуальными знаками, а следами когтей тех, кого сюда притащили раньше. Алтарь влажный, и это не вода. Хозяин Колыбели свисает с потолка. Он похож на плаценту, вывернутую наизнанку, — серо-розовую, в синих прожилках, подрагивающую в ритме чужого сердцебиения. От него тянется запах — сладковатый, как испорченное молоко, и металлический, как хирургический лоток. По каплям с него стекает слизь, и каждая капля шипит, коснувшись бетона. На алтаре лежит палец. Высохший. Тёмный. С ногтем, заострённым, как наконечник стрелы. Обычный человек не почувствовал бы ничего, взял бы его за веточку и выбросил. Но Хозяин Колыбели слышит: внутри этой мёртвой плоти гудит бездна. Гул низкий, как далёкий прибой, и голодный. Это не энергия. Это голос. Голос того, кто когда-то пировал на костях целых городов. — Ты не возродишься в слабом сосуде, — шелестит Хозяин Колыбели. У него нет рта, но звук рождается прямо в воздухе, вибрируя на частоте тошноты. — Люди... их души — трясина. Чувства губят контроль. Совесть ослабляет клыки. Я дам тебе дом, в котором нет ничего человеческого. Он лжёт. Не заботится. Ему не нужен Король — ему нужен ключ. Инструмент. Цепной пёс, который помнит вкус крови, но слишком слаб, чтобы перегрызть ошейник. Ложноножка отделяется от основного тела — бледная, влажная, пахнущая околоплодными водами. Она обвивает палец, сжимает его, и раздаётся хруст. Не кости — реальности. Воздух вокруг алтаря идёт рябью. Начинается ткачество. Хозяин Колыбели не создаёт тело — он выращивает его, как грибницу на трупе. Из собственной плоти он вытягивает волокна, похожие на сухожилия, и оплетает ими палец. Слой за слоем. Комок мяса пульсирует, дышит, впитывает проклятую энергию из фрагмента Сукуны, как губка. Сначала формируется позвоночник. Тонкий, полупрозрачный, с позвонками, похожими на рисовые зёрна. Хозяин Колыбели вплетает в него нервные окончания — тысячу крошечных игл, каждая из которых будет передавать сигнал боли. Затем — рёбра. Они расходятся веером, хрупкие, как у новорождённого птенца, и под ними завязывается узел сердца. Первый удар — глухой, медленный, но с каждым разом всё увереннее. Тум. Тум. Тум. Ритм, за которым стояла тысяча лет ожидания. Кожа натягивается последней. Розовая, тёплая, почти человеческая. Волосы прорастают мгновенно — того же оттенка, что лепестки сакуры в сезон цветения. Ребёнок открывает глаза. В них нет молочной мути младенца. Нет удивления. Зрачки — вертикальные, алые — сразу фокусируются на колышущейся массе под потолком. Узнавание. Ярость. Расчёт. Сукуна пытается закричать. Диафрагма сжимается, лёгкие — ещё влажные, не успевшие сделать первый вдох — наполняются воздухом. Из горла вырывается звук, но это не крик. Это слабое, влажное кряхтение. Звук беспомощности. Он пытается сжать кулак. Пальцы — крошечные, розовые, с мягкими ногтями — едва шевелятся. Рука, которая когда-то разрывала глотки, теперь не может удержать даже пустоту. Сукуна чувствует, как его воля, его суть, способная рассекать пространство, заперта в этой тряпичной кукле, которая даже не контролирует собственное слюноотделение. Унижение обжигает сильнее любой техники. Унижение и холодная, кристальная ясность: сейчас он слабее любого ничтожества, которое ползает в канавах этого жалкого мира. — Спи, мой Король, — голос Хозяина Колыбели сочится фальшивым елеем. Он заворачивает младенца в лоскут старого кимоно с выцветшим узором из хризантем. Ткань грубая, пахнет плесенью и чужой смертью. — Я найду тебе убежище. Среди скота, где никто не ищет богов. Хозяин Колыбели поднимает свёрток. Его тело колышется, и на мгновение в складках плоти мелькает что-то похожее на человеческое лицо — застывшее в гримасе экстаза от содеянного. Он не замечает, что младенец в его руках не спит. Алые глаза смотрят в темноту, не мигая. Губы Сукуны беззвучно шевелятся. Слов не слышно, но если бы кто-то мог читать по губам младенца, он разобрал бы: «Ты умрёшь последним. И долго». Хозяин Колыбели уносит свёрток в ночь. В комнате остаётся только каменный алтарь, влажный от слизи, и слабый, едва уловимый запах озона — отголосок силы, которая однажды вернётся за долгами. В свёртке Сукуна закрывает глаза. Он будет ждать. Он умеет ждать. Тысячу лет ждал — подождёт ещё пару десятков. Но когда он встанет на ноги, этот мир вспомнит, что такое настоящий страх. А пока — он младенец. И ему холодно. И эта грёбаная ткань колется. «Ненавижу», — думает Король Проклятий, засыпая под уличный шум незнакомого города.