Старший брат по неволе.

Дождь начался после полуночи — мелкий, косой, пахнущий близким морем и ржавчиной с крыш. Васэмон Итадори возвращался домой позже обычного: старый трактор соседа заглох у восточного поля, пришлось возиться с карбюратором, пока спина не заныла, а глаза не начали различать только бледные пятна в сгущающейся мгле. Он шагал по разбитой дороге, сунув руки в карманы промасленной куртки, и думал о том, что Юдзи, наверное, уже десятый сон видит. Четырёхмесячный внук спал крепко — спасибо соседке Харуко, что согласилась посидеть с ним до темноты. Дом показался из-за поворота чёрным силуэтом на фоне мутного неба. Свет на веранде Васэмон не гасил никогда — чтобы не споткнуться, когда возвращается затемно. Жёлтая лампочка под старым плафоном роняла жидкий круг света на доски крыльца, и в этом круге что-то лежало. Сначала он принял это за мешок. Или свёрнутый в узел тряпичный половик — мало ли что ветром принесло. Но чем ближе он подходил, тем отчётливей видел: не мешок. Не половик. Плетёная корзина, низкая, продолговатая, из тех, в каких носят овощи с рынка. И из корзины торчал край грубой ткани — серой, с выцветшим узором, похожим на хризантемы. Васэмон остановился в трёх шагах. Дождь барабанил по капюшону, стекал за шиворот. Он молча смотрел на корзину и чувствовал, как холод, поднимающийся откуда-то изнутри, совсем не связан с погодой. Он знал этот зуд в затылке. Так бывало раньше — в войну, когда в горах натыкался на старые капища, о которых молчали даже священники. Не подходи. Он всё равно подошёл. В корзине, завёрнутый в обрывок кимоно, пропитанный чем-то затхлым и чужим, лежал младенец. Не новорождённый, а заметно старше — месяцев восьми, а то и десяти. Крупный, для такого возраста и с розовыми волосами, которые сейчас потемнели от влаги и прилипли ко лбу. Такими же розовыми, как у Юдзи. Старик замер именно на этом — на цвете волос. Юдзи родился с этой странной, неестественной шевелюрой, и врачи только разводили руками, говорили про какую-то редкую мутацию, но мальчик был здоров, орал громче всех в округе, и Васэмон привык. А теперь перед ним лежал второй такой же. Розововолосый. Чужой. Младенец не плакал. Не спал. Он сидел в корзине, привалившись спиной к плетёному борту — сидел сам, держа спину прямо, что для обычного ребёнка его месяцев было немыслимо. И смотрел прямо перед собой — в темноту под крышей веранды. Так смотрят старые псы, которым надоело лаять на луну. Васэмон медленно опустился на корточки. – Ну и откуда ты взялся? — спросил он сипло, хотя ответа не ждал. Младенец перевёл взгляд на него. Неторопливо, осмысленно. Алые глаза блеснули в свете лампочки — и старику на миг почудилось, что в их глубине плещется что-то бесконечно древнее, что-то, видевшее его, Васэмона, ещё до того, как он родился. Инстинкт заорал так, что заболело в висках. Брось. Уйди в дом. Запри дверь. Он почти сделал это. Почти разогнул затёкшие колени, чтобы подняться и уйти. Но младенец вдруг пошевелился — не как беспомощный, а по-деловому, словно принимая решение — и выпростал из складок ткани руку. Он не искал опору, не тянулся за помощью. Он просто протянул руку и посмотрел старику прямо в глаза. Васэмон, сам не зная зачем, протянул свой палец. Детская ладошка сжалась вокруг него — цепко, крепко, с хваткой существа, которое не просит, а заключает сделку. И всё же ладошка была ледяной. Дождь усилился, застучав по навесу громче. Одна капля, скатившись с крыши, упала младенцу на макушку. Тот замер на секунду, а потом медленно, очень медленно поднял глаза кверху, словно видел сквозь доски навеса само небо. Из горла вырвался звук — низкое, утробное ворчание, совершенно не похожее на детский плач. — Не любишь дождь, — пробормотал Васэмон, и странное оцепенение отпустило. — Я тоже. Он поднял корзину. Ребёнок был тяжёлым для своих месяцев — килограммов восемь-девять, не меньше, — но сидел в корзине устойчиво, как в кресле. Хватка на пальце старика не ослабевала, и это было неудобно, смешно и почему-то окончательно разогнало весь морок. Войдя в дом, он прикрыл дверь плечом, скинул мокрую куртку прямо на пол и поставил корзину на кухонный стол. В соседней комнате тихо посапывал Юдзи. Харуко, видимо, ушла, как только он уснул. При свете кухонной лампы младенец выглядел ещё более странно. Волосы, когда они начали подсыхать, оказались точно такого же оттенка, как у Юдзи — розового, с лёгким серебристым отливом, будто припорошённые пеплом. Кожа была гладкой, без единого изъяна, слишком совершенной. А когда Васэмон развернул мокрую ткань, чтобы переодеть, он заметил кое-что ещё: там, где должен быть пупок, кожа была абсолютно ровной, словно младенца никогда не соединяла с матерью пуповина. Старик замер на пару секунд. Потом крякнул, вытащил из шкафа старые распашонки Юдзи и понял, что они будут малы. Пришлось лезть на верхнюю полку, где хранились вещи «на вырост». Младенец всё это время сидел на столе, придерживая себя одной рукой, и следил за каждым движением старика с ленивым любопытством. — Ты, видать, непростой парень, — сказал Васэмон, закрепляя ткань булавкой. — Но у меня все непростые. Юдзи вон вообще розовый, как персик, и врачи не знали, выживет ли. А теперь орёт громче всех в округе. Так что привыкай. Младенец смотрел на него и молчал. Но больше не хмурился — просто наблюдал. — Назову-ка я тебя Рику, — решил Васэмон, усаживаясь на табурет и пересаживая тяжёлого мальчика со стола на колени. — Имя хорошее. Внутри свёртка Сукуна — теперь Рику — мысленно закатил глаза, но сил спорить не было, а тело, наконец попавшее в тепло, начинало требовать своё: веки слипались, мышцы расслаблялись. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон — голос старика, напевающий колыбельную без мотива. --- Утром его разбудил рёв. Не гневный, не испуганный — требовательный, голодный, настойчивый рёв, от которого дребезжала стеклянная дверца буфета. Сукуна открыл глаза и увидел, что лежит на футоне посреди гостиной, а рядом, почти вплотную, на спине лежит другой младенец. Четырёхмесячный, с розовыми, точно такими же, как у него, волосами и огромными, доверчивыми карими глазами. Юдзи Итадори заметил, что сосед проснулся, и немедленно перестал орать. Он уставился на Рику с таким восторгом, словно увидел внезапно ожившее чудо. А потом, недолго думая, перекатился на бок — с трудом, ещё плохо управляя телом — и шлёпнул Рику ладошкой по лицу. — Га! — сообщил он радостно. Сукуна моргнул. Удар был слабым, почти нежным, но сам факт. Его, Короля Проклятий, по лицу хлопает человеческий детёныш, который даже сидеть без поддержки не умеет. «Какая. Абсолютная. Наглость». Юдзи, не подозревая, что только что совершил государственное преступление против древнего зла, довольно запищал и попытался засунуть Рику в рот свой обслюнявленный палец. Из кухни выглянул Васэмон с полотенцем через плечо. — А, проснулись, разбойники. Сейчас кашу варить буду. Ты, Рику, по всему видать, постарше будешь. Значит, ты старший брат. Не обижай Юдзи. Он у нас громкий, но добрый. «Старший брат». Сукуна попробовал это слово на вкус. Чужое. Неправильное. За тысячу лет он не был ничьим братом — только господином, врагом, кошмаром. И становиться братом он не собирался. Но Юдзи тем временем перекатился ещё ближе — он вообще, кажется, не признавал личного пространства — прижался тёплым боком и засопел, уткнувшись носом ему в плечо. Устал орать. Рику лежал неподвижно, чувствуя это тепло, этот запах — молоко, чистая ткань, детская присыпка — и ненавидел себя за то, что не отодвинулся. «Временно, — повторил он себе. — Временно». --- Первые недели Жизнь вошла в ритм, который Сукуна находил унизительным и одновременно странно... успокаивающим. Тело, которое ему досталось, было крупнее и сильнее, чем у Юдзи, и это давало иллюзию контроля. Он мог сидеть сам. Мог ползать по дому — и ползал, исследуя пространство, пока Юдзи только переворачивался с боку на бок и возмущённо пищал, не в силах угнаться. Но Васэмон, заметив это, поставил на пол старый манеж, и Рику оказался заперт вместе с братом. Король Проклятий — в манеже. С детёнышем. Юдзи таскался за ним по кровати, как приклеенный. Он ещё не умел ползать, но умел перекатываться — и делал это с упорством, достойным лучшего применения. Перекатится, вцепится в штанину Рику, подтянется и радостно запищит. — Вон как, — удивлялся Васэмон. — Ты, Рику, его тянешь. Глядишь, и ходить вместе начнёте. Рику мрачно думал, что это не он тянет Юдзи, а Юдзи тянет из него остатки терпения. Но однажды, когда Васэмон вышел за дровами, Юдзи всё-таки перекатился слишком резво, ударился головой о деревянный бортик кровати и замер — не заревел, а замер, набирая воздух для такого крика, какого этот дом ещё не слышал. Рику, увидев это, за долю секунды оказался рядом, схватил его за плечи и развернул к себе. Зажал ему рот ладонью — не грубо, но твёрдо. — Тихо, — сказал он, и голос его прозвучал глухо и совсем не по-детски. — Не ори. Это просто дерево. Оно не опаснее тебя. Юдзи замер, глядя на него огромными карими глазами, полными невыплаканных слёз. А потом улыбнулся, широко и беззубо, и лизнул Рику ладонь. Сукуна отдёрнул руку так, словно его обожгло. «Отвратительно», — подумал он. Но убивать его почему-то не хотелось. Может быть, потому что это бессмысленно — убивать того, кто даже не понимает, что такое смерть. Может быть, потому что сил не было даже на слабый выплеск энергии. --- Полгода спустя Рику пошёл в десять месяцев — не дожидаясь Юдзи, который только-только начал вставать на четвереньки. Он просто однажды подтянулся за край низкого столика, выпрямился и пошёл. Нетвёрдо, пошатываясь, но пошёл. Васэмон, увидев это, долго молчал, а потом просто сказал: — Ты, главное, не спеши. Успеешь ещё набегаться. Юдзи, разумеется, тоже захотел ходить. Он пыхтел, краснел, плюхался на попу и начинал реветь. Рику смотрел на это с холодным презрением, но в конце концов, когда Васэмон снова вышел, подошёл к брату, схватил его за ворот рубашки и рывком поставил на ноги. Юдзи постоял секунду, икнул от удивления и тут же рухнул обратно, утащив Рику за собой. Они покатились по футону, сцепившись, как два щенка. Одинаковые розовые волосы смешались, алые глаза встретились с карими. Юдзи смеялся ему в ухо, пуская слюни, и Рику вдруг понял, что со стороны они, должно быть, выглядят как настоящие братья. «Я тебя ненавижу», — подумал он. --- Год Первое слово. Оно вырвалось неожиданно, само — в момент, когда Васэмон в очередной раз проверял кашу, капая на запястье, и заботливо дул на ложку, прежде чем поднести её ко рту Рику. Тот сидел на своём месте — уже на взрослом стуле, придвинутом к столу, — смотрел на эту ежедневную церемонию, на мельтешение старика, на ложку, которая всё не попадала ему в рот, и вдруг почувствовал, как внутри поднимается знакомая, древняя, выбешивающая волна. — Надоело, — сказал он. Чётко. Ясно. Почти с интонацией. Глуховатым, низким для годовалого голосом. Старик выронил ложку. Она звякнула о край тарелки, и жёлтая капля каши шлёпнулась на стол. — Ты... что сказал? Рику посмотрел на него долгим взглядом, который яснее слов говорил: «У тебя что, со слухом проблемы?» — Ну и ну, — пробормотал Васэмон и медленно опустился на табурет, забыв про кашу. Он потёр переносицу и усмехнулся. Юдзи, который всё это время пытался засунуть в рот деревянный брусок, услышал незнакомое слово и тут же повторил по-своему: — На-до-е! На-до-е! Рику закрыл глаза и вздохнул. Вздохнул — осмысленно, тяжело, как взрослый, у которого закончилось абсолютно всё терпение. — На-до-е! — радостно взревел Юдзи. — «Надоело», — поправил его Рику ледяным тоном. Васэмон хохотал так, что пришлось сесть на пол. --- Вечером того же дня разразилась гроза. Небо заложило тучами, первая молния полоснула по горизонту, и Юдзи, до того мирно игравший с пустой катушкой, задрожал и заревел — не требовательно, а испуганно. Ему не было ещё и года, он не понимал, что такое гром, он просто чувствовал — что-то огромное и страшное давит на дом сверху. Васэмон был в сарае, закреплял ставни. Рику остался один на один с воющим братом. Он мог бы уйти в другую комнату. Мог бы закрыть глаза и сделать вид, что спит. Вместо этого он подошёл к Юдзи, сел рядом, схватил его за плечо и встряхнул — не сильно, но достаточно, чтобы тот замолчал на секунду. — Хватит, — сказал он, и голос его прозвучал глухо и совсем не по-детски. — Это просто шум. Он не убьёт тебя. Юдзи всхлипнул и уставился на него мокрыми карими глазами. Потом вцепился в его рубашку обеими руками и затих. Не потому что понял слова, а потому что Рику был рядом. Большой, тёплый, с розовыми волосами, такими же, как у него самого. Рику сидел так до самого возвращения старика, слушая гром. Когда Васэмон вошёл, запыхавшийся, готовый успокаивать внука, он замер на пороге. Два мальчика сидели на футоне, прижавшись друг к другу. Розововолосый старший — крупнее, шире в плечах — сидел прямо, с каменной спиной, а младший, такой же розовый, спал, уткнувшись лицом ему в бок и посапывая открытым ртом. — Ну, — тихо сказал старик, снимая мокрую куртку. — Значит, справились без меня. Рику никак не ответил. Он смотрел в стену и чувствовал, как там, внутри, где всё ещё теплилась память о вкусе крови и восторге разрушения, зародилась трещина. Тонкая, как детский волос, но очень опасная.