Старший брат по неволе.

— Всё. Хватит. Юдзи встал посреди гостиной, уперев руки в бока. Мегуми, сидевший у стены, поднял голову от книги. Сукуна, стоявший у окна, не обернулся, но едва заметно напряг плечи — он слишком хорошо знал этот тон. — Вы двое, — объявил Юдзи, — третий день делаете вид, что друг друга не существует. Фусигуро читает одну страницу уже час. Рику-тян смотрит в окно так, будто там идёт война, хотя там просто курица ходит. Я больше не могу. — Курица нарушает границу участка, — сказал Сукуна. — Это вопрос принципа. — Это курица Мацумото-сана, она всегда здесь ходит! — Юдзи всплеснул руками. — Ты просто не хочешь смотреть на Фусигуро! — Я не обязан на него смотреть. — А ты, — Юдзи повернулся к Мегуми, — ты вообще с ним разговаривал за эти дни? Кроме «да», «нет» и «я воздержусь от ответа»? Мегуми закрыл книгу. — Я не знаю, о чём с ним говорить, — сказал он честно. — Вот! — Юдзи просиял так, будто Мегуми только что признался в чём-то прекрасном. — И я знаю решение. Мы идём на детскую площадку. В комнате повисла пауза. — Зачем? — спросил Сукуна. — Потому что это лучшее место для дружбы. Там качели, там скамейка, там некуда деться. Вы просто сядете и начнёте говорить. Как нормальные люди. Сукуна и Мегуми переглянулись — впервые за день. И одновременно издали короткий, сухой звук — нечто среднее между фырканьем и вздохом человека, у которого не осталось слов. — Вы даже фыркаете одинаково! — Юдзи практически сиял. — Это уже прогресс. Вставайте. Оба. Живо. Он схватил Мегуми за рукав, а Сукуну — за локоть, и потащил к выходу. Мегуми не сопротивлялся: он уже усвоил, что спорить с Итадори Юдзи в состоянии «укрепление дружбы» бесполезно. Сукуна мог бы вырваться одним движением — но рука Юдзи держала его крепко, тепло и он не вырвался. ...пусть только попробуют не разговаривать... я их там оставлю на час... ну, на полчаса... ну, хотя бы на десять минут... они же на самом деле похожи, просто оба упрямые... Сукуна скосил глаза на радостно шагающего Юдзи, но ничего не сказал. --- Детская площадка находилась на краю деревни, там, где грунтовая дорога переходила в тропинку к старому храму. Она была крошечной и почти заброшенной: две ржавые качели на скрипучих цепях, покосившаяся горка, скамейка с облупившейся зелёной краской и песочница, в которой уже много лет никто не играл. За песочницей начиналось поле — сухая октябрьская трава уходила к горизонту, и вдалеке темнела полоска леса. Солнце клонилось к закату, заливая площадку мягким золотом. От земли пахло сухой листвой и холодом — тем первым, ещё не зимним, но уже острым холодом, который приходит в середине осени. Ветер раскачивал пустые качели, и цепи тихо поскрипывали. — Так, — сказал Юдзи, останавливаясь. — Вы садитесь на качели. Я сижу на скамейке. И вы разговариваете. — О чём? — спросил Мегуми. — О чём угодно! О погоде, о магии, о своих техниках, о том, кто что любит на завтрак. Главное — начать. Сукуна посмотрел на качели с таким выражением, с каким взрослый человек смотрит на детский горшок, который ему предлагают использовать по назначению. — Я не сяду на это. — Сядешь. Юдзи поднял на него глаза — карие, огромные, полные той самой невыносимой, щенячьей надежды, против которой у Сукуны не было защиты вот уже пятнадцать лет. Он знал этот взгляд. Знал каждую его ноту. И знал, чем всё закончится. Сукуна сел на качели. Цепи жалобно заскрипели под его весом. Мегуми, подавив вздох, опустился на соседнюю. Юдзи отошёл к скамейке, сел, скрестил руки на груди и уставился на них с выражением строгого, но справедливого судьи. Тишина. Ветер качнул качели. Мегуми смотрел на свои ботинки. Сукуна смотрел на горку. Юдзи не шевелился. ...ну давайте же... просто начните... я знаю, что вы можете... Фусигуро, спроси у него что-нибудь... Рику-тян, ну пожалуйста, не будь таким букой... Сукуна бросил короткий взгляд на Юдзи, потом на Мегуми. Тот как раз поднял голову — видимо, решился — и встретился с ним глазами. Оба тут же отвернулись. — Ну же, — донеслось со скамейки. Мегуми выдохнул. Снова встретил обжигающий надеждой взгляд Юдзи. Отвёл глаза. Понял, что это бесполезно, и сдался. — Откуда у тебя это тело? — спросил он. Голос прозвучал ровно, даже сухо, но вопрос был настоящий. — Ты говорил, что тебя разделили на двадцать пальцев. Но пальцы — это не тела. Кто его создал? Сукуна чуть повернул голову. Вопрос застал его врасплох — он ожидал чего-то про технику, про силу, про магию. Не про это. Он помолчал, глядя на ржавую цепь качелей, и его лицо на мгновение изменилось — не дрогнуло, но потемнело изнутри. — Проклятие, — сказал он. — Оно называло себя Хозяином Колыбели. Жило в заброшенном родильном доме, в глуши, куда даже шаманы не заходили. Выглядело... — он запнулся, подбирая слово, и скривился. — Мерзко. Взяло мой палец и вырастило вокруг него это тело. Думало, что получит послушное оружие. — Но что-то пошло не так, — сказал Мегуми. — Всё пошло не так. — Тонкая, холодная улыбка тронула губы Сукуны. — Оно считало, что я буду слабым и благодарным. Что человеческое тело сделает меня человеком. Ошибалось. Мегуми кивнул, принимая это. — А это тело, — продолжил он, — оно совсем человеческое? Или есть отличия? — Оно дышит, ест, устаёт, мёрзнет. В нём есть кровь и кости. Но оно не стареет так, как человеческое, и не ломается так, как человеческое. Оно — подделка. Хорошая, но подделка. — Но чувствуешь ты через него? Боль, тепло, холод? — Да. Мегуми помолчал, обдумывая это. Затем кивнул. — Это многое объясняет. — Что именно? — Почему ты остался. — Мегуми не смотрел на него, он смотрел на поле за песочницей. — Если бы тело было просто оболочкой, ты бы не привязался к этому дому. Но оно настоящее. Ты чувствуешь в нём всё то же, что чувствуют люди. Тепло. Заботу. Привязанность. От этого не уйти, даже если ты Король Проклятий. Сукуна ничего не ответил. Но его пальцы, сжимавшие цепь качелей, чуть разжались. Со скамейки донёсся едва слышный, но совершенно счастливый вздох. Юдзи не произнёс ни слова, но Сукуна услышал другое: ...он спросил... и Рику-тян ответил... он правда ответил... и они не ссорятся... и Фусигуро сказал «привязанность»... он понимает... он правда понимает... господи, пусть они подружатся... Сукуна скосил глаза на Юдзи. Тот сидел, прижав ладони к коленям, и смотрел на них с таким выражением, будто наблюдал чудо. Заметив взгляд брата, он поспешно сделал суровое лицо и кивнул: «Продолжайте». — А твоя техника, — сказал Сукуна, поворачиваясь к Мегуми. — «Десять теней». Это всё, что у тебя есть? — Не всё, — Мегуми чуть выпрямился. — Сейчас я могу призвать только двух собак, но потенциал шире. Сикигами формируются из тени и наследуют силу павших. Чем больше теряешь, тем сильнее становишься. — Опасная механика. Терять, чтобы стать сильнее. Легко увлечься. — Я не увлекаюсь. — Вижу. — Сукуна кивнул, и это был не комплимент, но и не насмешка. Просто констатация. — Ты сражался с тем проклятием у школы, хотя мог убежать. Ты прикрывал чужих людей, хотя они не были шаманами. Ты знаешь цену потери, но не боишься её. Это качество. Мегуми не нашёлся, что ответить. Он не ожидал от Короля Проклятий ничего похожего на оценку. Тем более — на такую. — Почему ты вообще стал шаманом? — спросил Сукуна. — Клан Зенин — это политика, интриги, борьба за наследство. Ты не похож на человека, которому это интересно. — Я не ради клана. — Мегуми покачал головой. — У меня есть сестра. Она не шаман, она обычный человек. Но клан не оставит её в покое, если я не буду достаточно силён, чтобы их остановить. — Значит, ты защищаешь того, кто тебе дорог, — сказал Сукуна. — Это я понимаю. Он сказал это просто, без подтекста, но Мегуми вдруг осознал, что именно сейчас произошло. Сукуна только что поставил их на одну доску. Не как врагов, не как союзников — как двоих, у которых есть кто-то, ради кого они готовы убивать и умирать. — Да, — сказал Мегуми. — Именно так. Качели скрипнули. Ветер принёс с поля запах сухой травы. Солнце опустилось ещё ниже, и тени от горки и песочницы стали длинными, почти бесконечными. Юдзи на скамейке больше не пытался скрыть улыбку. Она расползалась по его лицу — широкая, сияющая, с ямочкой на правой щеке. Он переводил взгляд с одного на другого и чувствовал, как внутри что-то распускается — тёплое, светлое, похожее на весну посреди осени. ...они говорят... они правда говорят... и Рику-тян сказал «это я понимаю»... он никогда такого не говорит... никому... а Фусигуро ответил... они нашли что-то общее... я знал... я всегда знал, что они смогут... Он не заметил, как по щеке скатилась слеза. Просто смахнул её тыльной стороной ладони и продолжил смотреть. Разговор тем временем перешёл на что-то другое. Сначала они обсуждали разницу между магическими системами — Сукуна говорил, что нынешняя классификация по уровням это бюрократическая фантазия, а Мегуми возражал, что без системы будет хаос. Потом спор зашёл о другом — шире, глубже. О временах. — Тысячу лет назад, — говорил Сукуна, и его голос стал чуть ниже, чуть медленнее, как будто он доставал слова откуда-то из глубины, — в эпоху Хэйан, не было всего этого. Ваших регламентов, ваших техникумов, ваших советов старейшин. Тогда сила означала только одно: ты жив, потому что силён. Слабые умирали. Это было честно. — И что, тебе нравилось то время? — спросил Мегуми. — Не нравилось. Но оно было моим. — Сукуна посмотрел на поле, на закатное небо, и в его алых глазах мелькнуло что-то далёкое. — Тогда люди знали, чего бояться. Проклятия были проклятиями. Шаманы — шаманами. Не было этой... полутьмы. Притворства. Сейчас ваши маги носят форму и ходят в школы. Тогда они носили броню и умирали молодыми. Но у них была честь. — Честь? — Мегуми чуть приподнял бровь. — У шаманов или у проклятий? — У тех и у других. — Сукуна усмехнулся. — Враг, который сражается до конца, достоин уважения. Даже если он слаб. Даже если он проиграл. Я убивал многих, но я помню тех, кто дрался. Тех, кто смотрел в глаза, а не в спину. Сейчас таких мало. Мегуми молчал, переваривая это. Юдзи со скамейки слушал, затаив дыхание. Он никогда не слышал, чтобы его брат говорил о прошлом так — не с гневом, не с угрозой, а с какой-то странной, сухой ностальгией. ...он скучает... не по убийствам, не по крови... по тому времени... по тому, как всё было устроено... по врагам, которых он уважал... Сукуна на мгновение замолчал. Потом продолжил — как будто ничего не слышал. — Еда была другой, — сказал он. — Сейчас у вас рис, соусы, специи, сахар в каждом втором блюде. Тогда рис был редкостью. Ели просо, коренья, рыбу, если повезёт. Сладости? Их не было. Вообще. Первый раз, когда я попробовал что-то сладкое в этом теле... — Он бросил короткий взгляд на Юдзи. — Это была булочка с анко. Я чуть не подавился. Юдзи прижал ладонь ко рту, пряча улыбку. Мегуми, кажется, тоже сдерживал усмешку. — А здания? — спросил он, чтобы отвлечься. — Дерево и бумага. Никакого бетона. Никаких стеклянных окон. Храмы были другие — темнее. В них пахло кровью и ладаном, а не пылью и старыми книгами. И люди... — Сукуна помолчал. — Люди жили меньше. Умирали от болезней, от голода, от проклятий. Но они знали цену каждому дню. Сейчас вы живёте долго и думаете, что так будет всегда. Это делает вас беспечными. — Или счастливыми, — сказал Мегуми. — Счастье и беспечность — это одно и то же. Пока не случится беда. Мегуми покачал головой. — Не согласен. Можно быть счастливым и готовым к худшему. Это называется ответственность. Сукуна посмотрел на него — долгим, оценивающим взглядом. — Ты странный шаман, Фусигуро Мегуми. — Ты странный Король Проклятий. — Знаю, — сказал Сукуна и отвернулся к закату. Юдзи на скамейке больше не мог сдерживаться. Он улыбался во весь рот, и ямочка на его щеке стала глубокой, как никогда. По лицу текли слёзы — тихие, светлые, совсем не горькие. Он даже не заметил их, пока одна не капнула на руку. ...они говорят о еде... о храмах... о том, как жили тысячу лет назад... и Фусигуро назвал его странным... а он не разозлился... он просто сказал «знаю»... они подружаться... они правда подружаться... Сукуна не обернулся. Но его плечи, всё это время прямые и напряжённые, стали чуть мягче. --- Юдзи не заметил, как рядом кто-то сел. Он так увлёкся наблюдением за качелями, что пропустил всё: шаги, шорох одежды, лёгкий скрип скамейки под чужим весом. Только когда незнакомец заговорил, он вздрогнул и повернул голову. — Интересный у них диалог. Голос был лёгким, почти мурлыкающим, с ноткой искреннего любопытства. — Неа, — машинально ответил Юдзи, всё ещё глядя на качели. — Я половину не понимаю. Но они разговаривают, так что... Он осёкся и обернулся. Рядом с ним на скамейке сидел мужчина. Высокий — даже сидя он был на полголовы выше Юдзи. Белые волосы, неестественно яркие в закатном свете, падали на тёмную повязку, закрывавшую глаза. Одет он был в такую же форму, как Мегуми, но она сидела на нём иначе — свободнее, небрежнее, словно он накинул её, не глядя, и забыл поправить. И он улыбался. Широко, открыто, почти по-детски, но в этой улыбке чувствовалось что-то ещё — глубина, острота, понимание. Человек, который видел гораздо больше, чем показывал. Юдзи перевёл взгляд на качели. Сукуна и Мегуми всё ещё говорили — теперь о чём-то другом, кажется, о тренировках, — и не замечали ничего вокруг. Он снова посмотрел на мужчину. Белые волосы. Повязка на глазах. Та же форма, что у Мегуми. Высокий. Улыбается. В горле вдруг пересохло. Он уже знал ответ, но всё равно спросил — тихо, почти шёпотом: — Вы... Мужчина повернулся к нему, и его улыбка стала ещё шире. Он протянул руку — небрежно, даже лениво, но в этом жесте чувствовалась странная, уверенная доброжелательность. — Сатору Годжо, — сказал он. — Учитель Фусигуро. Сильнейший маг современности. И, судя по всему, человек, который чуть-чуть опоздал, но всё равно пришёл. Приятно познакомиться, Итадори Юдзи.