Старший брат по неволе.

Солнце стояло в зените, заливая веранду белым, слепящим светом. Сукуна лежал на досках, закинув руки за голову, и слушал, как в траве за забором трещит кузнечик — монотонно, усыпляюще. Дом молчал. Мегуми ушёл осматривать окрестности, а Юдзи умчался к Харуко-сан — отнести банки из-под варенья и, судя по скорости, с которой он вылетел за калитку, заодно выпросить свежих булочек. Тишина. Первая за весь день. Сукуна закрыл глаза. Он не собирался спать — он вообще редко спал днём, да и ночью обходился двумя-тремя часами, — но иногда притворялся. Это был старый, проверенный трюк: когда Юдзи видел его «спящим», он не тормошил, не задавал вопросов, не тащил смотреть на какую-нибудь невероятно важную лужу. Он просто уходил на цыпочках, и в доме наступала та самая тишина, которой Сукуне хватало ровно на полчаса. Потом он сам начинал искать повод встать. Сегодня он рассчитывал на эти полчаса. Закрыл глаза. Выровнял дыхание. Почувствовал, как нагретые доски веранды отдают тепло спине, как ветер шевелит волосы. Мысленно пересчитал трещины на потолочной балке — он знал их все, включая ту, что появилась прошлой зимой после особенно сильного мороза. Прошло минут десять. Может быть, пятнадцать. Калитка хлопнула. Знакомые шаги — быстрые, лёгкие — пересекли двор, споткнулись о корень старой сливы, приблизились к веранде. Сейчас, подумал Сукуна, Юдзи увидит его, скажет «Ой, спишь», и уйдёт в дом. Или, в худшем случае, накроет чем-нибудь — прошлой осенью он притащил старое ватное одеяло и закутал его так старательно, что Сукуна едва не задохнулся. Но шаги затихли прямо над ним. А потом Юдзи сел рядом. Не ушёл. Не начал тормошить. Просто сел — Сукуна слышал, как скрипнули доски под его весом, как он обхватил колени руками и привалился спиной к столбу веранды. И замолчал. Это было странно. Юдзи не молчал никогда. Даже когда был один, он что-то насвистывал или бормотал себе под нос, или гремел посудой с такой силой, что слышала вся улица. А теперь сидел рядом со «спящим» братом и не произносил ни звука. Сукуна уже собирался открыть глаза и спросить, в чём дело, когда услышал. ...спит... устал, наверное... он всегда так много работает, и никогда не жалуется... я бы на его месте уже сто раз ныл, а он просто делает и всё... Мысль была тёплой, почти нежной. Сукуна остался лежать. ...Король Проклятий... я до сих пор не могу привыкнуть... Фусигуро рассказывал, что о нём пишут в старых свитках... города сжигал, людей убивал, целые армии в одиночку... и я думаю — это правда он? мой Рику-тян? который мне шнурки завязывал и говорил, что я громкий?.. Кузнечик затрещал громче, словно пытался заполнить паузу. Юдзи молчал, но его мысли текли — спотыкающиеся, тяжёлые, совсем не похожие на его обычную болтовню. ...он убивал людей... много... это неправильно... это жестоко... это... эгоистично... Сукуна почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Вот оно. Сейчас. Сейчас Юдзи скажет — или подумает — то, чего он боялся все эти пятнадцать лет. Отвращение. Страх. Понимание, что его старший брат — чудовище. Он лежал неподвижно, но внутри всё сжалось. Он слушал мысли Юдзи и боялся. Он, Король Проклятий, который тысячу лет назад смотрел в глаза смерти и смеялся, — боялся того, что подумает пятнадцатилетний мальчишка. Потому что мнение этого мальчишки было единственным, что имело значение. ...убивать вообще — это плохо... я всегда так считал... даже когда злюсь на кого-то, я не хочу, чтобы он умирал... а Рику-тян... он правда убивал... Пауза. Долгая. Сердце Сукуны пропустило удар. Сейчас. ...но... Одно слово. Маленькое, хрупкое, как мостик над пропастью. ...но он же не такой сейчас... совсем не такой... если бы он был тем монстром из рассказов, он бы не сидел с дедой ночами... он бы не таскал меня на плечах, когда я был маленький... он бы не бросился за мной в ту ночь, когда я проглотил его палец... Мысли потекли быстрее, словно Юдзи спорил сам с собой и наконец находил аргументы. ...он никого не убил за пятнадцать лет... хотя мог бы... я знаю, что мог бы... те крысы в сарае не считаются... и вообще он их сам вывел, хотя говорил, что это моя работа... он всегда говорит одно, а делает другое... Сукуна лежал не шевелясь. Ветер шевелил его розовые волосы. Кузнечик замолчал. Внутри что-то дрожало — натянутая до предела струна, готовая порваться от любого неверного звука. ...если бы он убил кого-то прямо сейчас... у меня на глазах... Струна натянулась сильнее. ...смог бы я это принять?.. Тишина. Долгая, тягучая, как патока. Сукуна чувствовал, как Юдзи перебирает эту мысль, как пробует её на вкус, как пытается представить и не может. И он тоже не мог — не мог предсказать ответ. Впервые за всю свою долгую жизнь он не знал, что будет дальше. И от этого было страшно. ...я не знаю... я правда не знаю... если бы я увидел это своими глазами... кровь... крик... и его руку... я бы наверное закричал... попытался бы остановить... но смог бы я после этого смотреть на него так же?.. Пауза. ...не знаю... наверное, нет... наверное, что-то бы сломалось... но... Снова это «но». Мостик, который не обрушивался. ...но он никогда так не сделает... я почему-то уверен... он не такой... то есть он такой, но не со мной... он ради меня... он ради меня столько всего... Сукуна лежал, боясь дышать. Он не знал, что хуже — услышать осуждение или вот это: полное, безоговорочное доверие. Доверия он не заслужил. Никогда. Ни за что. И это доверие он однажды точно предаст. Шорох. Юдзи пошевелился. Сукуна почувствовал, как тень упала на его лицо, — брат наклонился ближе. Совсем близко. Его дыхание коснулось щеки. И шёпот — живой, тёплый, едва слышный: — Ты главное... не оставляй меня. Пожалуйста. Я всегда буду рядом. Шаги. Скрип половиц. Дверь хлопнула — тихо, осторожно, чтобы не разбудить. Сукуна остался один. Он открыл глаза. Небо было синим, без единого облака. Яблоня стояла на фоне неба — чёрные ветви, сухие листья у корней. В доме тихо звенела посуда — Юдзи наливал себе чай и, кажется, снова что-то насвистывал. Сукуна сел. Провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали — чуть заметно, но дрожали. Он посмотрел на них с отстранённым удивлением, как на чужую конечность. Тысячу лет назад эти руки разрывали глотки. Сегодня они дрожали оттого, что мальчишка не осудил его. Оттого, что мальчишка сказал «не оставляй меня». Оттого, что внутри, там, где должна была быть только пустота, что-то разжалось и отпустило. Он не плакал. Но сидел на веранде и смотрел на старую яблоню, пока солнце не начало клониться к закату. А потом встал и пошёл в дом — заваривать чай. Юдзи, наверное, уже проголодался. --- За ужином Юдзи болтал без умолку — про Фусигуро, который нашёл какую-то статую у храма, про Харуко-сан, которая передала целых шесть булочек, про то, что завтра надо обязательно перебрать старый комод, потому что там, кажется, завелась моль. Сукуна слушал, пил чай и ничего не отвечал. — Ты чего такой тихий? — спросил Юдзи с набитым ртом. — Я всегда тихий. — Нет, ты всегда ворчливый. А сейчас просто тихий. Это другое. — Я не ворчливый. — Ворчливый, — Юдзи улыбнулся. — Но я привык. Сукуна подлил ему чай. Юдзи взял булочку. За окном садилось солнце. В доме пахло рисом, старым деревом и чем-то сладким — вареньем из хурмы, которое Юдзи всё-таки нашёл. И впервые за этот день Сукуна подумал, что, наверное, не заслужил ничего из этого. Но отказываться не собирался.