Три минуты

От болезненного выдоха в стороне его сердце остановилось. На секунду мир замер — ни звука, ни движения, только этот выдох, который мог стать последним. А затем страх и адреналин делают своё дело. Челюсть сжимается до скрежета зубов, мышцы спины каменеют, и вот он уже ловит её голову в сантиметрах от пола грузовика. Ещё мгновение — и удар. Ещё мгновение — и он мог бы опоздать. Он увидел кровь. Ту самую, которая растекается по её белой майке, впитывается в ткань, расползается алым пятном. В неё попали. Эта мысль бьёт наотмашь, тяжелее любого кулака. В голове шторм мыслей и эмоций — обрывки приказов, молитв, проклятий, всё перемешано в кровавый ком. Руки трясутся. Голос как будто застрял где-то внутри, засел в горле колючей проволокой. Но он выдавливает его, срывая связки, кричит Джеймсу, чтобы тот зажал рану. Тот бледен, как простыня, но его пальцы уже давят на ткань, сдавливают, пытаются заткнуть ту самую чёрную дыру, из которой утекает её жизнь. Его руки тоже дрожат — Кайл видит это краем глаза. Потому что для него она не просто напарница. Она — его лучшая подруга, сестра, единственный близкий человек. И сейчас они оба держат её в этом мире, каждый своей хваткой. Когда он зажимает рану, Кайл опускает глаза на свои руки — смотрит на кровь. Её кровь. Белая пелена ярости застилает взгляд. Он кричит Эллису, чтобы тот гнал быстрее — каждая минута может стать последней, — но сам понимает: быстрее уже невозможно. Он смотрит на лицо девушки, с которого утекают все оттенки жизни. Он думает о том, как её лицо сквозит сарказмом, когда они спорят, как она улыбается, когда позволяет себе чуть расслабить спину. Она всегда делала вид, что не замечает, как Кайл смотрит на неё, но он видел: её грудь замирала, и она делала глубокий вдох, когда чувствовала его взгляд на себе. Она открывает глаза, когда машину подбрасывает на кочке, и тихо шипит от боли. Кайл прижимает её тело к своему, фиксируя в объятиях. — Птичка… — шепчет он, кончиками пальцев убирая прядь волос с её лица. — Держись, родная. Не закрывай глаза. Машина влетает в город на последнем дыхании. Колёса визжат по гравию, Эллис глушит двигатель, даже не заглушив — просто вырубив, потому что дальше уже некуда. Кайл не ждёт. Он распахивает дверь, подхватывает Хоуп на руки — осторожно, но так, будто от каждого лишнего движения зависит её жизнь. Она весит почти ничего. Слишком мало. Его руки помнят её другой — живой, горячей, яростной. А сейчас она висит мёртвым грузом, и это хуже любой крови. — В сторону! — голос срывается на хрип — он не узнаёт его. — Позовите Закари! Быстро! Что встали?! Люди шарахаются. Кто-то бежит, кто-то замирает, но Кайл уже не смотрит. Он идёт вперёд, к медпункту — туда, где есть свет, где есть надежда. Каждый шаг даётся тяжело, ноги будто вязнут в земле, но он не может остановиться. Не сейчас. Её голова безвольно качается в такт его шагам, и он каждый раз ловит себя на мысли, что боится очередного толчка. А в голове вспышками — прошлое. Их первая стычка, когда она посмотрела на него с вызовом и не отвела взгляд. Её смех, редкий, хрипловатый, который он вытаскивал из неё против её воли. Моменты тишины, когда они просто сидели рядом, и этого было достаточно. И мысли о том, как он оставил её. Как ушёл в тот день, когда она нуждалась в нём больше всего. Как решил, что она справится сама — потому что она всегда справлялась. Потому что он не умеет быть рядом, не умеет держать, не умеет говорить нужные слова. Глупец. Самонадеянный, чёрствый глупец. Если она умрёт, он никогда себе этого не простит. — Хоуп! — он наклоняется к её лицу, почти касаясь губами лба. — Открой глаза. Слышишь меня? Открой! Ресницы дрожат. Медленно, тяжело, словно сквозь сон, который может оказаться последним. И вот она смотрит на него — мутно, не сразу фокусируясь, но смотрит. На лице Кайла мелькает всё. Ужас, который он не успел спрятать. Страдание, которое он никогда не показывал. Страх — тот самый, липкий, животный, от которого пересыхает во рту. — Вот так, — голос ломается, но он выдавливает из себя эти слова, как последние. — Умница. Смотри на меня. Только на меня. Её губы шевелятся. Сначала он думает, что это просто спазм, что она теряет сознание, но потом до него доходит. Тихий, хриплый, почти мёртвый звук: — Ка-айл… — она сглатывает, и это, наверное, стоит ей нечеловеческих усилий. — Ненавижу… тебя… Кайл замирает на долю секунды. А потом тихо хмыкает — горлом, надорванно, но это смех. Самый страшный и самый тёплый звук, который он когда-либо издавал. — Если это признание в любви… — он наклоняется ближе, чтобы она точно услышала, — то и я тебя, Хоуп. Он крепче прижимает её к себе — так, чтобы чувствовать тепло, чтобы понять, что она ещё здесь. Её слабый выдох щекочет шею. Живая. Живая. — Потерпи немного, птичка, — он почти не слышит сам себя, потому что в голове одна мысль: только не сейчас, только не на руках. — Закари тебя быстро подлатает. Слышишь? Ты меня слышишь? Она не отвечает. Или отвечает — движением губ, которое он принимает за «да». Этого достаточно. Вот и медпункт. Кайл толкает дверь ногой — она с грохотом врезается в стену, но ему плевать. Быстрым шагом, почти бегом, он пересекает комнату и подходит к кушетке. Осторожно, так, будто она сделана из стекла, он опускает Хоуп на пропитанную потом и кровью ткань. Её голова падает на подобие подушки, лицо бледное, губы почти сливаются с кожей. Кайл выпрямляется. Отходит на шаг. Сжимает кулаки так, что костяшки белеют, а ногти впиваются в ладони. Он не чувствует боли. Только пустоту там, где только что было тепло её тела. — ЗАКАРИ! — орёт он уже не своим голосом. — ГДЕ ВЫ ВСЕ?! В комнату вбегает Закари — растрёпанный, тяжело дышащий, но уже собранный. Его взгляд скользит по Хоуп за долю секунды: бледность, кровь, неподвижность. Он оценивает ситуацию быстрее, чем Кайл успевает моргнуть. — Прочь! — Закари толкает его в плечо, даже не глядя. Кайл делает шаг назад, ещё один — и упирается спиной в стену. Он даже не заметил, как отступил. Закари подлетает к кушетке, пальцы мгновенно находят шею Хоуп. Давит. Ждёт. Его лицо каменеет. Он замирает. Тишина в комнате становится вязкой, почти осязаемой. Кайл смотрит на лицо врача и не видит там ничего хорошего. Совсем ничего. — Что? — голос Кайла ломается, превращаясь в хрип. — Что такое? В ушах шумит. Кровь отливает от лица, пол уходит из-под ног, но он держится. Он должен держаться. Закари поднимает на него глаза. И в этих глазах — то, чего Кайл не видел никогда. Даже в самые страшные дни. — Пульса нет, — Закари произносит это медленно, словно сам не верит. — Остановка сердца. Как удар молотком по голове. Как приговор. Как конец всего, что имело смысл. Кайл не помнит, как оказался рядом. Один шаг — и он уже хватает Закари за грудки, сжимает ткань его одежды в кулаках. — Сделай что-нибудь! — голос срывается на хрип, почти на вой. — Ты должен! Запусти её сердце! В его голосе нет приказа. Там мольба. Там всё, что он никогда не умел говорить. Там его мир, который рассыпается на глазах. Закари смотрит на него секунду. Одну. Потом резко скидывает его руки — сильным, точным движением. — Дефибриллятор! — орёт Закари куда-то в сторону, уже не глядя на Кайла. — Быстро, мать вашу! Кайл отворачивается. Не может смотреть. Не может видеть её там, на кушетке, такую бледную, такую пустую. Пинок. Тумба у стены жалобно скрежещет ножками по полу. Ещё один. Он не чувствует боли в ноге — только тупую ярость, которая расползается под кожей, не находя выхода. А потом он хватает тумбу руками и опрокидывает. Всё, что на ней было — бинты, склянки, какие-то инструменты — разлетается по полу с оглушительным грохотом. Стекло бьётся, пластик катится в углы, но Кайлу плевать. Ему вообще плевать на всё. Он сжимает волосы руками. Пальцы впиваются в кожу головы, боль отдаётся где-то глубоко, но не заглушает главное. Голова раскалывается. Мысли разбегаются, как те осколки. Дыши. Дыши, чёрт возьми. Ты не можешь сломаться. Не сейчас. Где-то на периферии сознания Кайл слышит голос Джеймса. Тот что-то спрашивает, умоляет, требует — слова не разобрать, только надрывный, срывающийся звук. Голос человека, который тоже теряет всё. — Закари, прошу… верни её… сделай хоть что-то… Рядом — всхлипы. Ким. Она тоже на взводе, на грани, на тонкой нити, которая вот-вот лопнет. Её подруга. Её опора. Та, кто вытаскивала её из самых тёмных углов, та, кто была рядом, когда никто другой не мог. Сейчас эта опора лежит без движения. Без биения сердца. И они ничего не могут сделать. Только стоять и смотреть, как чья-то жизнь утекает сквозь пальцы. Ким поднимает глаза на Кайла. И замирает. Его глаза горят. Не гневом — чем-то другим, более страшным. Безысходностью, которая превратилась в пламя. Он похож на загнанного зверя, который загрызёт любого, кто подойдёт близко, но при этом сам уже мёртв. Она не видела его таким никогда. Даже в самые тёмные времена. Даже когда мир рушился вокруг. Даже когда он сам был на грани смерти. Сейчас он зашёл дальше. И всё повторилось. Кайл смотрит сквозь пелену. Всё вокруг расплывается — лица, стены, даже свет. Остаётся только она. Только её неподвижное тело на проклятой кушетке. — Разряд! — голос Закари доносится как из-под воды. Тело Хоуп выгибается, вскакивает на поверхности лежанки — и падает обратно. Жуткое, неестественное движение. Кайл не моргает. Не дышит. — Ещё! Удар. Её тело снова подбрасывает. Безвольно, как тряпичную куклу. Голова запрокидывается, руки безжизненно болтаются. — Массаж! Закари давит на её грудную клетку. Считает. Ритмично, жёстко, отчаянно. Кайл считает вместе с ним. Пять. Шесть. Семь. Восемь. — Разряд! Удар. Аппарат издал звук. Короткий. Ничего. Кайл смотрит на Закари, который снова проверяет пульс. Тот молчит. И это молчание громче любого крика. Пульса нет. Что-то внутри Кайла обрывается. Не ломается — обрывается, как канат, который держал его над пропастью. И он летит. — Если ты не вытащишь её, — голос не его. Ниже, хриплее, страшнее. Он сам не узнаёт себя. — Я клянусь… Я убью тебя! Он не врёт. В этот момент — не врёт. Он убьёт любого. Искалечит, разорвёт, уничтожит. Весь мир. Себя. Просто чтобы она открыла глаза. Но за яростью — пустота. Бездонная, ледяная, высасывающая всё тепло из груди. Потому что он понимает. Он знает. Угрозы не вернут её. Кулаки не заставят сердце биться. Он бессилен. Совсем. Насовсем. — Деккер! — голос Эллиса бьёт по ушам. — Деккер, твою мать! Закари сбрасывает его руки — резко, грубо, почти с отвращением. Не от отвращения к нему — от отчаяния. От страха. От того, что время уходит, а он не может позволить себе отвлекаться. — Не мешай мне, Кайл, — голос врача ледяной, но в нём слышится надлом. Он не смотрит на Кайла. Только на Хоуп. Кайл делает шаг назад. Потом ещё один. Его ноги подкашиваются, но он не падает. Не сейчас. Всё снова повторилось. — Разряд! Удар. — Массаж! Снова давление на грудь. — Разряд! Кайл не дышит. Не моргает. Он просто смотрит. Три минуты. Сто восемьдесят секунд. Столько не билось её сердце. Столько Кайл чувствовал себя мёртвым. За эти три минуты он придумал десяток идей, как пойти за ней. Куда стрелять. Кого просить. Как закрыть глаза и просто перестать дышать. В его голове прокручивались варианты — один страшнее другого. И ни один не казался безумным. Потому что без неё... без неё не было смысла. Аппарат пискнул. Сначала Кайл не понял. Не поверил. Слишком много раз за последние минуты надежда била его под дых, чтобы сейчас снова открыться. Но писк повторился. Слабый. Почти ровный. Пульс. Её сердце билось. Кайл не выдержал. Ноги подкосились. Не плавно, не медленно — он просто рухнул. Сначала на колени, потом сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Силы кончились. Все. До последней капли. Он потратил их на борьбу. На крики. На сжатые кулаки. На то, чтобы не сломаться раньше времени. А теперь внутри — пустота. Такая, какая бывает после бури. Когда всё стихло, но вокруг руины. Где-то рядом плачет Ким. Навзрыд, не сдерживаясь. Её подруга жива. Её опора снова дышит. Джеймс стоит у стены. Кайл видит его глаза — красные, мокрые, но живые. В них отражается то же самое, что чувствует он сам. Облегчение. Страх. И огромная, выматывающая усталость. Кайл смотрит на свои руки. Они всё ещё в крови. Её кровь. Он сжимает их в кулаки, разжимает, снова сжимает. Пальцы дрожат. Мелко, противно, неконтролируемо. Он видит себя со стороны. Сидит на полу посреди разгромленной комнаты. Волосы растрёпаны, глаза бешеные, грудь ходит ходуном. Рядом осколки, перевёрнутая тумба, следы паники и отчаяния. Жалкое зрелище. Но ему плевать. Потому что она жива. --- Её откачали. Стабилизировали. Зашили. Закари сказал: «Теперь только время. И тишина. Не мешайте ей». Ким увела Джеймса. Эллис молча хлопнул Кайла по плечу и вышел. Даже Закари ушёл — перевязывать других, собирать осколки, делать вид, что всё в порядке. Кайл остался один. В маленькой комнате с тусклой лампой. С кушеткой, на которой лежала Хоуп. С капельницей и прибором, который мерно пищал, отсчитывая удары её сердца. Он сел на табуретку — слишком маленькую, слишком шаткую, но больше здесь ничего не было. Пододвинулся ближе. Взял её руку. Она была холодной. Пальцы тонкие, бледные, с едва заметными следами грязи под ногтями. Кайл провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони — осторожно, будто она могла рассыпаться. — Ты дура, — сказал он тихо. Голос сел, сорвался на хрип. — Бестолковая, безбашенная дура. Она не ответила. Её грудь медленно поднималась и опускалась — единственное доказательство того, что она здесь. Кайл сжал её руку чуть крепче. — Я думал... — он замолчал, сглотнул. Слова не шли. Они застревали где-то в горле, колючие, как проволока. — Я думал, что успею. Что мы ещё наговоримся. Что будем спорить вечно. А ты... — он усмехнулся, но вышло криво. — Ты просто взяла и чуть не умерла. Тишина. — Не делай так больше, — шепнул он. И добавил, помолчав: — Пожалуйста. Кайл никогда не говорил «пожалуйста». Никогда не просил. Он брал, требовал, приказывал, но не просил. Сейчас — просил. Он поднёс её руку к губам. Коснулся холодных пальцев. Не поцеловал — просто прижался лбом к её ладони, закрыл глаза и замер. — Птичка, — выдохнул он еле слышно. — Очнись уже. Мне надоело разговаривать сам с собой. Тишина. Только писк прибора и её дыхание. Кайл усмехнулся — устало, горько, краем губ. Убрал прядь волос с её лица, заправил за ухо. Пальцы задержались на щеке — холодной, но живой. — Я подожду, — сказал он просто. — Сколько надо. Я теперь никуда не уйду. Он опустил голову на край кушетки, рядом с её рукой, и закрыл глаза. Не чтобы уснуть. Чтобы просто быть рядом. Чувствовать её дыхание. Слышать, как бьётся её сердце — слабое, неровное, но своё. Потому что пока оно бьётся — есть надежда. А надежды ему теперь хватит надолго.