pages

«Не знаю, почему я сбежал. Разум твердит, что всё сделал правильно. Вернее... не так уж и правильно, потому что сбегать был должен не я, однако иначе не получилось. Может быть, всё дело в том, что я слишком боялся ответственности. Может быть, потому что я слаб. Причин достаточно много, но знаменатель один: я недоволен. Я недоволен собственной жизнью, я недоволен собой, недоволен всем тем, что меня окружало, — только от мысли о том, что мне, может быть, придётся вернуться, мне становится жутко. Надеюсь, этого никогда не случится. Я не знаю, смогу ли я это пережить. Забавен тот факт, что сейчас я опять убегаю. Ненадолго, надеюсь, но понимаю, что быть здесь пока не смогу. Хозяйка сказала, что сдаст эту квартиру какому-то парню, потому что она нужна ему срочно, однако у неё есть вторая, откуда как раз будут уезжать арендаторы через три месяца. Так и сказала: «У тебя будет три месяца, чтобы вернуться назад со свежими мыслями». Не имею понятия, на кой чёрт она за меня так цепляется. Хотя, вроде бы, она говорила, что я напоминаю ей её покойного сына. Или же брата? Может быть, мужа? Не помню. У меня вообще всё плохо с памятью после того, что случилось».       Чонгук не знает, что ему делать с большой толстой тетрадью, исписанной мелким хангылем: девяносто шесть листов, вроде бы как, и она сильно потрёпана, — немудрено, ведь использована аж на три четверти. В любом, в общем-то, случае, едва ли эту находку кто-нибудь в органах сочтёт действительно ценной для поиска потерявшего её человека, а дневник выглядит действительно ценным для того, кто его потерял, словно в нелепой случайности. Или оставил намеренно, думая, что в этом маленьком городе едва ли найдётся тот человек, кто хорошо говорит по-корейски. Чонгук — не владелец такого сокровища, однако почему-то уверен: потеряй он нечто подобное, ему бы было обидно и в какой-то степени... больно?       Может, и так. Возможно, именно в этом причина того, что он берёт в руки мобильный и совершает звонок.       — Синьора, добрый день.       — Здравствуй, Чонгук! Как обживаешься?       — Просто прекрасно, — что правда, так что он может позволить себе улыбнуться, — но у меня есть вопрос.       — Какой, дорогой?       — Синьора, кто жил здесь до меня?       В трубке повисает молчание. Гнетущее или же удивлённое, он не может судить, — слишком плохо пока знает хозяйку, чтобы делать подобные выводы. Синьора Де Шильо показалась ему женщиной чуткой, эмоциональной и трепетной — как и большинству итальянцев, ей присущи театральные паузы и гротескные выкрики, что, впрочем, добавляет ей шарма.       — Мальчик жил, мой милый Чонгук. Тоже кореец. Совпадение ли? Может, судьба?       — О чём вы?       — Ненамного старше тебя. Профессиональный скрипач. Съехал не так давно, но скоро вернётся, он обещал, — в голосе женщины он отчётливо слышит некую пылкую страсть, что присуща всем дамам её возрастной категории и типа характера: едва ли незнакомый Чонгуку молодой человек привлёк её как мужчина, но стопроцентно он вскружил её кудрявую голову романтизмом искусства. Как вскружил недавно Чонгук: тот самый парень, которому квартира нужна была срочно по ряду причин. — Он такой... лёгкий. Как кружево. Очень загадочный, звонкий и тонкий, как струнка. Невероятно душевный молодой человек. У тебя есть вторая квартира напротив: он будет жить в ней, когда съедут те, кто сейчас в ней живёт.       — Благодарю вас, синьора.       — А почему ты спросил?       — Да так... — и, ухмыльнувшись, Чонгук смотрит на всё ту же тетрадь, что держит в руке, — он забыл кое-что. Но я при встрече ему передам.       — Напишу тебе, как он вернётся. Ох, мальчики, вы точно подружитесь! — и на этих словах её голос начинает звучать крайне игриво: — Или, может быть, даже..       — Синьора, я попрошу...       — Молчу-молчу, милый. Я помню о твоей ситуации. Хорошего дня тебе!       — Взаимно. Простите, что потревожил.       — Тревожь меня сколько угодно, мой милый Чонгук!

***

      Эта история начинается странно. Если быть точным, то даже не столько странно, сколько весьма неожиданно. В какой-то всё-таки степени её можно даже назвать весьма тривиальной, пошлость её заключается в том, что Чонгук даже не ведал, что на страницах его простой, скучной жизни в прекрасный момент отпечатается самый дешёвый бульварный роман.       Это было банально и так пресно, серо и скомканно, что об этом не стоит даже много рассказывать: родившись в шумном Сеуле, некий мальчишка с самого раннего детства начал показывать необыкновенную склонность к тому, чтоб творить. Творил, в общем-то, всякое: и стены в квартире всё разрисовывал, и в загранпаспорте мамы отметился, и документы отца не оставлял без внимания. С малых лет Чон Чонгук был уличён в тяге к творчеству, и с родителями ему весьма повезло: отметив нездоровую жажду ребёнка малевать на всём, что только плохо лежит, они отвели его под руки в специальную школу, где склонность буйного чада начала, наконец, работать во благо.       Всё прозаично: рос Чонгук — рос его навык. А пропорционально навыку росли и амбиции. И здесь к двадцати всё тоже стало прозрачным, когда, отслужив, он всё равно вернулся к рисунку, а не решил посвятить себя экономике, к которой его, как оказалось, всю жизнь готовил отец. Скандалы, громкие выкрики — Чонгук поступил на факультет живописи в одном из университетов родного Сеула, а после стал тем самым студентом, о котором профессора говорили не без любопытства: «Стоит внимания».       «Стоит внимания» — потому что у Чонгука не было дара, который так воспевают в культурной среде. Но у него всю его жизнь было родное упорство и острое неприятие места, в котором родился и вырос. Невзирая на то, что ему пророчили светлое корейское будущее, он никогда не ощущал себя исконно счастливым в консервативной среде Южной Кореи. Никогда не возьмётся судить, что закостенелость рассудка и страх выйти за рамки есть во всех слоях общества, однако всё то, что он видел и слышал в привычной среде... не откликалось.       Люди словно боятся того, чтобы выразить внутренний мир в своём творчестве, и для Чонгука в его двадцать четыре это видится странным. Странным не потому, что он не может понять фактора страха, а потому, что, по его скромному мнению, бояться творить то, что действительно хочется, — это бояться себя. Себя отторгать во всех проявлениях.       А Чонгук к этому времени уже успел прикоснуться к самой важной на свете науке: науке любви к себе самому. И бежать от этого чувства в угоду чужим убеждениям и дурацким обидам он не собирается.       Чонгук свою любовь к себе бережёт. Она у него до невероятного сильная, однако при всей своей силе — до ужаса нежная, трепетная. С несгибаемым стержнем внутри, но снаружи покрытая розовым плюшем. Он её холит, как родного ребёнка, и всегда старается обогреть, подкормить, а она, в свою очередь, защищает его несчастное сердце от колкостей мира и злых ножей-языков, что так любят ранить любого невинного. Чонгуку неведомо чувство любви в том самом возвышенном смысле — с трепетом бабочек внизу живота и с невероятным сердцебиением; однако он хорошо знаком с тем равномерным, мягким теплом, которое можно дарить кому-то другому. Потому что он сам научился дарить себе то же.       В Корее это не поймут и не примут. И так он оказался непосредственно в Риме, где проходил обучение, а после — в срочном порядке в Вероне. Не потому, что его испугал большой город, и не потому, что искал уединения с малым количеством жителей, — благодаря Ромео с Джульеттой, здесь очень много туристов. Причина была просто иной.       А синьора Де Шильо — невероятно общительной. Они познакомились в небольшом ресторанчике на юге Венеции: Чонгук жил на чемоданах, мечась из хостела в хостел с надеждой, что его планшет не умрёт в куче вещей во время попытки найти себе место, и рисовал на коленке. Она же приехала в гости к троюродной тётке — даме сильно за шестьдесят, в чьих жилах кровь жарче, чем румянец на щеках корейского парня, которому они, не стесняясь, наговорили так много приятностей, что он аж растерялся.       Чонгук поведал историю, из-за которой оказался в такой ситуации, дамы ахнули хором. После чего синьора Де Шильо, хлопнув в ладоши, гордо сказала:       — Мне наплевать, Чон Чонгук, но сегодня ты собираешь свой чемодан и переезжаешь в Верону! В твоих глазах я вижу, что тебе нужно верить! У меня есть две квартиры в одном маленьком доме — от покойной сестры осталась одна, а вторую купил первый муж, — и одна пока что пустует. Я тебе её сдам!       — Я сейчас не могу, — негромко и весьма удивлённо ответил он ей. — У меня здесь проект, который длится три месяца. Его нужно закончить. Но спасибо за то, что вы предложили и...              — Я подожду, — убеждала синьора. Тётушка от неё по правую руку согласно кивнула. — Никому не сдам, кроме тебя, так и знай, мальчик. Бог учил помогать людям в беде, а ты в беде.       — И какой будет залог?.. — робко поинтересовался Чонгук.       — Без залога! — убеждённо сказала эта невероятная женщина. — Нарисуй мой портрет, чтобы Джемму Родари удар хватил от моей красоты, когда она в следующий раз вдруг придёт ко мне выпить вина, и сочтёмся на этом!       Чонгук и по сей день, если быть откровенным, не имеет понятия, кто такова Джемма Родари. Очевидно, весьма спорная дама: тётушка синьоры Де Шильо на тех словах захохотала так громко, что проходящий мимо столика кот испуганно вздрогнул. Но упускать такой шанс юноша не был намерен, а потому, не веря в удачу (за два года к доброте и местной открытости уже попривык, но она не перестаёт его удивлять по сей день), согласился немедленно.       ...Пока что в Вероне Чонгук проводит не так много времени, так что мало что успевает увидеть. Преисполненный романтикой город архитектурно мало чем отличается от привычных видов Италии: много зелени, камня и тесных таинственных улочек, что так ему импонируют. Сейчас не сезон — туристы встречаются, однако мало кого может прельстить порывистый ветер. Здесь намного теплее, чем в той же Корее, однако нельзя осудить большинство людей за некую нежность по отношению к отпуску. Если бы Чонгук не жил в яркой Италии уже два года кряду, ни за что не поехал бы посмотреть на Верону в этот период.       Ладно, давайте будем честны: при наличии таких городов, как Рим, Венеция или Флоренция, он едва ли успел бы доехать до этого места. Невзирая на популярность Шекспира, Верона всё ещё уступает в масштабах по тем толпам народа, которые едут кинуть монету в фонтан Треви или взглянуть на гондолы. Однако теперь он, вот, здесь — совершенно один, с багажом определённого опыта и лёгким чувством тоски. Хорошо, что хоть страх остался в пятистах километрах отсюда.       Домик, о котором ему говорила синьора, действительно очарователен: расположенный в старой части этого города, он оказался и правда приземистым, маленьким — всего на две квартиры, — и полностью обвитым плющом, но зато с высокой каменной лестницей, что ведёт к входной двери, а та — в небольшой коридорчик. В коридорчике же стоят незнакомые Чонгуку вещи, а также есть всего две двери. Ему нужна левая, что ведёт в небольшую однушку с деревянным скрипучим полом, мягкой, как оказалось, постелью и небольшой кухней. Тут ещё есть выход на общую большую террасу — рисовать будет приятно, да и хорошо, что всё-таки есть где покурить сигарету, запивая ту утренним кофе.       Вообще, обо всей этой квартире можно сказать «небольшая», однако тут огромные, почти до пола, окна и спокойный, комфортный для взгляда вид на тихую зелёную улочку. Хочется очень надеяться, что эти соседи будут также достаточно тихими.       Чонгук не то что сова, но поспать любит достаточно: в Риме соседями у него была шумная пара, которая постоянно выясняла свои отношения руганью и разрушительным сексом. Громким настолько, что ты волей-неволей становился третьим участником, — то не прельщало, поскольку пара состояла из мужчины и женщины, а последний элемент уравнения его привлекает только в эстетическом смысле. Рисовать прекраснейших леди Чонгук обожает — нет ничего удивительней в мире, чем женщина. Но любить их настолько, насколько они этого точно заслуживают, увы, он не сможет ввиду своих предпочтений.       От былого жильца тут осталось немного вещей. То, что Чонгук всё же находит, покрыто тонким слоем месячной пыли: чехол от скрипки, смычок, мокасины из кожи с примятой пяткой и... тетрадь на столе. Потёртая, сильно исписанная — Чон не любитель совать нос в чужие дела, однако в тот самый момент, когда он берёт её в руки, чтоб выбросить, на пол падает небольшая закладка, спрятанная между страниц. Она бы не привлекла даже внимания, но спустя столько времени увидеть родной алфавит в рукописном варианте было... внезапно.       «На заре тигр не разбирает, кто ему попался — монах или пёс». Это то, что некто написал на простом прямоугольнике плотной бумаги, и, превозмогая сконфуженность, будто кто-то и правда может заметить его за чтением этих заметок прямо сейчас, Чонгук открывает тетрадь.       Чтобы быстро закрыть, потому что то не заметки, оказывается, а вполне себе... личный дневник. И начинается он не с самых приятных моментов: некто (по почерку видно — мужчина), явно надломленный духом, от чего-то бежит и испытывает сожаления по этому поводу. И как-то так получается, что с первых же строчек Чонгук хорошо понимает того, кто это когда-то писал: если б он сам вёл личный дневник с целью упорядочить мысли и чувства, то, наверное, выплеснул под сердцем скопившееся фактически так же. Он ведь тоже сбежал, понимая, что бежать нужно было совсем не ему. Тоже по сей день терзается мыслью о том, что, может быть, виноват. Может быть, боялся ответственности. Может быть, это всё ещё было возможно исправить.       Может быть.       Нет, не может быть. То понимает и он, и владелец тетради — некий «Ким Тэ», который в моменте начинает писать словно бы в спешке, будто в попытке угнаться за мыслями. Чонгук, отложив мобильный на стол, чувствует себя откровенно погано, влезая в душу тому, кого даже не знает, тем более что им двоим предстоит познакомиться, но каждое слово, написанное на родном языке, находит в нём неожиданно неистовый отклик. «В Верону вернусь обязательно. Не могу не вернуться. Понимаю ведь, что если всю жизнь бежать, то никаких сил не останется. Мне нужно учиться жить с тем грузом ответственности, который я сам взвалил на себя этим побегом. Всё бросил — и ради чего? Правильным будет сказать: ради себя. Но моя мысль заключается в том, что, совершив такой сильный шаг, я словно поднял без подготовки тяжёлую штангу. Решив стать счастливым, счастья не чувствую. А сейчас — будто болен, ведь получив то, о чём так долго мечтал, я ощущаю себя самым печальным человеком на свете. Нужно смириться, что отныне я сам по себе. Никому больше не нужен, никто мне не позвонит и не спросит, как я, потому что я сам принял это решение — уйти и не возвращаться. Да и, если хорошенько подумать, то мне и уходить было неоткуда. Меня там никто бы не понял. Никто бы не принял».       Чонгук этому парню хочет руку пожать. Может быть, выпить вместе тоже бы не помешало.       Профессиональный скрипач.       Тонкий и лёгкий, как кружево.       «Интересно», — задумывается, покачав головой и проходя в комнату с целью начать разбирать чемодан, — «все итальянки столь поэтичны, когда речь идёт об иностранцах?»