pages

      Жизнь Чонгука — не то, что можно назвать крайне пресыщенным драмой или трагедией. Казусы, конечно, бывали, особенно во время учёбы, но, в общем и целом, Чонгук не привык считать свои будни чем-то особенным. Был один эпизод, да, из-за которого он оказался в этой квартире напротив тетради, что смиренно лежит на подоконнике в кухне и ожидает, пока владелец въедет в квартиру напротив. Но Чон не может сказать, что он оказался столь травматичен, что...

«Чонгук, дыши, умоляю! Просто дыши, хорошо? Его здесь больше нет, он больше не тронет тебя!»

      Работа тоже нехитрая: местами вялая, местами — насыщенная. В Европе как-то попроще с оценкой труда, чем в Корее, и клиентов-придурков ему особо не попадается: в конце концов, его «Инстаграм» довольно сильно раскручен, и менеджер порой не успевает отвечать всем желающим. Его сила как зарабатывающего заключается в том, что, отучившись в своём универе по одному направлению, в магистратуру в Италии он поступил уже по другому, с ранних студенческих пор покупая рекламу для своих социальных сетей. Пока учился — заработал ещё на парочку курсов, и теперь вполне может удовлетворить потребность большинства потенциальных заказчиков.       С точки зрения своеобразного бизнеса и самозанятости это действительно круто. С точки зрения удовлетворения собственным «я» и в попытках понять, что же это самое «я» всё-таки просит — плачевно. Возможно, этот момент стоит проговорить с кем-то вроде психолога, однако на фоне прошедших событий любой себя уважающий врач едва ли отдаст этому должное время на первых этапах. Не потому, что плохой, а потому что внутренний творческий слом обоснован не только тем фактом, что Чонгук, убегая от рамок консервативной Кореи, влепился в другие, что подвязаны к капитализму.       Если ты творческий, то тебе тяжело. Он знает много людей, что кайфуют от цифр, заключения разных контрактов, продаж — в том числе и недвижимости, — и коммуникаций. Все они разошлись, кто куда: бухгалтером в фирму; нотариусом или риэлтором, кто-то ушёл в пиар и рекламу. Получать деньги за то, что ты любишь — не это ли реальное счастье? И насколько оно пропорционально той степени горя, что поджидает того, кто находит себя счастливым в искусстве? Современное общество крайне цинично: любит ходить по арт-выставкам, в театры — сделать фотку в соцсеть с подписью «Я окультуриваюсь», однако есть парадокс.       Он повсеместен и звучит очень просто: за труд тех людей, с чьей помощью они просвещаются, платить по достоинству не хочет никто. Ни организаторы выставок, ни грёбаный театр — и таких людей он знает в огромном количестве. Такова участь нынешних творческих: ненавидеть всё то, за что тебе платят адекватные для проживания деньги или жить в нищете, но оставаясь с пламенем в сердце. Жаль только, что пламя не оплатит счёт за квартиру и не купит в магазине поесть — даже если сердце жжёт изнутри, рискуя превратить рёбра в пепел.       А второй факт и тяжелее, и проще. Хён говорит, что это очевидно депрессия. Или какая-то форма ПТСР, потому что Чонгук не испытывал столь негативных эмоций до того, что случилось. Его лучший друг действительно лучший, потому что из самой Кореи приехал в огромный грёбаный Рим, чтобы поддержать в столь сложный период. Ни слова ему не сказал после того, как Чонгук уехал в Венецию, как не осудил за то, что из Венеции он всё же неделю назад метнулся в Верону. Туда, где потише и куча разномастных туристов в сезон, а ещё — озеро Гарда неподалёку.       — Ты снова бежишь, — голос лучшего друга в динамике сотового звучит очень устало.       — Может быть, — отвечает Чонгук, не отвлекаясь от скетча на новом «Айпаде». Рисунок должен быть готов уже через три дня: клиент ждёт. — Но очень хочется верить, что добежал.       У них разница сейчас в целых восемь часов, но в какой-то степени это даже удобно: в Вероне сейчас только двенадцать, а в Сеуле уже целых семь вечера. Чонгук давно шутит, интересуясь у хёна, как там в будущем, Юнги же на это только ворчит — в общем, делает то, что у него получается лучше всего.       — Тебе спокойно там?       — Пока сложно сказать. Алессандро остался там, в Риме, и больше не пытался связаться со мной. Может, всё дело в том, что суд наложил запрет о приближении, чёрт его знает, но когда я переехал в Тиволи, его это не останавливало. Может, остановят пятьсот километров.       — Его тогда остановит полиция, — заверяет Юнги. Рука над экраном планшета предсказуемо вздрагивает, и рисунок портится уродливой линией. Вздохнув, Чонгук стилусом жмёт на стрелку «назад». Хорошо, что хён не может это увидеть. Потому что они оба знают, что полиция может помочь далеко не всегда.       Потому что Чонгук, оставшись без крыши над головой, уже раз пытался скрыться от бывшего где-то поближе. Однако это его не спасло — как не спас судебный запрет — и пришлось бежать ещё дальше. Он совершенно не знает, почему выбрал Венецию: просто в какой-то момент решил оказаться так далеко от того, кому недавно шептал слова о любви, как это только возможно.       Боится ли он в один день выйти на ту террасу, чтоб посмолить сигарету, и внезапно увидеть Алессандро под окнами? Да. Он будет бояться этого ещё очень долго: может быть, уже не уверен, что бывший любовник его не нашёл. Может, уже начал оглядываться, стоит только выйти на улицу?       Вернуться в Корею он точно не сможет, по крайней мере, пока: не дозрел. Лелеет надежду, что сможет остаться в том мире, где его никто не осудит за то, что он ходит с мужчинами за руку. А ещё одиночество ощущается не так уж и остро, когда ты живёшь на другом континенте, а вот если ты проживаешь в том городе, где живут и родители, но не получаешь звонков, то это в разы тяжелее. Юнги это хорошо понимает: в конце концов, они взрослые люди, и лучший друг банально не сможет быть рядом двадцать четыре на семь.

«Чонгук, дыши, умоляю! Просто дыши, хорошо? Его здесь больше нет, он больше не тронет тебя!»

      Это то, что хён ему говорил, когда Чонгук ещё не уехал из Рима, а просто-напросто съехал, по объявлению найдя себе каморку на несколько суток. За этот короткий, но страшный период им обоим потребовалось пройти через Ад со снятием побоев в полиции, больницей и незамедлительным иском. В вопросе домашнего насилия и изнасилований в Италии вопрос стоит очень остро, Алессандро привлекли очень быстро, так что тот страшный период, который, по сути своей, был не так уж давно, Чонгуку тяжело вспоминать.       Тяжело было смотреть в те глаза, которые горят маниакальным желанием, хотя ещё совершенно недавно тлели нежной любовью. Тяжело было месяц получать компенсацию, спрятавшись в пригороде, который даже понравился, ловить взгляды прохожих, что смотрели на заплывшее синяками лицо. И ещё тяжелее было в один день услышать стук в дверь, открыть её и...       Закричать.       Чонгук всё ещё азиат, который родился в среде тех людей, которые не столь ярко в своей повседневности выражают эмоции. Не так, как японцы, конечно, но их менталитет достаточно близок. И запредельно далёк от менталитета Италии с яркими, громкими личностями, что живут экспрессивными волнами. И поэтому, да, когда Чонгук осознал, что тот страшный звук — это его собственный крик, а горячая влага на ещё местами отёкшем лице — это слёзы, то испугался сильнее.       Он не смел даже подумать о том, что когда-то настанет момент, когда один вид человека, которого он так сильно любил, не будет в нём вызывать ничего, кроме ужаса.       Полиция тогда не приехала, хотя судебный запрет был наложен. Такое бывает, когда у тебя бывший парень отличился по званию в вооружённых силах Италии. «Primo capitano», как здесь говорят. Из тех сил, которых зовут Arma dei Carabinieri.       Алессандро не бил (хотя бы) в тот день. Как сказал: решил доказать, что всё будет иначе. Что всё будет, как раньше. «Тяжёлый период», — сказал. «Ты можешь мне верить», — заверил. Но его убеждённости в своей правоте было значительно меньше, чем было её в медзаключениях и в судебном решении. И куда меньше, чем здравого смысла у одного парня-художника, который когда-то приехал из Кореи в Италию совершенно один, и ничто не сможет ему помешать снова стать таковым, если потребуется.       Как за судимость его всё же не выперли из карабинеров, Чонгук абсолютно не знает и знать, если честно, не хочет. Всё, что он хочет — это чтоб человек, с которым он жил два года, забыл о том, что он существует. Не искал встреч, не пытался поговорить, не прикасался. Никогда. Ни за что. И чтобы кошмары больше не снились — те, в которых его бывший парень сначала бросается на него, держа в руке кухонный нож, а потом, впав в неистовство, бросает тот в сторону и начинает лупить, зажав в угол, без повода.       Самое страшное в этих кошмарах кроется в том, что они все отражали реальность.       — Может быть, — отвечает Чонгук, продолжая накладывать тень на рисунок. Он сменил номер после того, как уехал в Венецию, прожив в Тиволи всего лишь неделю. Алессандро за эту неделю звонил постоянно, угрожал, что снова приедет «на разговор», писал сообщения — невыносимо. Он и сам телефон продал, чтобы бывший не смог превысить свои полномочия и отследить его на крайний случай. Но что-то подсказывало: если тот всё же захочет, то в один день, решив покурить на террасе, Чонгук столкнётся с ним взглядами.       Окей.       Хорошо.       Этот опыт был весьма травматичен, чтобы Чонгуку пришлось переосмыслить себя.       — Это Верона, Чонгук, а не пригород Рима, где у него могут быть связи. Пятьсот километров!       — Никогда не узнать, за какие ниточки способен вдруг дёрнуть тот человек, что решил в один день добиться поставленной цели, — поэтично отвечает художник с невесёлым смешком.       — Блять, — вздыхает Юнги, понимая: отрицать будет сложным и глупым. — Не думал вернуться в Корею?       И в этот момент в Чонгуке что-то с хрустом ломается. Может, от голоса лучшего друга, которого он теперь видит так редко, а может — из-за того чувства собственной слабости, что ударило осознанием, будто бы обухом, чёрт его знает. Но конкретно здесь и сейчас, в полвторого по времени, Чон Чонгук, сидя в маленькой комфортной квартирке где-то в Вероне, что так отличается от шумного громоздкого Рима и от скоростного Сеула... вдруг ощущает себя очень маленьким. Хрупким и маленьким, с ужаснейшим ощущением скорби в груди. И будто стоящим на краю крутого обрыва, с испугом глядя на шторм далеко под ногами.       — А ты будешь рядом со мной?       — Обязательно, — говорит лучший друг. — Я обещаю.       — Тогда если он найдёт меня здесь, то я вернусь обратно в Сеул, — обещает Чонгук. — Договорились?       Пауза.       Вздох.       — Договорились.       ...Чонгук всё ещё азиат, который родился в среде тех людей, которые не столь ярко в своей повседневности выражают эмоции. Не так, как японцы, конечно, но их менталитет достаточно близок. И запредельно далёк от менталитета Италии с яркими, громкими личностями, что живут экспрессивными волнами.       Поэтому, да, едва ли соседи по дому могут вдруг удивиться, услышав рыдания в соседней квартире.       Верно ведь?       Верно...

***

«Чем дольше я нахожусь в отдалении, тем отчётливей кажется, что я совершил большую ошибку, сбежав. Я уже прошёл через множество стадий принятия и совсем не уверен, чего же и правда хочу. Когда ты скрипач в Южной Корее, ты один из немногих, кто выбрал профессию... немного неправильно. Ты не айдол, не похож на кинозвезду, у тебя нет концентрата волшебной пыльцы, которая вдруг даст тебе заработок. Всё, что у тебя есть — это лишь ты и твой труд. Ты и твой навык, который ты развивал так старательно, чтобы им кто-то подтёр себе задницу. Они часто говорят мне: «Тэхён, ты был неправ. Ты бросил больного отца, который терпел твои гейские выходки, терпел твой выбор профессии, которая нахер никому не сдалась, и уехал в чужую страну, где ты никому не будешь нужен». В первые дни я был уверен: я везде и всегда буду кому-нибудь нужен, пока я нужен себе. Никто не посмеет меня обесценить, пока я сам себе цену знаю, а сам я не нуждаюсь в тех людях, которые во мне не видят то самое, что в себе я сам вижу. В хорошем смысле, конечно же — так распорядилась судьба, что я абсолютно не эгоист, хотя стоило бы развить это качество. Просто я по умолчанию знаю, что я не плохой. Бывают и хуже. В сотни раз хуже. А я... просто я. Серость? Наверное. Обыденность? Может быть. Зато в моих силах стать для других такого рода рутиной, в которой вариться исконно приятно. А потом пришло... понимание. Оно было плохим: ровно настолько, насколько я сам в себе находил всё больше нюансов, будто забыв, что являюсь творением из-под руки Микеланджело, а значит, идеальным быть не могу априори. Меня настигла та тьма, которую на меня насылали те люди, кто был уверен: справиться я не смогу. Я плохой человек, потому что бросил в Корее больного отца, потому что родился не той ориентации, какой в этой стране нужно рождаться, чтобы тебя полюбили все те, что вокруг. Потому что выбрал не то направление деятельности, нос кривой, тело тоже зал, наверное, просит. Это был сложный период. Период той самой мысленной гонки, что меня загнала в итоге в тупик. Я был в отчаянии, я был безутешен, и всё, что я мог — это бежать. Вроде подальше от тех, кто мне боль причинил, а вроде — и от себя самого в первую очередь. А затем... остановка. И выдохнул. Вспомнил о том, что они все не знают... всего. Проще спросить, что они знают — все те, кто меня осудил. И нужно ли им знать побольше? Потому что, в конце концов, пусть я ему и не благодарен совсем, но тот человек — мой отец. Не хочу, чтобы он оставался один. А я одиноким не буду. У меня есть я сам, а остальное не так уж и важно».       Чонгук совсем не уверен, что он является «не плохим» человеком, раз на исходе недели всё-таки опять не выдерживает и суёт нос в закрома... невероятно светлой души, вот, что. Потому что что-то подсказывает: в этом парне, как он уже понял, не просто «Ким Тэ», но Ким Тэхёне действительно много того самого грустного, лунного света, который так трогает за душу. Того, что прозрачный, прохладный и нежный, не греющий, но такой чуткий и невероятно чувствительный — равнодушным ни за что не оставит.       Чонгук не может понять, почему в нём так откликается то, что было когда-то написано тем, кого он ещё пока даже не знает. Не может понять, почему раз за разом смотрит в сторону этой драгоценной тетради, что лежит у него прямо на кухне, и уже вторично не может побороть искушение. Мысли того, кто жил в этой квартирке до него самого, попадают в самую цель с каждым же словом.       Чонгук не мог даже помыслить, что когда-то будет вот так вторгаться в чужое пространство — для него подобное всегда было дикость. А также не может взять в толк, почему эти строки в какой-то момент он находит невероятной отдушиной. Почему чужие мысли и чувства кажутся вдруг если не панацеей, то хотя бы лекарством от огромного количества старых болезней. Как холод, который чья-то рука приложила к ушибу. Словно всё это писал не незнакомый парнишка, а...       Чонгук отрицал всего себя так мучительно долго, что даже сейчас все его мысли идут с этой осточертевшей частицей.       Одно только знает.       Он этого парня, Тэхёна... обнять почему-то вдруг хочет. И сказать ему простое и тихое: «Я тебя понимаю. У меня всё так же, клянусь. Давай мы с тобой будем друзьями?».       В одном у них двоих только различие.       Тэхён себя любит. Невзирая на всё, он принимает все свои слабости, порой даёт себе вольность им потакать, но он не позволит кому-то стороннему втоптать себя в грязь лицом.       А Чонгук... стал этой грязью. И пока что не знает, как обрести форму назад.