Нарвал

      Отдышаться после беготни от убийц в масках и ночёвки в шкафу Генриха, несомненно, было более чем важно, однако посетить крайне нудное занятие профессора Корхонена — попросту необходимо. Убийство во время Скрэка, странная точка, как после укола (о которой Дан благополучно не вспоминала до сегодняшнего утра), люди в балахонах и масках, кровь, пузырящаяся в разрезанном горле Бьёрна, сброшенные в яму «олени» — всё это меркло по сравнению с уроком, предназначенным для демонстрации финальных совместных проектов.       Привести себя в порядок Дан не успела. Единственное, что удалось сделать до начала занятия, — это умыть лицо и снять бинты. Новых она в комнате не нашла: собственная аптечка была пуста, а товарищи уже разбрелись по классам, поэтому обратиться к кому-то за помощью не получилось. С сожалением взглянув на пустующую кровать Тревора, Дан надела перчатки, чтобы хоть как-то прикрыть раны, и поспешила к Корхонену.       Она наивно ожидала, что первокурсники с Оленя и Песца, которые попали в одну проектную группу с ней — ответственный Кнут, с головой погружённый в учёбу Феликс и наглый, но надёжный лидер Виктор, — выполнят её часть работы, ведомые всплеском командного духа, но ошибалась. Взгляды, которыми одарила её вся троица в ответ на честное признание о невыполненном домашнем задании, были красноречивее любых слов: в них читалось «ты серьёзно?», «сам виноват» и «мы тебя прикрывать не будем» одновременно.       Укрыться от праведного гнева профессора Корхонена тоже не вышло. Дан даже не попыталась придумать оправдание и покорно подошла к преподавательскому столу для получения «наказания» — так Корхонен называл долгие устные лекции на тему ученического долга и важности обучения, щедро пересыпанные витиеватыми оскорблениями.       Дан посмотрела на Эрика, который с вполне понятным смыслом водил по горлу пальцем (на секунду ей показалось, что она видит вместо него Бьёрна), и приготовилась привычно отключиться от реальности, как профессор неожиданно взвизгнул:       — Это ни в какие рамки не лезет, юноша!       — Простите?..       — Ваши перчатки!       — Простите, профессор, — пробормотала она.       — Простите? — гневно повторил профессор и взмахнул указкой, едва не задев её плечо. — Вы, Йенсен, пропустили три занятия, не сдали половину домашних заданий, а теперь позволяете себе являться на защиту проекта без подготовки, да ещё и с таким видом, будто вас только что вытащили из хлева! — Он возмущённо поджал губы и припечатал: — Немедленно снимите их!       Дан шагнула в сторону, не зная, куда деть руки, на которые уставились все однокурсники без исключения.       — Профессор, я… — начала она, надеясь оттянуть неизбежное.       — Никаких «я»! Если не желаете слушаться, я сам всё сделаю!       Корхонен подскочил к ней и, не церемонясь, быстро сдёрнул перчатки с обеих ладоней. Прилипшая к ранам ткань с противным влажным треском оторвалась от запёкшейся крови, и по лицу Дан пробежала судорога. Она закусила губу, чтобы ненароком не выругаться, и завела руки за спину, но Корхонен схватил её за запястья и настойчиво потянул на себя.       Класс ахнул.        — Господи… — прошептал кто-то с первой парты.       Эрик, подавшись вперёд, замер с открытым ртом.       — Йенсен, блин! — выдохнул он с неподдельной тревогой. — Что с тобой стряслось?!       — Да так… — уклончиво ответила Дан.       Свен, сидящий в заднем ряду, побледнел и опустил глаза, нервно теребя край тетради. Кнут лихо засвистел, но тут же замолк под грозным взглядом Корхонена.       — И правда, что с вами стряслось, Йенсен? — кашлянул профессор. — Вы в драку полезли? Или…       — Я… упал. На тренировке. И, как видите… Не очень удачно. Генрих Оберг может подтвердить.       Она солгала, и солгала плохо, но Корхонен, по всей видимости, решил не рисковать: связываться со старостой Медведя, пусть и косвенно, не хотелось даже преподавателям.        — Так, — сказал он, отступая назад и поправляя очки. — Немедленно в лазарет! Завтра принесёте мне справку о вашем состоянии, и мы решим, что делать с допуском к экзамену. Всё услышали, юноша?       Дан уныло кивнула и потащилась к выходу через длинный узкий проход между столами. Краем уха она слышала перешёптывания однокурсников: «Ты видел его руки?», «Бедный парень…», «Может, в какой-то переделке побывал?», «Его же Генрих тренирует, вот и неудивительно, что места живого не осталось!..»       Она почти не смотрела по сторонам, но на полпути к лестнице заметила знакомые фигуры. Август и Августин стояли у окна, тесно прижавшись друг к другу, и что-то пылко обсуждали. Их лица, обычно беззаботные, сейчас выражали нечто совсем иное — напряжение или, скорее, тревогу, а жесты были резкими, близкими к агрессивным. Дан ускорилась, чтобы проскочить мимо и избежать лишних вопросов, но близнецы, напротив, сразу заметили её — и широко заулыбались, будто не они минуту назад мрачно хмурились и спорили.       — Опа, Йенсен! — воскликнул один. — А мы тебя ищем!       — Вернее, искали, — поправил второй. — И теперь, когда нашли, можем с полной уверенностью тебе сказать, что ты выглядишь ещё хуже, чем обычно!       — А ещё мы на днях видели, как ты выходишь из эвакуационного коридора. — Первый многозначительно подмигнул. — Только не говори, что ты ходишь с кем-то на свидания!       — Да наверняка ходит! Небось с самим Генрихом — понятно тогда, почему такой помятый!       Они засмеялись — громко и наигранно, так и не скрыв буквально сочащуюся наружу тревогу. Дан не поддержала шутку. Она устало посмотрела на них и хрипло сказала:       — Мне надо в лазарет. Потом пошутите, ладно?       — Эй, мы можем проводить! Вдруг ты упадёшь по дороге?       Дан отмахнулась и пошла дальше. Близнецы остались стоять, глядя ей вслед.       Когда она скрылась за поворотом, Август повернулся к брату и вздохнул:       — Надо было поговорить с ним раньше.       — Поздно, — ответил Августин. — Остаётся смотреть и молиться, чтобы он не влез ещё глубже.       Они переглянулись и, больше не произнеся ни слова, быстро зашагали в противоположную сторону.

      ***

      — Куда ж вы так влезли? — Врач неодобрительно цокнул языком, разглядывая изрезанные ладони Дан через увеличительное стекло. — Придётся зашивать!       — А… Без этого никак нельзя? — выдавила она.       — И как вы себе это представляете? — Врач изумлённо вскинул бровь, отложил стекло и взял пинцет. — У вас тут не царапины, а открытые раны. Края разошлись! Если грязь попадёт, заражения не миновать. Можете руку потерять, и это в лучшем случае.       — Но мне завтра на тренировку…       — Какая тренировка с такими руками, Йенсен? Не дурите! Неужели ваш отец ничего не рассказывал вам про возможные риски? Он же тоже медик!..       Врач принялся греметь инструментами. Дан отвернулась, чувствуя, как в животе начинает закручиваться противное ощущение тошноты.       Отец не просто рассказывал, он показывал. Она не помнила, кому «повезло» получить его помощь — ей или Айзену, потому что отделить себя от него ей окончательно удалось лишь в позднем подростковом возрасте, — но зато прекрасно помнила, как игла входила в кожу — то ли её, то ли его, то ли чью-то третью, безымянную, но от этого не менее живую. И когда она, не выдержав, заплакала, отец, не отвлекаясь от работы, прервал её всхлипы одним грубым замечанием.       Не ной. Боль — это единственное, что нас не обманывает.       — Давайте, Йенсен, не будем затягивать…       Врач уже держал в руке изогнутую иглу. Дан заставила себя сесть на жёсткий стул и протянуть ладони, но вовремя спохватилась и уточнила:       — А анестезия?       — Ах да, — сказал врач с, как ей показалось, лёгким презрением. — Не-«медведи» всегда её просят… Секунду.       После укола он, не став дожидаться, когда обезболивающее подействует, сразу поднёс иглу к ладоням Дан. Та отшатнулась.       — Что на этот раз?!       — Так я ещё вроде… всё чувствую… — пролепетала она.       — Ну и потерпите! Вы и так отняли у меня много времени своими капризами, Йенсен, извольте набраться мужества!..       И Дан набралась.       Она смотрела в сторону, на зашторенное окно, и упорно считала про себя, чтобы не потерять сознание. Первый стежок обжёг острее, чем она ожидала, и челюсти непроизвольно сжались так, что из глаз посыпались звёзды.       Не ной.       — Готово. — Врач отложил инструменты. — Пальцы можете сгибать, но не переусердствуйте. Перевяжу и отпущу.       Дан кивнула, всё ещё не решаясь взглянуть на то, во что превратились её ладони, и сконцентрировалась на дыхании — глубоком и ровном, как раз таком, какому учил Генрих на тренировках.       — Скажите, — спросила она, когда врач начал накладывать бинты, — а можно мне навестить одного пациента? Он мой… приятель, и я очень за него беспокоюсь.       — Кого именно?       — Тревора Михельсона. Я только посмотрю, как он, и уйду.       — Михельсон… Михельсон… Это который?       Дан быстро взглянула на ряды пустых коек, виднеющиеся в открытом дверном проёме, и подсказала:       — Третьекурсник с Рыси. Получил травму во время турнира.       Поколебавшись, врач вздохнул.       — Пять минут. И не шумите!       Тревор находился в отдельной палате, по размерам больше напоминающей пенал. На его бледном лице лежали тени прутьев решётки, закрывающей окно. Грудь едва заметно вздымалась под тонким одеялом. Рядом, на тумбочке, валялась целая гора лекарств, среди которой Дан увидела смятую пачку сигарет. Недолго думая, она сгребла её в карман, чтобы передать Брэндону, и негромко сказала:       — Привет. Это я, Йенсен.       Она не надеялась на ответ, но Тревор практически сразу с усилием разлепил веки и, сфокусировавшись на ней, прошептал:       — А, Даниэль… Ты как?       Дан отмахнулась.       — Жив ещё. А ты?       — Тоже. В-вроде бы…       — Вот и замечательно, — бодро ответила она. — Значит, скоро поправишься.       Тревор попытался приподняться и открыл рот, но вместо слов из горла вырвался сухой надсадный кашель, сотрясающий всё тело.       — Не… надо… — просипел он. — Они… зна… знают, что ты… лезешь… Смотри…       Дан схватила стакан с водой, но Тревор оттолкнул её руку, глядя прямо в глаза.       — Они… следят… За всем. Даже… даже здесь.       — Кто — они? — свистящим шёпотом спросила Дан.       Тревор вцепился в одеяло здоровой рукой. Он дрожал, как от сильного землетрясения, и разобрать еле-еле вылетающие изо рта звуки становилось всё сложнее.       — Ё… Ёту… Они... в стенах... в каждом... Не говори! Не говори им! — закричал он, дёргаясь на кровати. — Они слышат! Они слышат всё! Ётуны... ётуны смотрят... из-под пола!       Дан попыталась его успокоить, но Тревор отбивался, срывая голос:       — Уходи! Уходи, пока... они не... они...       Истерика перешла в сплошной нечленораздельный вопль, в котором были различимы отдельные короткие слова: «ужас», «кровь» и «нельзя». В палату ворвался взбешённый врач. За его спиной маячил сутулый старик в застиранном халате, с лицом, похожим на подтухшее печёное яблоко. Его выцветшие глаза шныряли по палате, цепляясь за капельницу, сбитые простыни и Тревора, который всё ещё хрипел и сучил ногами.       Дан подскочила, едва не уронив стул.       — Вон! — рявкнул врач и схватил её за плечо. — Вы что, не понимаете, что ему нужен покой?! Если ещё раз увижу вас здесь, доложу директору!       — Я не…       — Уходите, Йенсен!       Старик посторонился, пропуская их, и бросил на Дан быстрый оценивающий взгляд.       — Дайте ему tystnadsdroppar, — проскрипел он неожиданно тонким голосом. — И погасите верхний свет.       Врач кивнул и, вытолкнув Дан в коридор, захлопнул дверь перед её носом. Она сжала спрятанную в кармане пачку сигарет, топнула ногой и разочарованно выкрикнула:       — Ух, сука!       Приглушённая беседа в лазарете стихла, и Дан поспешила уйти, прежде чем врач вынес ей повторное предупреждение.