Счастливые два идиота — я и он

Тонмён — это даже не пригород Пусана. Пригород — это когда ещё можно дотянуться до города рукой, услышать его гул, заказать доставку за двадцать минут. Тонмён — другое. Одноэтажные дома с плоскими или чуть изогнутыми крышами жмутся друг к другу, но не тесно, а по-соседски. Кое-где стены домов увиты виноградом или диким плющом. Кое-где — просто голый бетон, выгоревший на солнце до молочной белизны. Летом здесь стоит особенный зной. Не душный, как в Сеуле, когда асфальт плавится и воздух дрожит над кондиционерами. Нет. Здесь жара — медленная. Она лежит на всём: на пыльной тропинке к речке, на ржавых воротах гаража, на старой изогнутой яблоне во дворе. Пахнет нагретой землёй, сухой травой и чем-то сладким — то ли дынями с соседского огорода, то ли цветами гибискуса. Дороги здесь — не для городских машин. Для велосипеда. Для неспешных прогулок вечером, когда солнце наконец прячется за холм, и воздух становится мягким, как старое одеяло. В Тонмёне лето — это когда просыпаешься от того, что по крыше барабанит дождь. И это когда засыпаешь под звёздами — потому что город не украл их у неба. Каждое лето Ким Тэхён проводил с бабушкой и дедушкой здесь, в их доме. Обычное дело. Типичное детство. Родители работали, и на каникулы отвозили всех троих — его, брата и сестру — к родителям. Он был младшим в семье. И в это лето он впервые едет к ним один. Брат Сан Бом устроился на подработку, как и его сестра, которая закончила второй курс универа, и тоже устроилась на подработку. Хотя если честно, она еле как уговорила родителей оставить её в городе. И всё потому, что у А Ым появился Ли Ён. Большая любовь и всё такое. Поэтому Тэхён один. И в это лето ему семнадцать. *** Дом в Тонмёне — квадратный. Как и положено. Правильный, почти строгий. Посередине двора — пустое пространство из утрамбованной земли, кое-где присыпанное крупным песком. Никакого асфальта. Никакой плитки. Только земля. За день она нагревается так, что даже вечером через резиновые шлёпанцы чувствуешь, как от неё идёт тепло — живое, глухое, будто двор дышит. По краям — зелень. Яблони, вишни и много цветов. Тэхён любит это место всей душой. Здесь всё родное — даже воздух другой. И он, едва выскочив из машины, вдохнул июнь полной грудью в родном ему доме. Он не успел оглянуться, как из ворот к нему спешит Сокджин — двоюродный брат, улыбаясь. Следом бабушка, дедушка, потом ещё кто-то из родни. Все кричат, обнимаются, радуются встрече. И его родители сияют — видно, как они счастливы. Вечер получается шумным, немного хаотичным, по-хорошему семейным, все говорят одновременно, смеются. Сокджин, конечно, остаётся ночевать с ним. Куда ж он денется. Они уходят в летнюю кухню — ту самую, куда ведёт крайняя дверь со двора. Там прохладнее. Комната простая. Старый диван, продавленный посередине. Матрас на полу — бабушка уже расстелила, хлопковый, пахнущий солнцем и стиральным порошком. Вещи Тэхёна — всё ещё в сумках, он даже не разобрал их. Просто кинул в углу. Раньше он делил эту комнату с братом и сестрой. В прошлом году приезжали только вдвоём с сестрой — брат уже работал. А в это лето он один. И это странное чувство: комната та же, матрас тот же, окно то же. А внутри всё иначе. Он смотрит в окошко. Низкое. Выходит в переулок — узкий, тихий, заросший травой у заборов. По ночам в него часто светит луна, и тогда на полу появляется бледный квадрат света. Тэхён помнит, как в то лето — когда они с сестрой приезжали вдвоём — они выбирались через это окно наружу. Ночью. Тихо, чтобы бабушка не услышала. Сестра первая — ловкая, как кошка, потом он. А потом — бегом по переулку, к друзьям, к той девушке, с которой он начал гулять в то лето, и которая точно так же сбегала к нему. А под утро — обратно, таким же путём, стараясь не скрипнуть половицей. Ким обожал это место. Всей душой, каждым нервом, каждой клеткой, которая помнила запах нагретой земли и вкус летней вишни с бабушкиного дерева. Он любил всех, кого это место оставляло ему на долгие месяцы: своих — родных, близких. Даже придурков-друзей. Всех. Хосока, Минхёка, Ыну, Юнги. И до прошлого лета в этом списке было еще одно имя. Человека, который был ему другом. Чонгук. Единственный, кого Ким ненавидел в их весёлой компании. Кузен Мина. Лучший друг Хосока. Тот, кто, мать твою, все прошлое лето изводил его до белого каления. Выбешивал каждым словом, каждым взглядом, каждой наглой ухмылкой, которая почему-то въелась в память глубже, чем хотелось бы признавать. Хотя если отбросить его и его тупые выходки в сторону, то прошлое лето было классным. Свободным. Легким. Джин тогда получил права — и это стало их главным козырем, их пропуском во взрослую жизнь, которую они так жадно хотели «примерить» на себя. Он выпросил у родителей старый «хёндай» — ведро с болтами, которое вопреки всему — «ехало». Юнги тоже тогда получил права, и родители купили ему его первую тачку. На двух машинах, скрипучих, прокуренных, заклеенных скотчем в самых неподобающих местах, они возили их компанию куда только вздумается. На море — час тряски в полной машине, зато потом — солёные брызги, обжигающие лицо, и хохот, от которого болели рёбра, и ощущение легкого счастья. На тайные вылазки — в такие дыры, куда казалось, даже птицы не залетали. Брошенные карьеры, заросшие травой заброшки, старые мосты. Окна настежь и музыка на полную — глупая, громкая, бившая прямо в грудную клетку. Песни, которые через время покажутся нелепыми, но тогда — тогда они были до мурашек правильными. Это была романтика. Дурацкая, бестолковая, неправильная со стороны взрослых. Но для них — самая настоящая. Та, которая остаётся в памяти навсегда. Не вытравить. Не забыть. Не переписать. Вечера они проводили на улице. Всегда. Потому что сидеть в четырёх стенах, когда за окном такое небо, такое тепло и такая свобода, было преступлением. Но были два места, где их компания пропадала чаще всего. Первое — летнее кафе, куда с наступлением сумерек стекалась вся местная молодёжь. С пластмассовыми стульями, которые вечно норовили сложиться, с идиотскими гирляндами, и громкой музыкой. Там пахло жареным мясом, дешёвым пивом и первой любовью. Там можно было пропадать часами, смотря, как темнеет небо над крышами. Казалось, что весь мир — вот он, прямо здесь, вокруг одного пластикового столика. Второе — заброшенная фабрика на самой окраине, туда, где дорога превращается в пыльную колею, а фонари кончаются. Место, которое взрослые обходили стороной, а подростки считали своим. Сырые бетонные стены, покрытые граффити, которые год от года становились только красивей. Осколки стёкол под подошвами, запах старого железа, ржавчины и какой-то странной, пьянящей свободы. Там Тэхен впервые попробовал курить. Не потому, что хотелось никотина, нет. Все потому что в этом возрасте, кажется, что дым и есть пропуск во взрослую жизнь. Сидеть на подоконнике без стёкол, свесив ноги в пустоту, выпускать серые клубы в такое же серое небо и чувствовать себя круче всех. Важнее всех. Старше, чем ты есть на самом деле. Там же попробовал алкоголь. Парни и девчонки в их компании пили то, что смогли достать. Кто-то виртуозно стащил из родительского бара, кому-то повезло купить в магазине. Вкус того пойла никто уже не вспомнит — кислый, горький, обжигающий. А вот ощущение — да. Осталось навсегда. Веселье, когда смешно до колик. Лёгкость, когда плечи расправляются, а голова идёт кругом не от алкоголя — от счастья. И странное, щемящее чувство, что это никогда не закончится. Что лето и эта компания, и эти стены — они навсегда. Но в первый вечер, когда Тэхён только приехал — уставший, пропахший городом, ещё не успевший перестроиться на деревенский ритм, — ни на фабрику, ни в кафе они не пошли. Сокджин остался с ним. В летней кухне, на старом матрасе, который помнил спины всех братьев и сестёр. В темноте, которую разбавлял лунный свет из низкого окна. Они проговорили долго — так долго, что за окном, кажется, успела родиться и умереть не одна звезда. Трепались обо всём на свете: о колледже Тэхёна, куда он поступил, об универе Джина, о девчонках, о машинах, о том, кто кого бесит в их компании, и о том, кто кому нравится. Разговор перескакивал с темы на тему, как резиновый мячик — не удержишь, не поймаешь, да и не нужно было. Им было хорошо. Так просто. Так по-родному — когда можно не подбирать слова, не бояться быть непонятым, не додумывать. Просто говорить. И плевать, что Тэхён валился с ног после долгой дороги. Веки слипались, тело наливалось тяжестью, но он не хотел закрывать глаза и пропускать хотя бы минуту. Потому что за открытым окном — полная луна, такая яркая, что кажется, можно разглядеть каждую трещинку на её холодной поверхности. Потому что где-то в траве стрекочут цикады, и этот звук — самый летний из всех, что он знает. Лето только начиналось. Оно ещё не успело набрать силу, не успело выжечь траву и нагреть реку до парного молока. Но оно уже дышало в лицо тёплым ветром, уже вступало в свои права, уже обещало что-то большое, важное, незабываемое. И Тэхёну казалось — всем нутром, каждой клеткой, — что это лето никогда не кончится. Что так и будет: луна за окном, голос Джина рядом, и вся жизнь впереди — бесконечная, как эта ночь. *** Следующий день пролетел как один долгий глоток — быстро и незаметно. Родственники съехались со всех сторон: взрослые посиделки, бесконечные тосты, шумные разговоры. Тэхён и Сокджин вечером «сбежали». Заброшенная фабрика оказалась целым лабиринтом: множество сооружений и зданий, разной степени высоты. Одни корпуса с выбитыми окнами, другие — с провалившимися крышами. Их компания всегда сидела на третьем этаже главного здания — туда пробирались по ветхим лестницам, которые скрипели и шатались, но пока не подвели ни разу. Там можно было шуметь чуть ли не до ночи. Патрули туда не доезжали — слишком далеко от центра, слишком никому не нужное место. Романтика. Народ подтягивался постепенно, как будто само лето не торопилось начинаться. Костёр уже разгорелся вовсю — без него тусовка была бы просто сборищем, а с ним становилась чем-то настоящим. Тэхён влился в общий гул удивительно легко — будто и не уезжал никогда. Разговоры липли друг к другу, музыка гремела, кто-то смеялся слишком громко, кто-то уже порядком набрался. Ким взял стакан с пивом, сделал глоток — горько, холодно, правильно. А потом сквозь грохот музыки, сквозь голоса и треск костра прорвался рёв. Низкий, тягучий, вибрирующий где-то в грудной клетке. Девчонки, сидевшие ближе к краю, зашептались с таким придыханием, будто на горизонте показались не парни на железках, а герои из дорамы. Тэхён услышал имена: Хосок, Юнги, Ыну и… Чонгук. Сокджин толкнул его локтем — сильно, почти по-братски, мол, смотри, кто приехал. Тэхён скривился так, будто вместо пива отхлебнул лимонного сока. Кисло. Мерзко. Всё внутри сжалось в тугой комок. Чонгук никуда не делся. Не издох, не пропал. Чёрт. Тэхён так надеялся. Глупо, по-детски, но надеялся. Вдруг судьба сжалится и подарит ему спокойное лето без этого накачанного придурка с его наглыми глазами и идиотской рожей? Не судьба. Он сделал ещё один глоток — глубокий, почти до дна, — и демонстративно отвернулся к костру. Пламя лизало сухие ветки, бросая тёплые блики на его лицо. Ему плевать. Он не позволит Чонгуку испортить свой первый вечер в компании. Снизу донёсся взрыв чужого смеха — грубого и беззаботного. Едва двигатели питбайков заглохли, как Сокджин уже перегнулся через окно — вернее, через то, что когда-то было окном, — и заорал вниз так громко, что у Тэхёна заложило ухо: — Вы выпивку притащили, придурки?! Ким тоже смотрит вниз. Слышит, как Хосок что-то гаркнул в ответ — неразборчиво и сбито, но судя по тому, как довольно оскалился Джин, ответ его устроил. И видит Чона — живое, наглое олицетворение всей мировой бесячести. В белой майке без рукавов, которая, кажется, сейчас треснет по швам на плечах. В джинсах, порванных на коленях так, будто он драл их специально. Тёмные волосы — непокорные, вьющиеся — беспорядочно падают на лоб тяжёлыми прядями. Его смех — хриплый, с надрывом, совершенно идиотский — режет воздух. И от него почему-то Киму невозможно отвести взгляд. Тэхён пытается. Честно. Но взгляд возвращается — как намагниченный. Спасает его Мин Юнги, который лениво прислоняется к питбайку и закуривает, щурясь наверх. — Ким Тэхён, ты ли это? — кричит он насмешливо. И все, потому что Тэхён из брюнета превратился в платинового блондина — с едва розоватым отливом на кончиках, будто само солнце поцеловало его в макушку и не захотело отпускать. Волосы длиннее, чем раньше, падают на лоб мягкими волнами, и он постоянно откидывает их назад — привычное, почти нервное движение, от которого оголяется линия скул и становится видно, как изменилось его лицо. Острее. Взрослее. Ким пожимает плечами и его голос звучит почти легко. — Да, как видишь! — он не сдерживает ухмылку, когда кричит: — Ты ослеп, Мин? Совсем постарел? — Тэхо-о-он! — рёв Хосока разносится по всей фабрике, отражается от бетонных стен, множится эхом. Звук, который он издаёт, нельзя назвать смехом — это радостное, дикое ржание, от которого почему-то хочется смеяться самому. — С приездом! Надолго к нам? Они — эти идиоты — даже не торопятся. Спокойно, неторопливо выгружают рюкзаки с выпивкой. Перекидываются парой фраз, смеются, не глядя наверх. Тэхен сам себя готов проклясть, когда он натыкается на взгляд Чона, тот смотрит снизу вверх — спокойно, нагло, как будто всю жизнь только этим и занимался. А Ким смотрит в ответ — выпрямившись во весь рост, расправив плечи, сжимая бедный стакан. Всем своим видом показывая, что и в это лето он будет сильным. Как и в прошлое, когда Чон и он — изводили друг друга. Едкие комментарии, ничем не прикрытый стёб, а иногда — откровенное хамство, которое пару раз заканчивалось ссорами. Ладно, часто. Много. И к концу того лета их общение свелось к одному взаимному «пошёл на хер». Ким честно не помнит, с чего это все началось. Сначала они нормально общались. Даже очень хорошо. Им было весело, появились свои приколы, какие-то внутренние шутки, которые никто больше не понимал. А потом — за одну неделю — всё сломалось. Ким сначала пытался игнорировать его. Он уходил с девушкой, с которой тогда гулял, они бродили по тихим улицам, целовались, болтали. Ему было хорошо. Но потом игнор перерос в открытый конфликт. Чертов Чонгук. Его губы медленно изгибаются в ту самую кривую ухмылку — такую, будто он знает все мысли Тэхёна наизусть. Будто читает их по закрытой книге, где каждая страница — про них двоих. Он не отводит взгляд. Ни на секунду. И Ким смотрит тоже. Не отрываясь. Он помнит, что у Чона карие глаза. Тёплые. Глубокие. Как кора старого дерева после дождя — влажная, живая, пахнущая лесом. Откуда он это помнит? Зачем вообще запомнил цвет чужих глаз? Он же ненавидит этого парня. Должен ненавидеть. Хочет ненавидеть. Это тревожит Кима. Глухо, тягуче. Пока они с Чонгуком прожигают друг друга взглядами, подъезжают ещё парни. Минхёк и кто-то ещё. Двое. Трое. Ким не разбирает лиц. Новые. Может, друзья друзей. Ему всё равно. Сокджин орёт сверху, чтобы они поднимались быстрее, пока костёр не прогорел, и Ким резко делает большой, жадный глоток и старается не думать. Чонгук тоже отвлекается, на парня, который подходит к нему, в шутку заезжает кулаком в плечо — по-дружески, по-своему. Они начинают возиться — смешно, неуклюже, с глупыми улыбками и дурацкими выпадами. Чонгук смеётся — тем самым хриплым смехом, который Тэхён ненавидит. А потом парни быстро перебрасываются парой фраз — и срываются с места, бегом бросаясь к зданию, перепрыгивая через обломки, как будто за ними гонятся черти. Ким честно хочет отойти. Уйти внутрь, забиться в угол, занять какое-нибудь место, где не нужно смотреть вниз. Сесть. Завести разговор с кем угодно — с любой девчонкой, с любым парнем. Но чёрт. Ноги не двигаются. Взгляд приклеен к одному месту. К тому, где мелькает белая майка и тёмные волосы. Вместо того чтобы забежать внутрь по лестнице, как нормальные люди, Чонгук и тот парень хватаются за деревянные выступы на фасаде. Пальцы цепляются за шершавые доски, ноги ищут опору на шатких козырьках — и они лезут вверх. Перепрыгивают, подтягиваются, хватаются за то, что раньше было окнами. Идиоты. Они соревнуются, явно красуясь перед девчонками. И к тому моменту, когда парни влетают внутрь — взмыленные, довольные собой, с горящими глазами, — девчонки ахают и хихикают. И Чонгук оказывается быстрее на полкорпуса — к явному неудовольствию второго парня. И к явному, затаённому бешенству Тэхёна. Чонгук цепляется за последний выступ, подтягивается — и тут Тэхён видит, как напрягаются мышцы на его руках, как майка натягивается на плечах, едва не треща по швам. Один рывок — и он уже здесь. Прямо перед Кимом. В его личном пространстве. Киму приходится сделать шаг назад, чтобы не врезаться в него. Противный, унизительный шаг назад. Все ржут. Даже те, кто не видел, переспрашивают и заливаются смехом. А Ким сжимает челюсть так, что зубы скрипят, и снова прожигает Чонгука взглядом — ненавидящим, острым, как лезвие. Чонгук даже не улыбается. Он просто смотрит в ответ — нагло, спокойно. И это бесит больше всего. К нему подходит тот самый парень. Тот, с кем Чонгук соревновался. Теперь, вблизи, он оказывается выше Тэхёна. На полголовы, а может, и больше. К коже и волосам прилипли листья — наверное, с той дурацкой борьбы с Чонгуком. Он протягивает руку. Грязную, пыльную. Ким смотрит на руку, потом на парня, потом снова на руку — и не двигается. — А! Извини! — парень хлопает себя по лбу, вытирает ладонь о джинсы — яростно, с чувством, туда-сюда, пока на ткани не остаётся тёмное влажное пятно. Потом снова протягивает. — Пак Богом. Тэхён медлит ещё секунду, потом всё же вкладывает свою ладонь в чужую. Кивок. Короткое пожатие. — Ничего, это ты извини. Я завис. Со мной бывает. — Его голос звучит ровно, но внутри всё ещё кипит. — Ким Тэхён. Брат Джина. Если эта заминка и задела Богома, он не показал. Парень всё ещё улыбается — пугающе открыто, не пытаясь контролировать мимику или прятать эмоции. В отличии от Чона, который стоит рядом. В двух шагах буквально, и сверлит взглядом. Его наглая ухмылка стала шире — она растягивает щёки, обнажает зубы, делает его лицо почти звериным. Он слегка наклоняет голову, и Тэхён чувствует, как собственная челюсть сжимается, почти до хруста. Он пытается сохранять спокойствие, не позволять выходкам этого придурка выводить его из себя. Он приехал сюда отдыхать. Он пришёл отдыхать. Он выше этого. Правда. От Чона пахнет сигаретами. Горькими, дешёвыми, въевшимися в кожу. — Богом! — орёт Хосок с другого конца комнаты, так, чтобы все услышали. — Тебе так нравится проигрывать? — Завались, Хос. Я сегодня побил твоего лучшего друга! — Побил? Мечтай, придурок, — рычит Чонгук в ответ. Ким узнаёт этот голос даже с закрытыми глазами. Низкий, чуть хрипловатый, с вечной ноткой вызова. Они снова начинают показушно драться — толкаются, хватают друг друга за шеи, смеются. Девчонки смотрят. Конечно, смотрят. В отличие от Тэхёна, которому нет до них дела. Никакого. Правда. Хотя когда Богом врезается в Чона и сшибает их обоих на грязный бетонный пол… Ким радуется. В открытую. Улыбается во весь рот, даже не пряча эту улыбку. Так ему и надо. Мудаку. Юнги орёт с другого конца комнаты, чтобы они прекратили эту фигню, иначе он их обоих прибьёт. Голос у Юнги тихий, но когда он повышает его — замолкают все. Парни нехотя расходятся, всё ещё показушно скалясь друг на друга. Тэхён выдыхает, опускается на свободное место — у костра, рядом с девчонкой, которая что-то щебечет ему в ухо. Он не слушает. Просто кивает, обновляет стакан и делает глоток. Чонгук же тем временем отходит вглубь, к стене, поправляет майку — лениво, одним движением, оголяя край живота, где проступают твёрдые мышцы. Тэхён не смотрит. Честно. Почти. Но вместо того чтобы остаться у стены, Чонгук берет стакан с пивом, и разворачиваясь резко сокращает расстояние между ними. Встаёт прямо перед Кимом. Нависает — весь, целиком, своим ростом, своими плечами, своей наглой уверенностью. Тяжело дышит — грудь хаотично вздымается и опадает, и от этого когда-то белая майка натягивается на рельефных мышцах, обрисовывая каждый сантиметр, каждую линию, каждую чёртову татуировку, которую Тэхён так старательно игнорирует. — Какого хера… Слова Тэхёна обрываются на полуслове. Он пытается подняться, отодвинуться — но слишком поздно. Потому что этот мудак мажет своей ладонью по его волосам. По пепельным кудрям, которые он так старательно укладывал сегодня. Своей грязной, пыльной, пропахшей землёй и бензином ладонью. Ким подрывается как ужаленный — мышцы напрягаются сами собой, кулак сжимается без команды, замахивается, чтобы врезать. — Вот теперь добро пожаловать, городской мальчик, — бросает Чонгук, не дожидаясь ответа. В глазах Чонгука вспыхивает тёмный, опасный блеск. Он не уворачивается. Не закрывается. Не моргает даже. Он стоит — и ждёт. Смотрит. Улыбается. Как будто ему интересно, решится ли Тэхён. Как будто он хочет, чтобы тот ударил. И в последнюю секунду, когда кулак Тэхёна уже летит в его наглое лицо, Чон толкает Богома — того самого, который стоит рядом, не ожидая подставы. Богом с глухим матом валится на грязный пол, а Чонгук уже срывается с места, потому что парень поднимается и гонится за ним, матерясь на чём свет стоит. Чонгук смеётся — хрипло, дико — и исчезает в темноте провала окна, перепрыгивая через подоконник. А Ким просто продолжает стоять со сжатыми кулаками, с бешено колотящимся сердцем, с кровью, которая кипит и требует выхода. Он зол. Он пытается взять себя в руки, поймать дзен, но безуспешно. Он уже готов сорваться — догнать, схватить, ударить, — как рядом возникает Юнги. Он спокойно стряхивает пыль с головы Тэхёна — ту самую, которую оставила грязная ладонь Чонгука, — и усмехается. — Ну, привет, Ким Тэхён. Давно не виделись. Они жмут друг другу руки и обнимаются. Быстро и искренне. — Забей на них, — Юнги кивает в сторону, где Чонгук и Богом снова сцепились в дурацкой борьбе. — Перекаченные кролики. Что с них взять? Один мозг на двоих. Расскажи лучше, как жизнь в столице? Ким с удивлением понимает — Юнги пытается отвлечь его. Увести в сторону, переключить внимание, не дать сорваться. Потому что знает: если Тэхён сейчас догонит Чонгука — будет драка. Настоящая, а не показушная. Но Юнги прав. Он должен быть выше этого. Он не поведётся. Не-а. Не в этот раз. Он умнее. Он сильнее. Он, Ким Тэхён, клянётся — это лето Чонгук запомнит надолго. Он превратит его жизнь в ад. Своим присутствием. Своим спокойствием. Своим безразличием. По крайней мере, так он себе говорил. *** Чонгук сидит с какой-то девчонкой — руки обнимают её талию, пальцы лениво перебирают край её майки. А взгляд — на Тэхёне. Тяжёлый, наглый, ничем не прикрытый. А Ким пьёт. И старается не смотреть в карие глаза, которые неотрывно следят за ним. Тэхён как-то само собой не заметил как напился. Та алкогольная дрянь, которую притащил Хосок, ударила в голову — и всё. Память выключилась. Он не помнил, как ушли Джин с Юнги, кто-то точно кого тащил — но весь мир расплывался. А Тэхен просто отлучился отлить. И по дороге обратно решил прилечь на старых плитах. Они оказались такими уютными, такими мягкими… Тэхён лёг и сам не понял, как отрубился. Проснулся он от того, что его нещадно тошнило. Господи. Чёрт. Он подорвался, хотел отбежать подальше — но не успел. Голова закружилась, он едва не рухнул лицом вниз, но сильные руки перехватили его, удерживая. Его вывернуло. Эффектно. Смешно. Нелепо. Прямо в руках своего «летнего» врага. Блять. Это было настолько унизительно, что просто капец. Чонгук не смеялся. Не сказал ни слова. Просто держал — крепко, надёжно, как будто это было самое обычное дело в мире. Когда спазмы стихли, когда стало чуть легче, а в голове прояснилось, он аккуратно вернул Тэхёна на плиты, молча, протягивая бутылку с водой. Тэхён же готов был провалиться сквозь землю. — Спасибо, — прохрипел он. Прополоскал рот, горло, потом, наконец, сделал глоток живительной воды. Вода была тёплой, но сейчас она казалась нектаром. — Скоро рассвет, — спокойно сказал Чонгук. Голос ровный, без издёвки. Без обычной наглости. — Твою мать, мне домой надо. — Пошли. Провожу. — Иди… — Тэхён осекся. Ему хотелось привычно послать его на хер. Сорваться, выдать что-то ядовитое, защититься. Но он не стал. Чонгук всё-таки помог. Не дал упасть в собственную блевотину. И воду принёс. — …на хрен домой. Я сам дойду. — Ну как знаешь. Чонгук развернулся и ушёл. Не обернулся. Просто растворился в предрассветных сумерках, белая майка мелькнула последний раз и пропала. В тишине раздался рев двигателя и все стихло. А Тэхён сидел, пил воду и смотрел на алеющее небо. Где-то пели первые птицы. Холодный воздух обжигал лёгкие. Потом он заметил на плитах куртку. Судя по всему, он был ею укрыт. Блядсто, Тэхен узнал её. Потому что эта куртка была на чертовом Чоне. Тот, наверное, накинул её на него, пока он валялся в отключке. Не дал замёрзнуть. Чёрт побери. Тэхён сжал ткань в кулаке, чувствуя чужой запах — сигареты, бензин, пот, что-то ещё, неуловимое, что не получалось назвать. Ему хотелось швырнуть куртку в стену. Сжечь. Растоптать ее, но еще больше хотелось укрыться и провалиться обратно в сон. *** Весь следующий день Тэ натурально помирал. Серьёзно. Он грозился больше никогда в жизни не пить — и был в этом абсолютно убеждён. Писал гневные сообщения Хосоку и Джину, который очухался только ближе к вечеру. Брат тоже клялся, что больше никогда. Ни за что. Ни под каким предлогом. Тэхён спал и пил воду. Спал и пил. Родителям сказал, что просто устал с дороги — благо те были заняты своим отдыхом и многочисленными родственниками. Чтобы побыть в тишине, Ким побрёл походкой убеждённого ЗОЖника до дома брата — тот жил через три улицы, чуть выше. Страдать вдвоем было как-то лучше, а позже подтянулся Юнги — в таком же состоянии. А вечером к Джину пришли Хосок, Минхёк, Ыну и Чонгук. Который оказался самым свежим и цветущим. Радоволо то, что его ненавидели все — молча, тихо, потому что громко выражать недовольство было опасно. Чонгук мог дать по голове или просто рявкнуть — и это была бы верная смерть для их раскалывающихся черепов. Чонгук и Хосок притащили с собой холодное пиво. И Чонгук кинул банку Тэхёну. Тот искривился — он ни за что это не выпьет, отодвигая ее подальше, тихо страдая дальше. И тут рядом с ним опустилась леденящая бутылка апельсинового сока. Подняв голову, Ким увидел, как Чонгук поставил её, забирая пиво. Тэхён честно не знал, как на это реагировать. С одной стороны — бесило. С какой стати этот накачанный идиот вдруг решил проявить заботу? После всего? А с другой… бутылка была холодной. По-настоящему холодной. И Тэхён вдруг понял, что хочет этого сока. Очень хочет. И забив на мораль, Тэхён открыл бутылку, сделал живительный глоток. Апельсиновый вкус ударил в нёбо — кислый, сладкий, живой. Плевать, это ничего не меняло. Они враги и все такое. *** Июнь тянулся медленно, как патока. Тэхён помогал бабушке поливать огород ранним утром, пока солнце ещё не выжгло землю. Возился с дедом в мастерской — пахло деревом, маслом и старыми журналами. Иногда казалось, что лето никогда не кончится, и это было хорошо. Почти. Потому что Чонгук был везде. Поначалу Ким ещё огрызался — кидал колкие фразы, усмехался, когда Чон что-то говорил. Их обычное дело. Чон же вначале отвечал тем же — на автомате, по привычке, не вкладывая в ссоры настоящей злости. Но где-то к концу месяца что-то сломалось. Или перестроилось. Чонгук вообще перестал хамить. Вместо этого — взгляды. Тяжелые, долгие, неотрывные. Тэхён ловил их везде: у костра, на речке, в летнем кафе, среди шума и гомона, — тёмные глаза находили его всегда. Так, что по коже бежали мурашки, даже когда на улице было +30. Иногда Тэхёну хотелось сорваться и крикнуть: «Что тебе, чёрт возьми, надо?!» Но он молчал. Потому что боялся ответа. Боялся, что ответ будет таким, с которым он не сможет справиться. Чонгук не говорил ничего. Просто был рядом. Ближе, чем требовалось. Но это сводило с ума. Тэхен знал, они уже давно не враги. Но и не друзья. Кто-то среднее — опасное, непонятное, наэлектризованное. Что воздух между ними искрит. Нет, он не был готов это объяснять. И себе — тоже. Поэтому и бесился. По-настоящему, до скрежета зубовного. На себя. На Чонгука. На это лето, которое обещало быть спокойным, тёплым, предсказуемым — а превратилось в какой-то дурацкий сюр. Он не понимал, что чувствует к этому парню. Совсем. Ни капли. Ненависть? Точно, да. После прошлого лета — абсолютно. Чонгук изводил его тогда. Нагло, едко, беспощадно. Комментарии, которые хотелось стереть с лица этой наглой морды вместе с ухмылкой. Ну и Тэхён, честно говоря, тоже не молчал — задирал его, отвечал тем же, не спускал. Они ругались так часто, что парни просто заебались их разнимать. Тэхён ненавидел Чонгука. Или убеждал себя в этом. В конце концов, есть разница? Но в это лето всё пошло по другому сценарию. Чонгук не лез с откровенным хамством. Не цеплялся к каждому слову. Не провоцировал на драку каждые полчаса. Вместо этого — смотрел. Долго, тяжело, не отрываясь. А ещё Чонгук касался его. Случайно. Или не случайно — чёрт его разберёт. Проходил мимо — плечом задевал плечо. Передавая что-то, и его пальцы задерживались на долю секунды дольше, чем нужно, и от этого короткого касания ладонь начинала гореть. Садился рядом — слишком близко, так, что Тэхён чувствовал жар его тела даже через несколько слоёв одежды. Эти касания были лёгкими, почти незаметными для посторонних. Но Тэхён реагировал на них как ужаленный. Вздрагивал. Напрягался, будто готовился к удару. Сердце пропускало удар, а потом начинало колотиться где-то в горле. Он злился на себя за это — за слабость, за эту дурацкую реакцию, за то, что не мог просто взять и послать его куда подальше, как раньше. Потому что раньше — получалось. Легко, на автомате, не задумываясь. А теперь — нет. Он не понимал, что с ним происходит. Не понимал, почему его тело вдруг начинает жить своей собственной жизнью, как только Чонгук оказывается рядом. Почему взгляд сам, без спроса, находит его в любой толпе — среди пятнадцати человек, у костра, в полумраке. Почему он замечает, когда Чонгук улыбается кому-то другому — какой-то девчонке, Хосоку, да кому угодно — и внутри всё переворачивается, словно кто-то сжал все внутренности в кулак. Он не хотел этого чувствовать. Честно. Он хотел, чтобы этот накачанный придурок просто исчез. Испарился. Забрал свои наглые глаза, свои обжигающие прикосновения, свой низкий смех — и всё это куда-нибудь подальше, на другой конец страны, на другой конец света. Чтобы не было ни запаха, ни дыхания на коже, ни этого тяжёлого, липкого взгляда. Но Чонгук, скотина такая, не исчезал. Он был здесь. Везде. И Тэхён сходил с ума — медленно, но верно. И вот сейчас, опять все по одному и тому же сценарию. Но Тэхёну просто нужно было побыть одному, поэтому он встал и ушёл. Они с парнями выехали на природу, на ночную рыбалку. Палатки, выпивка, костер — романтика. А Ким ушел к реке. Подальше от огня, от пьяных голосов, от чужого смеха. Подальше от всего, что сводило его с ума. Он сел на холодный камень. Обхватил колени руками и уставился в чёрную воду. В ней дрожали отражения звёзд — маленькие, колючие, словно кто-то рассыпал битое стекло по поверхности. Где-то за спиной всё ещё доносились приглушённые голоса, взрывы смеха, музыка. Но здесь, у воды, было тихо. Только цикады стрекотали в траве, и река едва слышно лизала берег. Уже стемнело окончательно, безвозвратно. Небо над головой было чёрным, но не пустым — его усеивали звёзды, и среди них висела огромная, полная луна. Она заливала всё вокруг бледным, почти неестественным светом. Серебрила воду, делая её похожей на расплавленный металл. Подсвечивала листву деревьев — каждый лист казался вырезанным из тонкой бумаги. Ложилась холодными бликами на лица — если бы кто-то был рядом. Луна была такой яркой, что Тэхён мог разглядеть каждую трещинку на коре старого дуба, каждый лист на ветках, каждую складку на собственных шортах. Тени от деревьев падали на землю чёрными, острыми полосами — словно кто-то с ножницами прошёлся, вырезая причудливые узоры. Красиво. Руками не схватить, а красиво. А потом он услышал шаги. Тяжёлые. Уверенные. Наглые. Тэхён узнал их — даже не оборачиваясь. Этот человек не умел ходить тихо, он всегда был как ураган: сначала слышно, потом видно. И никогда — наоборот. Чонгук. Конечно. Кто же, блять, ещё. Тэхён чуть слышно выругался сквозь зубы, сжал пальцы на коленях и не обернулся. Не сейчас. Не сегодня. Может, пройдёт мимо? Может, у него другие планы? Может, он просто пошёл отлить? Он не хотел смотреть на этого мудака, но все, же смотрел. Стало трудно дышать. Воздух сделался плотным, тягучим, как перед грозой, когда небо уже почернело, но дождь всё ещё не решается упасть. Тэхён не мог ясно разглядеть его глаза — они прятались в ночной тени. Но он видел кое-что другое. Напряжение сковало плечи Чонгука. Широкие, накачанные плечи — они сейчас казались каменными. Спина выпрямилась резко, будто он приготовился к прыжку или к удару. Чонгук смотрел на него сверху вниз. А Тэхён — снизу вверх. И это было унизительно. Сидеть на холодном камне и запрокидывать голову, чтобы встретить этот наглый, тяжёлый взгляд. Как маленький, как провинившийся щенок. Как тот, кто слабее. Но он не отвернулся. Он не из тех, кто сдаётся. Никогда не был. И сейчас не собирался начинать. Плечи Чонгука расправились — он стал шире, больше, опаснее — и он шагнул ближе. Один шаг. Второй. Третий. Тэхён поднялся — рывком, резко, почти выбросив себя вверх. Ким не из тех, кто показывает слабину. Но сейчас здравый смысл решил за него, опережая любые мысли. Чонгук делал шаги вперёд — медленно, но неумолимо. Тэхён пятился назад, пока не упёрся спиной в шершавый ствол дерева. Деревьев вокруг было много. Они отошли от реки. Зашли вглубь. И теперь — ни воды, ни открытого неба, только тени, луна сквозь листву, и он, прижатый к коре, как к стенке. Оба молчали. Просто смотрели друг на друга. Дело было не во взглядах. Дело было в том, как близко они стояли. Грудь Чонгука почти касалась его груди — ещё чуть-чуть, и он почувствует тепло чужой кожи даже через ткань футболок. Дело было в том, как громко, неистово дышал Чонгук — и это дыхание разрывало тишину ночи, отражалось от деревьев, возвращалось эхом, смешивалось с шелестом листьев. — Страшно? — усмехнулся Чонгук. Голос низкий, почти мурлыкающий, как у крупного хищника, который играет с добычей. Его дыхание обжигало лицо. Тёплое, влажное, с лёгким привкусом выпитого — или ему только казалось? Это была очень плохая идея. Стоять так близко. Смотреть в его глаза — в эти тёмные провалы, в которых угадывалось что-то опасное, манящее, запретное. Потому что Тэхён тоже тяжело дышал — часто, поверхностно, как после долгой пробежки. Звук вибрировал в груди и опускался куда-то ниже, в живот, в пах, заставляя тело неметь и одновременно гореть изнутри. Очевидно. Слишком очевидно. Он отстранился. Слишком резко. Слишком быстро. Сделал шаг назад — не глядя под ноги, думая только о том, чтобы убраться подальше, разорвать эту проклятую дистанцию, вдохнуть воздух, в котором не было бы запаха Чонгука. Но камень под ногой вероломно качнулся. Земля ушла из-под ног — мягкая, предательская, сырая после вечерней росы. Тэхён взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, — и рухнул. Сам. Никто его не толкал. Не бил. Не швырял на землю. Координация подвела, в самый неподходящий момент. Перед этим придурком. Он больно ударился локтем — искра пробежала по руке. Смачно выматерившись и выдохнув сквозь зубы, Тэхён лежал на спине, глядя вверх. Туда, где над ним, заслоняя луну, стоял Чонгук. Луна пряталась за его плечом, и от этого казалось, что он сам светится — холодным, призрачным, нечеловеческим светом. — Ну что ты так, не ушибся, Тэтэ? — голос Чонгука звучал насмешливо, привычно нагло. Но в нём была ещё одна нотка — странная, непривычная. То ли беспокойство. То ли что-то другое, чего Тэхён не умел называть. Падать было унизительно, до скрежета зубовного унизительно. Как же всё это унизительно. Чёрт. Прошло мгновение. Они замерли. Чонгук нависал сверху, луна светила ему в спину, вырисовывая золотистый контур вокруг плеч и головы. Тэхён лежал на спине, щурясь от этого холодного, мертвенно-бледного света, который делал всё вокруг нереальным — как дешёвый хоррор или как сон, от которого не проснуться. Всё, что было между ними за последние дни — взаимные подколы, злые взгляды, напряжённое молчание, эти дурацкие прикосновения, от которых кровь приливала к лицу, — всё это сжалось в точку. Маленькую, горячую, пульсирующую точку, которая билась прямо сейчас между ними. Тэхён не знал, что ожидать дальше и кто сделает первый шаг. И боялся, что этот шаг сделает он сам. Но, слава богу, разум был всё ещё при нём, и его опередил Чонгук. Тот скользнул на него сверху — плавно, по-кошачьи, без лишних движений. Теперь он восседал на нём, расставив колени по обе стороны от его живота. Смотрел вниз — сверху вниз, с высоты своего роста, своей наглой уверенности. Чтоб его черти драли. — Какого хера? — гневно прошипел Тэхён, пытаясь скинуть его и подняться. Всё было безуспешно. Чонгук оказался сильнее. После минутной борьбы Тэхён откинулся на траву, упираясь руками о его колени, не потому, что ему было удобно, а потому, что не знал, куда их деть. Не дай бог, они окажутся на крепких бёдрах Чонгука. Ким следил за этим, честно, и старался не допустить этого. — Какого хера ты творишь? — процедил он сквозь зубы. Голос прозвучал хрипло, сорванно — он сам не узнал его. — Ты совсем спятил? — Может быть, — философски, с ленивой усмешкой заявил Чонгук. Будто они обсуждали погоду, а не то, что он сидит на парне верхом в лесу посреди ночи. — Это моё последнее предупреждение. — Тэхён старался, чтобы голос звучал твёрдо, но выходило какое-то сипение. — Сьеби нахер. — Не-а. Это весело, знаешь ли. И что-то щёлкнуло в голове у Тэхёна, видать сумасшествие было заразно. Он резко схватил Чонгука за футболку — обеими руками, вцепился в ткань так, что побелели костяшки и дёрнул на себя. Чон, вероятно, просто не ожидал такой резвости, теряя равновесие, грудью падая на Тэхёна. И, чёрт. Даже Тэхён вообще не рассчитывал на такой расклад. Он просто хотел выбить его из колеи или что-то в этом роде. Блять. Теперь грудь Чонгука впечаталась в его собственную — горячая, твёрдая, с каждым вдохом прижимающаяся сильнее. Их тела склеились друг с другом — от ключиц до бёдер. Никаких зазоров. Никакого воздуха между ними. Если бы Чонгук чуть наклонил голову — их лица соприкоснулись бы. Губы — тоже. Он был так близко. Их тяжёлое дыхание разрывало тишину ночи. Чонгук дышал часто, тяжело — и каждый выдох обжигал кожу Тэхёна. А в промежутках между выдохами — абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно, как бьётся сердце. Его сердце. И, кажется, сердце Чонгука тоже. Это была очень плохая идея — лежать здесь, смотреть на него, чувствовать каждое движение его грудной клетки, каждый выдох, каждую пульсацию там, где их бёдра соприкасались слишком тесно. Потому что Тэхён тоже тяжело дышал. Судорожно. Глубоко. И от каждого вдоха его тело прижималось к Чонгуку ещё плотнее — туда, где под тканью шорт всё давно уже жило своей собственной, предательской жизнью. Очевидно же. Вот же блядство. — Ты прав, так лучше, — голос Чона стал ниже и Тэхён кожей чувствовал, как тот сдерживает усмешку. Провоцирует. Как всегда. Сердце Кима колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Чонгук протянул руку. Тэхён смотрел на неё — широко раскрытыми глазами, в которых отражалась луна, и чувствовал, как время замедляется. Его взгляд встретился с иссиня-чёрными глазами Чона и он вздрогнул, когда кончики наглых пальцев коснулись его щеки. Прикосновение было лёгким — почти невесомым, но Тэхёна, словно, током ударило. Сердце пропустило удар, а потом понеслось вскачь, как бешеное. И где-то внизу, в паху, всё сжалось в тугой, болезненный узел. Член был настолько твёрдым, что это начало причинять боль. Подождите-ка… Тэхён дёрнулся, как от пощёчины. Член. У него стояк. Стояк на Чонгука. Воодушевившись происходящим? Правда? Это было фиаско. Позор. Крах. Чонгук, конечно, заметил. Как тут не заметить, когда между ними нет ни сантиметра свободного пространства. Но мудак промолчал, слава богу, никак не прокомментировал. Просто продолжал смотреть — этим своим тяжёлым взглядом. Тэхён бесился. На него, на мир вокруг, на собственное тело, которое вдруг решило жить своей жизнью, вопреки всем доводам разума. А Чонгук, скотина, продолжал удерживать его — всем весом, всем телом, — и при этом гладил другой рукой. Водил пальцами по плечу, по ключице, по шее — едва касаясь, дразня, сводя с ума. Ради чего? Ради эксперимента? Любопытства? Или он просто издевается? — Чонгук, свали, клянусь я… — голос Тэхёна прозвучал хрипло. Он сам не узнал себя. — М-м-м, — только и ответил Чон, не сводя глаз с его губ. Кажется, он вообще не слышал. Или слышал, но ему было плевать. Он смотрел — и всё. Как заворожённый. — Не смей, — выдавил Тэхён. — Что не сметь? — в голосе Чона ленивая усмешка, но взгляд острый, цепкий. — Сам знаешь. — Не-а, — Чонгук чуть склонил голову набок. — Тебе придётся сказать это вслух, малыш. Я не такой сообразительный, как ты. Малыш. Дьявол его забери, с этим «малышом». Тэхён ненавидел это прозвище. Ненавидел, как оно звучало из его рта — низко, вкрадчиво, почти ласково. От него хотелось то ли зарычать, то ли… Твою же мать. Не надо об этом. Он закусил губу и уставился в тёмное небо над головой Чонгука, лишь бы не видеть его лица. Но это не помогало. Он всё равно чувствовал его — всем телом, каждой клеткой, каждым нервом. Его запах, его дыхание, его тепло. Всё это проникало под кожу, впивалось в мышцы, заставляло забывать, кто он, где он и почему всё это — плохая идея. Очень, очень плохая идея. Губы Чонгука приоткрылись. Он тяжело дышал — часто, прерывисто, будто только что пробежал марафон. Тот самый мудак, который выбешивал Тэхёна, словно это был олимпийский вид спорта, в котором он метил на золото. Тот самый наглый придурок, от одного присутствия которого кровь закипала, а кулаки сжимались сами собой. И сейчас этот придурок лежал на нём, сверху. А Тэхён… Тэхён не мог нормально дышать. И это не фигура речи. Физически. Грудную клетку сдавило, лёгкие отказывались наполняться воздухом — потому что каждый вдох приносил с собой чужой запах. Табак, пот, что-то древесное, острое. — Я убью тебя, Чон, — выдохнул он, но получилось не угрожающе. Сдавленно. — Правда? — Чонгук усмехнулся — лениво, нагло, как кот, который поиграл с мышью и теперь не знает, съесть её или отпустить. — Только посмей, блять… — голос Кима сорвался на хрип. Он сам не хотел говорить вслух то, что именно запрещал. — Что именно? — Чон наклонился чуть ниже, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Уточни, Тэтэ. — Ты знаешь, кретин. — Все еще понятия не имею, — голос Чонгука звучал совершенно искренне, и от этого хотелось убивать. На месте. Голыми руками. — Отпусти. Меня. Быстро. — Мы оба знаем, — Чонгук провёл пальцами по его щеке — медленно, нежно, — что ты не хочешь, чтобы я прекращал. Ким опять дёрнулся, пытаясь скинуть его с себя. Всё тело напряглось, мышцы вздулись — он упирался, толкался, пробовал вывернуться. Но Чонгук был крупнее. И сильнее. Это бесило до зубовного скрежета. — Заткнись к чертовой матери, — процедил Тэхён и попытался резко отстраниться. Нет. Не-а. Не успел. Чонгук рывком, одним движением, притянул его обратно — вжал в землю так, что из груди вырвался сдавленный звук. Ким попробовал оттолкнуть его — толкнул в плечи, изо всех сил, но Чон даже не пошатнулся. Они начали сражаться — молча, яростно, как два зверя, оспаривающие право на территорию. Тэхён изворачивался, бил локтями, пытался вырвать запястья из захвата. Ничего не получалось. Чонгук был где-то на голову выше и весил, казалось, раза в полтора больше. И это преимущество использовал безжалостно. Он с силой прижал его к земле. Схватил оба запястья и зафиксировал над головой — одной рукой, легко, будто держал не взрослого парня, а ребёнка. Тэхён замер, потому что дёргаться дальше было уже бесполезно. Унизительно. Они замерли — Чонгук тяжело дыша, а Ким лежал под ним — с запястьями, впечатанными в холодную землю, с бешено колотящимся сердцем и стояком, который не собирался исчезать. И ненавидел. Ненавидел себя. Ненавидел его. Ненавидел то, как сильно ему сейчас хотелось не бороться, а просто… сдаться. Лечь. Разрешить. Он зажмурился, выдохнул сквозь зубы и проклял тот день, когда согласился поехать на эту чёртову рыбалку. — Отпусти, Чон. — Слишком поздно, — Чонгук облизал нижнюю губу. Медленно. Как будто пробовал на вкус что-то запретное. А затем его губы встретились с губами Чонгука. Чёрт. Собственные губы наткнулись на чужие, и это был не поцелуй, не ласка, это было столкновение. Жесткое. Требовательное. Как будто Чон решил, что ему больше не нужно спрашивать разрешения. Просто взял — и всё. Без спроса. Как всегда. Наглые пальцы вцепились в волосы Кима — дёрнули, оттягивая голову назад, открывая шею, выставляя её на обозрение, как трофей. Губы засасывали его — жадно, голодно, с каким-то отчаянным, почти болезненным аппетитом. Зубы тянули за мягкую плоть, покусывали, терзали, пока не становилось больно. Приятно-больно. Тэхён хотел застонать, но не успел — язык Чона протолкнулся сквозь сомкнутые губы, ворвался внутрь. Тэхён почувствовал, что его собственные губы дрожат. Предательски. Стыдно. Всё это было по вине Чонгука. Во всём, чёрт возьми, виноват этот мудак. Это стало девизом его жизни, неофициальным титулом, который он носил с гордостью и одновременно с отчаянием. Чонгук довёл его до ручки. Чонгук начал первый. Чонгук сел на него, схватил, прижал, поцеловал. И вот Тэхён лежит посреди леса, под ним, с губами Чона на своих и не может вздохнуть. Потому что каждый вдох наполняет лёгкие только Чонгуком. Только им. Ничем больше. Зубы Чонгука снова впились в нижнюю губу — укусили, оттянули, отпустили. Тэхён не сдержал стона. Тихого, горлового, почти жалобного. И этот звук, кажется, сломал Чона окончательно — он замычал прямо в чувствительную, искусанную кожу, и этот звук был таким жадным, таким голодным, что у Тэхёна зазвенело в ушах. — Дай мне распробовать тебя… — прошептал Чон, не отрываясь от его губ. Шепот был низким, грубым. На грани рычания. На грани потери контроля. — Полностью. Без остатка. Ким молчал, он не желал сдаваться. Ещё один поцелуй коснулся плотно сжатого рта Кима. Не требовательный, не жадный — какой-то другой. Замер на секунду, будто примеряясь, будто пробуя на вкус его сопротивление. А потом исчез, оставив после себя чувство ожога — губы горели, кожу покалывало, и Тэхён ненавидел то, как сильно ему хотелось продолжения. Чонгук поднял взгляд. Его глаза потемнели — стали почти чёрными, бездонными, опасно блестящими в лунном свете. В глубине зрачков вспыхивал хищный огонь — волчий, голодный, от которого по спине бежали мурашки, а внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. — Я хочу тебя сожрать, — хрипло, почти рыча, пробормотал он прямо в его губы. От этих слов у Тэхёна перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, и единственное, что он смог выдавить из себя — это: — Завались нахер. Голос прозвучал странно — низко, хрипло, почти неузнаваемо. Он сам не поверил, что это сказал он. Чонгук, кажется, тоже — его глаза вспыхнули ещё ярче. — Обожаю, как ты сопротивляешься, — он медленно облизал губы Тэхёна — влажно, чувственно, оставляя горячий, липкий след. — У меня стояк от этого. — Это мерзко… — выдохнул Тэхён, но прозвучало это совсем не убедительно. Слишком тихо. Слишком сдавленно. Он совершил ошибку. Решил ответить — и Чонгук, этот наглый придурок, использовал малейшую щель, чтобы снова протолкнуть язык ему в рот. Не спросил. Не предупредил. Просто взял — своё, привычное, наглое. Чон издал глухой, гортанный стон — и Тэхён почувствовал его всем телом. Чувствовал, как чужой язык встречается с его языком, обвивает, толкает, требует. Как будто он, наконец, насытился — только сейчас, в этот момент, держа Тэхёна под собой, целуя его. Он углубил поцелуй. Стал ещё настойчивее. Его хватка на запястьях Кима ослабла — самую капельку, неуловимо, но достаточно, чтобы Тэхён это почувствовал. И Ким не упустил момент. Одним резким, слитным движением он выдернул свои руки — те самые, которые этот придурок сжимал мёртвой хваткой, не собираясь отпускать. Чонгук не успел среагировать. Тэхён схватил его за предплечье, дёрнул — и они перевернулись, кубарем покатились по земле, пока Ким не оказался сверху, впечатав Чона в холодную, пахнущую прелой листвой землю. Теперь он сидел на нём. Теперь он сверху. Чонгук не сопротивлялся. Более того — он схватил Тэхёна за затылок, притянул ближе, отказываясь прерывать поцелуй. Ему было плевать, кто сверху, кто снизу. Он просто хотел целовать — дальше, глубже, больше. И Тэхён, чёрт возьми, целовал его в ответ. А потом Чонгук сделал ещё кое-что. Он обхватил бёдрами Кима — сильно, по-звериному — и одним мощным, пружинистым движением прижал его к себе. Вплотную. Намертво. Их тела вновь склеились — от груди до бёдер, без зазоров, без воздуха. Тэхён почувствовал чужой стояк — твёрдый, напряжённый, прижимающийся к его собственному, и от этого ощущения всё внутри оборвалось. Чонгук застонал. Не тихо, не сдавленно — громко, откровенно, не стесняясь. Стон вырвался из глубины груди, вибрирующий, животный. Этот звук означал только одно: он понял, что Тэхён целовал его в ответ. Не терпел, не отбивался — целовал. Неистово. Так же безумно, как и он сам. Чонгук вцепился в волосы Тэхёна — не нежно, не ласково, а жёстко, требовательно. Оттянул голову назад, открывая шею, подставляя её под укусы, под дыхание, под всё, что он хотел сделать. Поцелуй стал глубже — почти агрессивным, почти злым. Зубы царапали губы, языки сталкивались, сплетались, бодались, как два зверя, не желающие уступать. Тэхён стонал ему прямо в рот — и не мог остановиться. Не мог заглушить этот звук, не мог проглотить его. Потому что тело жило своей жизнью — и тело было твёрдым. Очень. Пульсирующим. Ноющим. И оба чувствовали это. Оба знали. Между ними скользнула рука. Рука Чонгука. Ни просьбы, ни разрешения, ни намёка — просто скользнула, пока он целовал Тэхёна — глубже, яростнее, почти с какой-то отчаянной злостью. Пальцы нащупали твёрдый член через шорты, сжали — и Тэхён выгнулся дугой, впиваясь ногтями в чужие плечи. — Блять, малыш, ты прекрасен, — пробормотал Чонгук ему в губы. Голос низкий, хриплый, срывающийся. Он облизал искусанную нижнюю губу Тэхёна, а потом укусил — чувствительно. — Заткнись… нахер, — огрызнулся Тэхён, и запнулся, когда Чонгук расстегнул его шорты. Быстро, ловко, как будто делал это сотню раз. Пальцы дрожали — или это показалось? — Знаешь, сколько я мечтал об этом? — его хриплый голос царапал ухо Тэхёна, проникал под кожу, оседал где-то в позвоночнике. — Мечтал? — Тэхён удивился тому, как звучит его собственный голос — тоже хриплый, почти неузнаваемый. Глаза полуприкрылись, ресницы дрожали. — М-м-м, да, — Чонгук медленно, лениво потирался своим членом о бедро Тэхёна. Каждое движение отдавалось пульсацией в паху, дрожью в животе, искрами под веками. — Я так долго хотел тебя поцеловать. Только поцеловать. Серьёзно. — Как долго? — спросил Тэхён. Голос сорвался в конце, потому что Чонгук сократил расстояние — облизал уголок его рта, потом нижнюю губу, дразня, мучая, не давая ответа. — Охрененно долго, — Чонгук целовал и облизывал его губы, впивался в них, отстранялся, снова припадал. — Так долго, что я сам себе надоел. Стон застрял в горле Тэхёна, когда рука Чонгука обхватила его член через бельё. Ноющий, переполненный, готовый взорваться от любого прикосновения. Пальцы скользнули по ткани, сжали, погладили — милосердно и жестоко одновременно. — Я мечтал вылизать тебя полностью, — Чонгук говорил и целовал, говорил и покусывал. — Твои губы, шею, плечи… — он укусил Тэхёна за челюсть, провёл языком по острому краю, спустился к шее. Потом поднялся обратно, приблизился своими губами к его губам почти вплотную. — И знаешь что? — Что…? — голос Тэхёна стал тише шёпота. Он боялся услышать ответ. И хотел. И ненавидел себя за это желание. Ненавидел Чонгука за то, что тот заставляет его это чувствовать. И хотел больше. Ещё. Каждую секунду. Каждое слово. Каждое прикосновение. Чужие губы зависли в миллиметре от его собственных. Дыхание смешалось. Сердце Тэхёна колотилось где-то в горле, и он был уверен — Чонгук слышит это. И ни черта не может с этим сделать. — Ты на вкус даже лучше, чем я себе представлял, — выдохнул Чонгук прямо в его рот, и эти слова прозвучали как приговор. А потом он ворвался языком — жадно, неистово, с каким-то безумным аппетитом. Целовал так, будто хотел выпить его до дна, будто боялся, что в любой момент Тэхён исчезнет, растает, как утренний туман. И одновременно с этим его рука скользнула ниже. Под ткань белья. Нащупала. Сжала. Тэхён издал сдавленный, полузадыхающийся звук — что-то между стоном и всхлипом. Он не хотел издавать этот звук. Не хотел, чтобы Чонгук знал, как сильно на него это действует. — Это стоило всех ожиданий. Ты невероятный, — хрипло пробормотал Чонгук, доставая его член из тесного плена шорт. Погладил — медленно, почти лениво, от основания до самой головки, будто пробовал на ощупь, запоминал, наслаждался. Тэхён выдыхал — резкими, рваными рывками, прямо ему в губы. Каждый выдох смешивался с чужим дыханием, с чужим ртом, с чужим вкусом. Он не мог думать. Не мог соображать. Не мог дышать ровно — потому что Чонгук дрочил ему, сжимая головку, собирая пальцами предэякулят, скользя легче, быстрее, безжалостнее. — Обожаю, как твой член пульсирует в моей руке, — простонал Чонгук, и его голос дрожал, срывался. Одновременно с этим он потирался своим членом в шортах о бедро Тэхёна — и тот чувствовал чужую твёрдость, чужое, почти безумное желание. — Заткнись… — прошептал Тэхён, но голос его не слушался — звучал возбуждённо, предательски, приглашающе. Чонгук грубо сжал его член — и разряд удовольствия, острый как удар тока, пронёсся по позвоночнику Тэхёна, ударил в затылок, рассыпался искрами под закрытыми веками. И снова. И снова. Чонгук не останавливался — он целовал Тэхёна и дрочил ему в быстром, сводящем с ума ритме, и каждый толчок языка отзывался пульсацией в паху, каждая смазанная ладонь приближала край. — П-прекрати… Чонгук-ки… — выдохнул Тэхён. Имя вырвалось само собой. Чон замер на секунду. А потом — застонал. Громко, с хрипотцой, с каким-то болезненным восторгом. — Ох, чёрт… как ты меня назвал? — он задвигался быстрее, ещё быстрее, потираясь о Тэхёна, притягивая его бёдра к себе, сокращая расстояние, вжимаясь, сливаясь. — Скажи ещё раз. Пожалуйста. Тэхён не ответил. Не мог. Его мозг плавился, тело горело, и единственное, что он сейчас умел — это дрожать, стонать и ненавидеть Чонгука за то, что тот его до этого довёл. Тэхён схватил его за голову обеими руками — вцепился в волосы, дёрнул, заставляя поднять лицо. Глаза Чонгука блестели в лунном свете — тёмные, влажные, безумные. — Я сейчас кончу, — выдохнул Тэхён, и это прозвучало не как угроза, не как предупреждение. Это прозвучало как признание. Как капитуляция. Как последний вздох перед падением. Чонгук прикусил собственную нижнюю губу — медленно, а потом поднял голову и укусил губу Тэхёна. Натянул кожу между зубами — не больно, а так, чтобы запомнилось. Чтобы остался след. Чтобы даже завтра, прикасаясь к этому месту языком, он вспомнил, чьи это зубы. — В этом-то и смысл, — прошептал он, дразня его дыханием, теплом. — Я хочу увидеть это. Хочу почувствовать, как ты кончаешь у меня на руках. — Иди на хер, Чон, — выдохнул Тэхён, но тело его не слушалось — оно напряглось, выгнулось, подалось навстречу каждой ласке, каждому движению. — Так уже, Тэ, — Чонгук крепче сжал его волосы, притягивая ближе, не давая отстраниться. Его грубый шёпот скользил по губам Тэхёна — горячий, влажный, почти умоляющий. — Ш-ш-ш, не сопротивляйся, дай этому случиться. Так и должно было быть. С нами — правильно. — Что ты, чёрт возьми, несешь? — голос Тэхёна дрожал, срывался. Он знал, о чём. Но хотел услышать. Ему было важно услышать это вслух. Чтобы не сойти с ума окончательно. — Ты знаешь… про нас, — просто сказал Чонгук. Без усмешки, без наглости. Просто — факт. — Никаких «нас» нет… — голос Тэхёна сорвался, потерялся где-то между стоном и выдохом. — Есть, — Чонгук наклонился ниже, почти коснулся губами его губ. — Не ври, что не чувствуешь как сильно твоё тело нравится моему? Как оно отзывается на каждое прикосновение… на каждое слово… на одно твое дыхание? — Заткнись… — Не могу. Я счастлив, — Чонгук проигнорировал его. — Оказаться здесь с тобой. Не в фантазиях, не в дурацких снах, а наяву. Так что нет, хер я заткнусь. Я буду бесконечно повторять, как мне хорошо с тобой. Какой у тебя красивый член. Даже красивее, чем я представлял, когда дрочил на твой светлый образ. Думал о тебе. Хотел почувствовать тебя. Тэхён ударил его. Слабо. Очень слабо. Не так, как хотелось бы — с размаха, с ненавистью, со всей дури. Удар вышел каким-то жалким — потому что его накрывало. Волна шла откуда-то изнутри, от позвоночника, от паха, от самого центра, где всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он кончал. Прямо сейчас. Прямо в его руку. Прямо на него. И ничего не мог с этим сделать. Чонгук смотрел. Не отводил взгляда. И улыбался — той улыбкой, которую Тэхён ненавидел больше всего на свете. Потому что в ней не было насмешки. В ней было намного больше всего. Понимание, жажда, принятие. — Молодец, — прошептал Чонгук, наблюдая, как Тэхёна трясёт в конвульсиях удовольствия. — Вот так, малыш. Всё правильно. Не бойся. Я здесь, с тобой. Я держу. Тэхён закрыл глаза, он не хотел смотреть на его лицо, на руки, ему и голоса хватало. Его дурацкого хриплого голоса. Он кончил так сильно, что мир вокруг рассыпался на тысячи осколков. Сперма размазалась по его животу, по пальцам Чонгука, по их футболкам — горячая, липкая, невозможная. Тэхёна трясло. Всё тело била крупная дрожь — от груди до самых колен. Волны удовольствия накатывали одна за другой, не давая вздохнуть, не давая прийти в себя. Чонгук ускорился тоже. Потирался о него — всем телом, бёдрами, пахом, каждым сантиметром разгорячённой кожи. И одновременно с этим целовал Тэхёна — нежно, почти бережно, будто тот был чем-то хрупким, драгоценным, тем, что можно разбить одним неосторожным движением. Тэхён неистово двигался в его руке, выплёскивая всё до последней капли, до последней судороги, до последнего вздоха. А потом Чонгук застонал сам — глухо, с хрипотцой, кончая в свои дурацкие шорты. Он впился зубами в шею Кима — вцепился мёртвой хваткой, до боли, до синяков, которые будут желтеть ещё неделю. Оторвался. Тяжело дыша. Посмотрел на свои следы на чужой коже — и, кажется, остался доволен. — Я знал, что ты выглядишь как чертово божество, когда кончаешь. Тэхён оттолкнулся от него, резко, сильно. Отшатнулся. Отполз назад, путаясь в траве, в собственных шортах, в остатках достоинства. Спрятал свой всё ещё пульсирующий член — стыдливо, поспешно, как прячут улику с места преступления. Ему нужно было уходить. Немедленно. Что он, чёрт возьми, наделал? Что он позволил этому придурку с собой сделать? Он отступал — шаг, другой, третий, — не глядя под ноги, не разбирая дороги. Смотрел куда угодно, только не на Чонгука. В черное небо. На деревья. На свои дрожащие руки. Потому что если он встретится с ним взглядом — рухнет. Упадёт. Приползёт обратно. Попросит ещё. А он не может. Не должен. Это самая страшная ошибка в его жизни — не та, что вышла сейчас, а та, что продолжение, кажется, неизбежно. — Смотри под ноги, ТэТэ, — донёсся ему вслед голос Чонгука, — опять упадешь. Тэхён спиной чувствовал — Чонгук смотрит. Смотрит и не отводит взгляд. И знает. Точно знает, что они оба угодили в масштабную, пугающую, непоправимую задницу. И что назад дороги из нее, уже нет. Ни у одного. Ни у другого. *** — Чёрт, — Тэхён ударил кулаком в дерево, подходя к импровизированному лагерю. Кость пронзила боль — резкая, отрезвляющая. Но она не смогла перебить то, что творилось у него в голове. Что только что произошло? Он быстро разделся и зашёл в прохладную воду, ныряя. Мокрые пряди прилипли ко лбу, вода стекала по напряжённым плечам, но тело не остывало. Внутри всё горело. Он застонал — от бессилия, от злости, от того, что его член снова дёрнулся, стоило только вспомнить. Серьёзно? Какого хрена? Ему было семнадцать. Он целовал многих девушек, у него уже был секс, да и дрочку никто не отменял, но блять он ни разу не чувствовал того, что испытал минуту назад в руках Чонгука. Не просто оргазм — нет. Что-то другое. Такое, после которого мир перестаёт быть прежним. Он хотел ещё. Губ Чонгука. Его рук. Всего его. Хотел. До дрожи в коленях, до пульсации в паху, до боли в сведённых мышцах. Но не мог. Потому что это страшно. Запретно. Потому что — что, если Чонгук расскажет всем? Сокджину, Хосоку, Юнги, Ыну… всему их чёртовому лагерю. Расскажет, как Тэхён кончал в его руке, как стонал, как сам тянулся к нему, как не сопротивлялся, когда этот накачанный придурок залез к нему в шорты. Стыд обжёг внутренности — сильнее, чем холодная вода. Тэхён оттолкнулся ото дна и поплыл, разрезая тихую гладь реки. Он, чёрт возьми, прекрасно жил до сегодняшней ночи. У него была понятная жизнь: девушки, которые ему нравились и которым нравился он. Симпатичные, мягкие, пахнущие цветами. А не вот это вот всё — грубые руки, запах табака и пота, укусы, чужая тяжесть сверху, чужой член, прижимающийся к его бедру. Тэхён вынырнул, шумно вдохнул и снова нырнул. Вода не помогала. *** Когда Тэхен, наконец, вернулся к костру, многие уже спали — кто-то прямо на траве, подстелив куртки, кто-то в палатках, тихо похрапывая. Кто-то ещё сидел у догорающих углей, лениво перекидываясь словами, но Тэхён не разбирал голосов. Они доносились словно из-под воды — глухо, далеко, неважно. Он прошёл в палатку, которую делил с Джином, Минхёком и Хосоком. Внутри было душно, пахло сырой тканью и чем-то сладковатым — то ли от разлитой газировки, то ли от жвачки. Тэхён стянул с себя мокрую футболку, бросил её в угол, остался в одних шортах и рухнул на спальник. Уставился в тёмный потолок палатки — низкий, брезентовый, с дрожащей от ветра тенью. Сна не было ни в одном глазу. Тело гудело, голова раскалывалась, а перед глазами всё ещё стояло лицо Чонгука — в лунном свете, на фоне чёрных деревьев, с влажными губами и наглой усмешкой. Такое чувство, будто его мозг под кайфом — мутный, рваный, непослушный. Тело не находило покоя — оно помнило каждое прикосновение, каждый укус. А душа была разорвана в клочья — стыд, страх, желание, злость, всё смешалось в один ком, который застрял в горле и не давал дышать. Он лежал, смотрел в одну точку и заставлял себя ни о чём не думать. Не получалось. Звук открывающейся молнии раздался неожиданно. Резко. Тэхён даже не повернул головы. Не хотел знать, кто это. Он просто отвернулся к стенке палатки, поджал колени к животу, сделал вид, что спит. Пусть видят спину. Пусть отстанут. Кто-то начал раздеваться — Тэхён слышал, как шуршит ткань, как падают на пол шорты. Ему было всё равно. Он был в своих мыслях — далеко отсюда, в чёрной воде реки, где он пытался утопить этот вечер. Распинал себя по третьему кругу: зачем остался, зачем не ушёл сразу, зачем позволил, зачем, зачем, зачем… — Знаешь, это было грубо, — раздался наглый, вкрадчивый голос совсем рядом. — Бросить меня на грязной земле в темном лесу. После секса. Тэхён натурально подскочил. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом заколотилось с бешеной силой. Потому что горячее тело уже прижималось к его спине — ногами, грудью, бёдрами. Руки оплетали его, вжимали в спальник, не давали двинуться. Чонгук. Конечно. Кто же ещё. — Съебись, — прохрипел Тэхён, пытаясь оттолкнуть его локтем. Бесполезно. Чонгук был тяжёлым, сильным, и он не двигался с места. — Не-а, — шепнул тот прямо в затылок. — Я уебу тебя, Богом клянусь, — голос Тэхёна дрожал — от злости, от страха, от того, что в палатку могут зайти в любой момент. — Чон. — Был Чонгук-ки, а теперь опять Чон, — в голосе слышалась усмешка. — Обижаешь. — Мудак. Урод. Кретин. — Ну же, Тэтэ, ты так не считаешь, — Чонгук чуть сжал его сильнее, придвинулся ещё ближе, шепча прямо в ухо. — Ты так кончил в моих руках. Так не кончают в руках мудака. Не считаешь? — Блять, да хватит уже об этом орать, — Тэхён замер, боясь дышать. — Ты совсем сбрендил? — Ну да, — спокойно, будто речь шла о погоде, ответил Чонгук. — Мы же вроде это выяснили. — Господи, — Тэхён закрыл глаза. Он перестал вырываться. Сил не было.— Чонгук. Пожалуйста. Свали. Оставь меня. Слова прозвучали жалко. Умоляюще. Он ненавидел себя за этот тон. Чонгук молчал. Секунду. Две. Три. А потом его рука скользнула по животу Тэхёна и замерла — просто лежала, тёплая, тяжёлая, не двигаясь. Тэхён не дышал. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь лагерь. — Я не хочу уходить, — прошептал Чонгук, уткнувшись носом в затылок Тэхёна. — Я хочу уснуть с тобой. А утром проснуться и увидеть твоё прекрасное заспанное личико. — Я ненавижу утро, — буркнул Тэхён в стенку палатки. — Я знаю, — Чонгук усмехнулся ему в шею. — Но я готов рискнуть. — Я убью тебя ночью. Клянусь. — Ещё раз повторю, — его голос вибрировал на коже Тэхёна, — я готов рискнуть. Тэхён фыркнул. Невольно. Потому что Чонгук был не просто мудаком — он был мудаком с чувством юмора. И это бесило вдвойне. — Извращенец, — пробормотал Тэхён, но прозвучало это почти нежно. — От извращенца слышу, — Чонгук довольно усмехнулся. — Серьёзно, петтинг в лесу так тебя завёл? У тебя кинк на деревья? Или на ночных зверей? Ты был таким твёрдым у меня в ладони… или всё же признаешь, что это был я? Потому что я, если честно, кончил как малолетка. Прямо в штаны. — Завали, — Тэхён дёрнул ногой, пытаясь лягнуть его, но Чонгук ловко накинул свою ногу сверху, прижимая его к спальнику. Они начали молчаливую возню — Тэхён изворачивался, Чонгук держал. Тэхён не сдавался, пока Чонгук вдруг не опустил голову и не прикусил его шею — мягко, но ощутимо. — Чонгу-ук, — шёпотом выдохнул Тэхён. — Прекрати. — Не могу, — Чон целовал место укуса, проводя языком по зудящей коже. — Ты слишком вкусный, а я слишком долго ждал. — Ты спятил. — Да, — легко согласился он. — Давно. С того самого проклятого лета. Когда понял, что меня заводит всё в тебе. Как ты морщишь нос, когда злишься. Как прикрываешь рот рукой, когда смеёшься. Как запрокидываешь голову, когда тебе реально весело. Чёрт, я спать перестал, когда начал хотеть тебя. Поэтому и изводил тебя. Думал, перегорю. Отпустит. А нет. Чонгук говорил — и целовал. Шептал в шею, в плечо, в край челюсти. А Тэхён слушал. Не сопротивлялся. Растворился в этих словах, в этом голосе, в этой неправильной, запретной, душащей нежности. — Целый год мучился, — продолжал Чонгук, проводя кончиками пальцев по ключице. — Думал, всё прошло. А когда увидел тебя этим летом — понял, что нет. Не прошло. Ничего. И никогда кажется, не пройдёт. Он замолчал. Потом укусил Тэхёна за мочку уха — почти больно, почти требовательно. — Я хотел попросить прощения за то лето, — выдохнул он. — Я вёл себя как мудак. Признаю. Тэхён пнул его ещё раз — слабо, беззлобно, не так эффектно, как хотелось бы, но всё же. — Бьёт — значит, любит, так ведь? — ухмыльнулся Чонгук, который всё так же прижимался к нему — грудью к спине, бёдрами к ягодицам, дыханием к затылку. И Тэхён, выслушав всё это, молчал. Потому что не знал, что сказать. Спасибо? «Я тебя прощаю»? И что вообще говорят в таких ситуациях? Жизнь его не готовила к такому. — Хочу уснуть рядом, — прошептал Чонгук ему прямо в волосы. — Хочу чувствовать, как мой член прижимается к твоей идеальной заднице. Надеюсь, во сне не кончу. Тэхён дёрнулся. Резко развернулся в его руках — так, что они оказались лицом к лицу. В темноте палатки он почти не видел черт, только блеск глаз и смутный силуэт. Но он смотрел. Смотрел на это невозможное лицо и пытался понять, почему его, чёрт возьми, привлекает этот парень. Это неправильно. Страшно. Не в их реалиях. Этот парень, которому Тэхён не доверял. От слова совсем. И теперь у них была общая тайна. Взаимное желание. Грязная, липкая, опасная тайна, которая могла разрушить всё. Нужно было остановить это. Пока не поздно. — Хватит, — выдохнул Тэхён, но прозвучало это не как приказ. Как мольба. Он должен был сопротивляться. Ему. И себе. Потому что, чёрт возьми… — Ты хоть понимаешь, что несёшь? — прошептал он. — Да, — просто ответил Чонгук. — Ты мне, парню, это говоришь? — Тебе неприятно? — Чонгук чуть склонил голову. — Я вижу, что нет. Ты весьма горячо на меня реагируешь. Как и я, Тэтэ. — Не называй меня так. — Тебе не нравится? — Тебя это не должно волновать. — Меня волнует всё, что с тобой связано. — Нет. — Да. — Ты больной. — Да, — Чонгук усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. — Год уже, или больше, я не считал. — Оставь меня в покое. — Не могу, Тэтэ. Хотел бы — но не могу. — Он помолчал. — Нет, вру. Не хочу. Чонгук улыбнулся — Тэхён почувствовал это по движению губ в темноте — и медленно коснулся его носа своим. Тэхён должен был отпрянуть. Оттолкнуть. Врезать. Но он смотрел. Смотрел — и всё. Будто разрешал всё, что собирался сделать этот больной. Будто ждал. — Это все еще плохая идея, — уже без всякой уверенности прошептал Тэхён. — Не думаю, — ответил Чонгук и поцеловал его. Легко. Нежно. Почти невесомо. Как будто пробуя на вкус — не губы, а само разрешение, саму возможность. А потом Тэхён застонал — тихо, сдавленно — и оба сорвались. Целовались как ненормальные. Забыв, где они, кто вокруг, какое время суток. Просто — языки, зубы, губы, всхлипы, дыхание, смешанное в один комок. Их поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался. Снаружи раздались пьяные голоса — громкие, невнятные, с руганью и смехом. Парни застыли. Тэхён мгновенно отпрянул к стенке, прижался к ней спиной, сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке. Чонгук замер рядом, не дыша. Полы палатки откинулись, и внутрь кто-то ввалился — не один, двое, кажется. Тэхён не смотрел. Он отвернулся к стене, вжался в неё, делая вид, что спит. Чонгук — совсем рядом, прижавшийся к его спине, дрожал в мелкой лихорадке. Как и он сам. Будто не кончал часами раньше. Чёрт. Парни укладывались, матерясь в темноте, переругиваясь из-за места, шурша спальниками. А Чонгук и Тэхён едва дышали, стараясь не привлечь внимания. Каждый шорох казался взрывом. Каждый вздох — слишком громким. Парни были пьяны в стельку. Это единственное, что спасало их от позора — они ничего не замечали. Не понимали, что происходит в двух метрах от них. Когда, наконец, раздалось пьяное сопение — сперва одно, потом второе, — они синхронно выдохнули. Как будто их держали под водой, и только сейчас разрешили всплыть. — Ты придурок, — прошептал Тэхён едва слышно. — Да, — так же тихо ответил Чонгук. — Ты повторяешься. — Нас могли спалить. — Ну не спалили же. — Чонгук чуть подвинулся ближе, утыкаясь носом в затылок. — Не знал, что ты такой трусишка. — Знаешь что? — Тэхён гневно шептал в темный брезент. — Я не хочу лишиться друзей, и их уважения, потому что я гей. И родителям такое рассказывать не хочу. Вообще никому. Ты представляешь, что вообще будет, если нас поймали бы? Это такой позор, Боже — Гей? — переспросил Чонгук. — Чёрт, — Тэхён закрыл глаза. — Это единственное, что ты услышал? — Да. Повисла долгая, тяжёлая тишина. — Мне нравятся и девушки, — тихо сказал Тэхён, почти шепотом, так, чтобы никто, кроме Чонгука, не услышал. — И, как оказалось… чёрт… — он не мог закончить. Язык не поворачивался. — Я? — подсказал Чонгук. — Тебе нравлюсь я. Тэхён промолчал. — Ты мне тоже нравишься, Тэ, — сказал Чонгук так просто, будто признавался в любви к мороженому или хорошей погоде. — Очень. Тэхён сжал зубы. Не ответил. Вместо ответа он развернулся — медленно, осторожно — и сам поцеловал Чонгука. Коротко. Быстро. Почему-то стыдливо. Господи, он совсем ополоумел. Они целовались при спящих друзьях. Боже, он пал так низко, что просто ужас. В какой-то момент они заснули. Тэхён сам не знал как. Просто закрыл глаза — и провалился в темноту, уставший, разбитой, переполненный. Когда он проснулся, в палатке уже никого не было. Солнце светило сквозь тонкую ткань, пахло травой и утренней прохладой. Тэхён лежал, смотрел в потолок и думал о том, что они могли спалиться. Вчера они вели себя совсем не осторожно. Вернее, совсем не осторожно. Идиотски. По-детски. Как два придурка, которым всё равно, кто увидит. Но всё было как прежде. Никто ничего не знал. Никто ни о чём не догадывался. Мир не рухнул. Солнце светило. Птицы пели. Где-то за стенкой палатки ржал Хосок. Всё было как прежде. Кроме них двоих. *** После той ночи — всё изменилось. Не громко, не хлопком двери — а так, как тает лёд на реке: незаметно, но необратимо. В компании всё оставалось по-прежнему. Никто ничего не замечал. Чонгук больше не сидел напротив — он садился рядом. Всегда. Как будто его тянуло магнитом. Их колени касались под столом в летнем кафе, пальцы встречались, когда передавали друг другу банки, плечи прижимались в машине Джина, когда ехали на море. Случайно. Естественно. Так, что никто не задавал вопросов. Тэхён перестал вздрагивать от этих прикосновений. Он просто принимал это — как тепло костра, как шум реки, как что-то неизбежное. Чонгук был рядом всегда. И Тэхён плыл. Он таял. По капле, по миллиметру, по одному украденному взгляду за раз. Он ловил себя на том, что ищет Чонгука глазами. Всегда. Что улыбается его шуткам — тем самым, глупым, которые раньше бесили. Что замечает, как падает свет на его лицо вечером, и думает: «Красивый. Чёрт возьми, какой же красивый». Их поцелуи стали…чёрт. Как вспышка — и снова порознь, делая вид, что ничего не было. Сердца колотились, губы горели, а пальцы дрожали, когда Тэхён надеялся, что никто не заметит припухшие губы. Чонгук целовал его по-разному. Иногда — жадно, набрасываясь, как будто боялся, что Тэхён исчезнет. Сжимал затылок, вжимал в стену, дышал тяжело и сбивчиво, шептал что-то неразборчивое в губы. Иногда — почти болезненно нежно. Проводил большим пальцем по скуле, смотрел долго-долго, а потом наклонялся — медленно, давая Тэхёну время отстраниться. Тот никогда не отстранялся. В середине июля Тэхен совсем потерял всякий стыд, потому что по ночам Чонгук стал пробираться в летнюю кухню. Тэхён открывал окно, и просто лежал на матрасе, смотрел в потолок, слушал, как тихо подкрадываются шаги, как его тело скользит под одеяло — горячее, пахнущее дымом и ночной прохладой. В те ночи они не разговаривали. Слов не было. Только дыхание, только ладони, скользящие по голой коже, только стоны, прикушенные зубами, чтобы не разбудить родных. Страшно было до дрожи. Запретно — до головокружения. В любой момент могла скрипнуть дверь, и тогда все пропало. Но они не могли отказаться. Это был наркотик — тайна, риск, жар чужих рук в темноте. Чонгук приходил, обнимал, утыкался носом в затылок, и Тэхён чувствовал, как колотится чужое сердце — так же громко, как его собственное. Ночи были жаркими. А под утро Чонгук исчезал — так же тихо, как приходил, оставляя после себя сбитое одеяло, тёплое место на матрасе и запах, который Тэхён ловил ещё несколько часов, закрыв глаза. Он знал, что это ненормально. Что они играют с огнём. Что рано или поздно кто-нибудь заметит — слишком долгие взгляды, слишком частые исчезновения, слишком привычные касания. Но останавливаться было поздно. Они зашли слишком далеко. И Тэхён не хотел возвращаться. Лето пахло апельсиновым соком, нагретой землёй и чужим телом под боком. И Тэхён молился — беззвучно, по-детски, — чтобы оно никогда не кончалось. *** Привычный звонок от мамы раздался утром. Она спрашивала о делах, они обменивались новостями, и мама как-то между делом просто сказала, что они заказали ему билет до дома на завтра — ночным рейсом. Честно, Тэхён думал, что у них ещё будет время. Ещё же только середина августа. Так рано. Так несправедливо рано. Весь день он провёл словно в дурмане. В забытьи. Начались сборы домой. А Ким будто замер. Он не мог поверить, что сегодня — последняя ночь. Их с Чонгуком ночь. Сокджин привычно предложил переночевать вместе — их маленькая традиция, но Тэхён отказался. Он не мог упустить эти мгновения наедине. Даже если внутри всё сжималось от страха и горечи. В ту ночь всё было по-другому. Оба уже знали, что эта ночь последняя. И это было так тяжело для обоих — так невысказанно, неподъёмно тяжело. Их близость… пусть они так и не решились на что-то большее, чем петтинг за всё это время. Но всё это было настоящим. Трогательным. Тем, что не проговоришь вслух. Когда рассвет вступил в свои права, а Чонгук ушёл непозволительно поздно — практически на рассвете, — Тэхён наконец дал волю слезам. Не смог сдержать их. Плакал тихо, в подушку, чтобы никто не услышал. А в окно уже лезло серое, холодное утро, которое не обещало ничего хорошего. День пролетел как один длинный, мучительный миг. Короткие сборы — и вот уже ночь, а он стоит у автобуса. Прощание случилось за несколько минут до отправления. Наспех. Урывками. Тёплые объятия Сокджина, хлопки по плечу от деда, короткие наставления от бабушки — «не болей, учись хорошо, звони». Все говорили что-то, все улыбались, все обещали созваниваться. А Тэхён кивал, отвечал, улыбался в ответ — и краем глаза искал одно лицо. Ким боялся, что Чон не придет, хотя зачем ему вообще приходить? Кто они друг другу? Но Чон пришел, держался на расстоянии. Руки в карманах джинсов, плечи напряжены, взгляд — куда угодно, только не на Тэхёна. Делал вид, что разглядывает что-то на телефоне, но экран не горел. Горел только внутри — он сам. Они не обнялись. Не пожали руки. Даже не встали рядом. Просто встретились взглядами один раз — когда Тэхён уже заносил ногу в автобус. Чонгук смотрел тяжело, не мигая, как в тот первый вечер на фабрике — только теперь в его глазах не было ни наглой усмешки, ни вызова. Было что-то другое. То, что Тэхён боялся назвать даже мысленно. Автобус тронулся. Тэхён не обернулся. Сразу. Выдержал три удара сердца. Пять. Семь. А потом голова повернулась сама — рывком, будто кто-то дёрнул за нитку, привязанную к самому нутру. Чонгук стоял на том же месте. Не ушёл. Не двинулся. Руки в карманах — будто он держал сам себя, чтобы не броситься вслед. Плечи — прямая, жёсткая линия, которая вот-вот треснет. Телефон в руке — экран тёмный. Он никогда не горел. Тэхён вдруг понял это с какой-то острой, нелепой ясностью: Чонгук просто сжимал его всё это время. Как будто холодный кусок пластика мог заменить тёплую ладонь. Как будто можно обмануть тело. Фигура становилась всё меньше. Сначала лицо — размытое пятно вместо глаз, губ, той самой наглой улыбки. Потом плечи. Потом руки. Потом ночь заглатывала его целиком, без остатка, будто и не было. Тэхён отвернулся к стеклу. Прижался лбом к холодной глади — так сильно, что заныла переносица. Дыхание вырвалось наружу горячим толчком и осело на стекле мутным пятном. В этом пятне расплылся уличный фонарь — жёлтый, одинокий, никому не нужный. Как он сам сейчас. Телефон он достал не сразу. Сначала просто сидел, вцепившись в чехол в кармане — так, что побелели костяшки. Пальцы затекли, но он не разжимал их. Потом всё же достал. Экран полыхнул в лицо — слишком яркий, слишком белый, чужой. Этот свет не имел ничего общего с луной в окне летней кухни. Палец сам нашёл имя. Замер. Над экраном — его рука. Дрожит. Мелко, гадко, предательски. Тэхён смотрел на это и ненавидел себя. Он смотрел на зелёную кнопку вызова. Одну секунду. Пять. Десять. Целую вечность, которая уместилась в один короткий миг. Убрал телефон. Не бросил, не швырнул — просто убрал, бережно, будто что-то хрупкое. Положил на соседнее сиденье экраном вниз — чтобы не светил дурацким белым светом. Чтобы не напоминал каждую секунду о том, что он мог позвонить. И не позвонил. И уставился в окно. Там, за стеклом, уже ничего не было. Только ночь — густая, тягучая, как патока. Только его собственное лицо — бледное, растекшееся, с дорожками, которые он даже не пытался вытирать. Зачем? Всё равно никто не видит. Автобус шёл ровно. В салоне мерно покачивало — туда-сюда, туда-сюда, как колыбель, из которой не вырастают. Где-то впереди щёлкало радио: голос диктора, обрывок песни, снова голос. Тэхён закрыл глаза. Под веками всё ещё стояла та картинка — Чонгук, тёмный экран, не сделанный шаг. А потом покачивание стало глубже, голоса — дальше, и он провалился куда-то, сам не заметил как. В сон без снов. *** Жизнь потекла в своём русле. Постепенно он начал приходить в себя. Шаг за шагом. День за днём. Иногда казалось, что получается — что он почти забыл, почти отпустил, почти перестал просыпаться по ночам с ощущением чужого дыхания на шее и холодной пустотой рядом. Колледж и новые друзья — весёлые, шумные. Учёба — куча дел, забот, бесконечных дедлайнов. Всё это было настоящим. И совсем другим. Иногда они переписывались. Кто-то из них писал первым — коротко, сухо, ни о чём. «Как дела?» — «Нормально. А у тебя?» — «Тоже». И всё. Тоска съедала изнутри, но слов не находилось. Каждое сообщение выглядело так, будто его писал чужой человек. Без прежней лёгкости. Без тепла. Без той опасной нежности, что была между ними тем летом. Переписка сошла на нет. Сначала редкие сообщения, потом — ничего. Оба молчали. Будто договорились. Будто и не было того лета. Тёплых рук в темноте, поцелуев под луной, ночей на старом матрасе, запаха табака и нагретой земли. Будто всё это ему просто приснилось. А потом жизнь затянула. Как вода затягивает брошенный камень — сначала рябь, потом гладь, потом и не вспомнишь, где упал. В телефоне Тэхёна, в запароленном облаке, всё ещё хранились фотографии. Пара селфи у костра. Одна — в летней кухне, где Чонгук сидит на продавленном диване, смотрит куда-то в сторону, спокойный. И ещё одна. Та, которую он никому бы не показал. Они были вдвоём. Луна в окне. И Чонгук целует его — не для кадра, не позируя. Просто живёт этот момент. А Тэхён тогда, не таясь, не оглядываясь на дверь, потянулся за телефоном. Потому что вокруг никого не было. Только они двое. Только этот поцелуй. Только тишина, нарушаемая цикадами. Те фото были когда-то единственным доказательством, что то лето не приснилось. Что Чонгук был. Что он не выдумал его — целиком, с наглой улыбкой, тёплыми глазами и шёпотом в темноте. Но время шло. И Тэхён… Тэхён просто забыл о них. Не нарочно. Не потому, что они стали не важны. А потому, что жизнь течёт. Она забирает с собой всё — и боль, и отчаяние, и даже те снимки, которые когда-то казались спасательным кругом. Сначала он переставал открывать облако каждую ночь. Потом — каждую неделю. Потом — раз в месяц. А потом наступил день, когда он вообще не вспомнил об их существовании. Фото остались там. В облаке. За паролем, который он помнил всё ещё — где-то глубоко, на уровне мышечной памяти. Но рука больше не тянулась к телефону в тихие часы. Не было нужды. Не было сил. Или не было желания бередить то, что, наконец, перестало болеть. Жизнь потекла дальше. Осень сменилась зимой, зима — весной. А потом весна — ещё одной весной. Тэхён почти не вспоминал Чонгука. Почти. Время лечило, так говорят. Возможно это правда, а возможно Ким просто стал жить дальше.