Счастливые два идиота — я и он

— Блять, ну твою же мать! — в пятый раз, словно молитву, повторил Чонгук и наконец выдохнул — с хрипом, с облегчением, с матом на языке, — втискивая свой внедорожник, в щель между какой-то мыльницей и мусорными баками. Свободное место. Господи, какое счастье. Мало того что он убил полчаса, наматывая круги по Итэвон-ро в поисках парковки, так ещё и опаздывал. Пиздец как опаздывал. Хёджин, его младшая сестра, заранее скинула номер заказа, код и адрес кондитерской, откуда он должен забрать торт на второй день рождения племянника — Иджуна, сына Хёджин и Хосока. В 16:00. Сейчас на часах — без десяти семь. И плевать, что он вылетел с базы сломя голову, едва не забыв форму по дороге. И плевать, что перед самым выходом его перехватил тот, кого он меньше всего хотел видеть. Душнила номер один. Майор Чхве, куратор этих чёртовых тактических учений, которые начнутся через неделю, но почему-то требуют обсуждения прямо сейчас. Чхве распинался. О важности и долге перед сослуживцами. Об ответственности, которая лежит на плечах старшего лейтенанта Чона — тяжёлым, неудобным, давящим грузом. Чонгук кивал, молчал, сжимал ключи от машины и молился, чтобы это закончилось. Послать Чхве он не мог. Тот — его непосредственный начальник. И как итог? Медленно текущий субботний Сеул, где каждый водитель будто сговорился довести его до белого каления. И он, старший лейтенант Чон Чонгук, наконец-то выпрыгивает из машины — едва дождавшись просвета в потоке, едва не зацепив чей-то бампер — и мчится к подозрительно тихому магазинчику. Вывеска «Апельсиновый нектар» светится тускло, приветливо, насмешливо. Чонгук переводит взгляд на дверь. И сердце падает в пятки. Табличка. Белая. С чёрными буквами. «Закрыто». — Бля-я-я-ять, ну нет! — вырвалось у него. Сестра убьёт. Сначала полчаса будет орать, а потом убьёт. Он знатно проебался. И ей, конечно, плевать, что у него служба, ответственность, что ему уже двадцать восемь. Она припомнит всё. Каждый его косяк. И плевать, что она младше на год и что она находится на седьмом месяце беременности. Это день рождения её сына, а он, хороший дядя и ответственный старший брат, обещал забрать торт. Чонгук прислонился лбом к стеклянной двери. За ней — приглушённый свет, но сквозь стекло не видно ни души. Он дёрнул ручку — дверь не поддалась. Обречённо вздохнув, полез за телефоном — торговаться за свою жизнь и, возможно, искать, где можно купить нормальный торт в это время, как краем глаза уловил движение в глубине зала. Свет стал ярче. Из-за тяжёлой двери в задней части магазина вышел мужчина. Высокий. В обтягивающей чёрной водолазке, с белым полотенцем на плече. Чонгук замер, забыв про телефон и одинокие гудки в динамике. Он не мог оторвать взгляд. Этот человек выглядел так, будто его стихия — не десерты, а что-то гораздо более… соблазнительное. Тёмное. Сладкое. Запретное. Взгляд Чонгука скользнул вниз — и залип. Широкие плечи, обтянутые тканью так, что хотелось проверить, правда ли там мышцы или просто удачный крой. Руки — длинные пальцы, расслабленные, уверенные. А потом талия. Узкая. Такая, что можно обхватить ладонями и не отпускать. Чонгук сглотнул. Он поднял взгляд — и пропал. Глаза. Большие, тёмные, бездонные. Цвета растопленного шоколада — но не сладкого, а горького, с терпкой ноткой, от которой захватывает дух. Они смотрели на него без интереса, даже с лёгким раздражением. Мужчина — небрежно, даже лениво — потянулся к прилавку. Пальцы легли на кнопку. Дверь пискнула, щёлкнула и поползла в сторону, впуская холодный уличный воздух и запах бензина. А Чонгук с усилием оторвал взгляд и натянул улыбку — ту самую, наглую, обаятельную, которая всегда работала. Шагнул внутрь. И утонул. Воздух в «Апельсиновом нектаре» был густым, сладким, пьянящим. Он обволакивал с порога, как тёплое одеяло, смешивая ароматы ванили, горького какао и чего-то пряного — словно сам грех плавился здесь в медном сотейнике. Чонгук замер у входа, вдыхая полной грудью. Богатый букет ударил в нос, пробежал дрожью по позвоночнику. Он никогда не любил сладкое. Но этот запах… этот запах обещал что-то, чему нельзя было отказать. Внутри оказалось просторнее, чем казалось с улицы. Вдоль левой стены — длинная стеклянная витрина с десертами: аккуратные ряды эклеров, меренговых пирожных и маленьких шоколадных бомб, похожих на ёлочные игрушки. Подсветка тёплая, медовая — кремы и глазури переливаются янтарём и золотом. В центре зала — три мраморных столика на кованых ножках, с живыми цветами в крошечных вазах. На стене — большая чёрно-белая фотография: старинная пекарня, улыбающийся старик в фартуке, полки с хлебом. Чонгук перевёл взгляд на прилавок. За стеклом — огромные шоколадные трюфели в сахарной пудре, похожие на заснеженные холмы. Макаруны всех цветов: лавандовые, фисташковые, малиновые. Он подошёл к прилавку, чувствуя, как пальцы всё ещё сжимают телефон. — Привет, — голос прозвучал хрипло. — Заказ на имя «Чон». Мужчина за прилавком даже не улыбнулся. Глаза незнакомца — тёмные, глубокие, бездонные — скользнули по Чонгуку без всякого интереса. — Вообще-то мы закрыты, — сказал он. — Неужели вы способны испортить праздник маленькому мальчику? — Чонгук попытался включить своё обаяние на максимум. — Я — нет, — мужчина даже бровью не повёл. — А вот вы — вполне. Не пробовали приехать вовремя? Чонгук открыл рот, чтобы огрызнуться, но не успел — незнакомец развернулся и ушёл в подсобку. Вернулся через минуту с коробкой в руках. На белой поверхности — имя Иджуна, голубые цифры «2», маленькие сахарные звёздочки по краям. Красиво. — Спасибо, — Чонгук выдохнул. — Карта или наличные? — Карта. Он вытащил карту, приложил к терминалу. Пока терминал выплёвывал чек, он смотрел на мужчину напротив, и что-то знакомое проскользнуло в том, как тот морщит нос — недовольно, по-детски. В том, как откидывает выбившуюся прядь. — Тэхён? — спросил Чонгук. Тихо. Не веря себе. Мужчина замер. Рука с полотенцем застыла на полпути. — Мы знакомы? — спросил он. Голос осторожный, чужой. Чонгук улыбнулся. По-старому: нахально и нагло. И глаза напротив расширились. Узнавание пришло рывком — сначала в зрачки, потом в дёрнувшиеся пальцы, потом во всё тело, которое будто вспомнило раньше, чем мозг. — Чонгук, — выдохнул Тэхён. Они стояли и смотрели друг на друга. Одиннадцать лет уместились в одну секунду. В тишине зазвонил телефон. Чонгук едва взглянул на экран — Хосок. — Скажи мне, что ты его забрал, — без приветствия начал друг. Голос напряжённый, за ним — детский смех. — Да, — Чонгук сглотнул. — Он прямо передо мной. — Фух, блин. Твоя сестра грозится придушить тебя. — Пока не за что. Я буду через сорок минут. Максимум час. — Так и быть, прикрою твою задницу. — Хосок скинул. Чонгук убрал телефон. Не глядя, вслепую — потому что смотреть на экран сейчас было невозможно, когда напротив стоял Тэхён. Его первая любовь. Чонгук никогда не произносил эти слова вслух — слишком страшно, слишком пафосно, слишком по-настоящему. Но сейчас, глядя в эти тёмные глаза, он вдруг вспомнил. Свои шестнадцать. Какое же это было дурацкое время. Когда он ещё не знал, как назвать то, что с ним происходит. Когда думал, что это просто одержимость. Просто желание трогать. Просто ревность, от которой скручивало живот. А потом — щелчок. И всё встало на свои места. Он прошёл всё. Все стадии, которые психиатры прописывают в учебниках. Отрицание: «да нет, я не такой». Гнев: «почему, блять, именно он? почему именно я?». Торг: «если я перестану о нём думать, то всё пройдёт». Депрессия — чёрная, вязкая, когда не хочется вставать с кровати, потому что его всё равно там нет. И принятие — «я не могу без него дышать». А потом было лето. Одно лето, которое пахло солнцем, дешёвой романтикой и Тэхёном. А потом — ничего. Тишина. Как будто плёнку обрезали. Чонгук тогда сбежал, буквально. В армию. Сразу после, забив на колледж, в который поступил. Потому что оставаться в Тонмёне было равносильно смерти. Каждый угол кричал его именем — голосом Тэхёна. Каждый переулок помнил их шаги. Он любил Тэхёна. Долго. Сильно. До чёрной тоски по ночам, когда казарма засыпала, а он смотрел в потолок и прокручивал их время вместе — снова и снова. Любил так, что после — ничего. Пустота. Никого. Очень долго никого. Как первый удар током: после него уже не чувствуешь мелкие разряды. — Столько лет прошло, — шепчет Тэхён, и голос у него тихий. Стоит, смотрит. В глазах — растерянность. И что-то ещё, глубоко на дне, что Чонгук не решается назвать. — Ты изменился. — Ты тоже… — Чонгук усмехается — кривовато, по-старому, той самой усмешкой, которую Тэхён наверняка помнит. — Стал ещё красивее. Чёрт. Он всё так же не мог держать язык за зубами, когда дело касалось Тэхёна. Слова вылетали сами, без фильтра, без тормозов, как одиннадцать лет назад. И плевать, что это неловко. Плевать, что они почти незнакомцы сейчас. Это было правдой. Тэхён моргает. Опускает ресницы — длинные, пушистые, и, чёрт возьми, отводит взгляд в сторону, а потом снова возвращает. Решается. — Ты тоже. Форма… тебе очень идёт. Чонгук машинально окидывает себя взглядом — будто впервые видит эту зелёную ткань, погоны, пряжку ремня. И правда, форма сидит хорошо. Но сейчас он чувствует себя не старшим лейтенантом. А шестнадцатилетним пацаном, который получил комплимент от того, чьё мнение — единственное, что имеет значение. — Я после школы сразу ушёл в армию, — говорит он, и голос звучит ровнее, чем он ожидал. — Да так и остался. Больше ничего не умею. Стрелять, маршировать и подчиняться приказам. — Я знаю про армию, — Тэхён кивает, и в его голосе нет жалости — только тихое, спокойное принятие. — Джин как-то говорил. Пауза. Тэхён мнётся, трёт затылок — жест, который Чонгук помнил до боли. — А я вот… с другом открыл кондитерскую. Хотя я закончил факультет иностранных языков, — он усмехается. Чонгук улыбается, и они замолкают. Снова. Тишина повисает в воздухе — плотная, но не тяжёлая. Скорее, как одеяло, в которое хочется закутаться. О чём говорить после стольких лет? После всего, что было и чего не было? Вопросы роятся в голове — сотни, тысячи, — но ни один не срывается с языка. Слишком громкие. Слишком личные. Тэхён смотрит на коробку с тортом. Переводит взгляд на Чонгука. И спрашивает мягко: — Для сына? У Чонгука внутри что-то ёкает. Не больно, нет. Как-то щекотно, что ли. Тэхён думает, что у него есть сын. И это… странно. — Эм, нет, — он почему-то спешит оправдаться, слова летят быстрее мыслей. — Нет-нет, это для племянника. Сына моей младшей сестры, Хёджин… и Хосока. Представляешь? У них сын, Иджун. Тэхён смотрит на него. Молчит секунду. А потом улыбается. И эта улыбка — тёплая, мягкая, с намёком на что-то давнее, почти забытое — бьёт Чонгука прямо под дых. Так же больно и сладко, как одиннадцать лет назад. Те же губы изгибаются. Те же ямочки на щеках. Боже, как же он скучал по этой улыбке — даже не зная, что скучал. Чонгук не хочет уходить. Ноги словно вросли в пол, руки не разжимаются. Но торт сам себя не увезёт. А Хёджин, если он опоздает ещё и с доставкой, прибьёт его голыми руками. — Слушай… — Чонгук делает вдох, собирая себя в кучу. — Не хочешь поехать к Хосоку? Там все наши будут. — Что? — Тэхён выдыхает почти испуганно. — Нет. Боже, нет, я… — Да ладно тебе, — Чонгук улыбается, чувствуя, как к нему возвращается его наглая уверенность. — Хосок, Ыну, Юнги с парнем. — Юнги с парнем? — Тэхён оживляется, ресницы взлетают. — Ага, представляешь? — Честно, вообще нет. — Поехали — всё сам увидишь. — Чонгук делает шаг вперёд. — Познакомишься с моим племянником. Он, кстати, отличный парень. Правда, больше похож на пьяного друга, за которым нужен глаз да глаз и который вечно готов вытворить какую-нибудь дичь. Тэхён фыркает. Почти смеётся. И это звучит для Чонгука как музыка. — Я не думаю, что это будет удобно, — говорит Ким, но в голосе уже нет уверенности. — Ох, да ладно. — Чонгук отмахивается, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. — Соглашайся, Тэхён. Тэхён сомневается. Это видно по тому, как он кусает губу. Как переминается с ноги на ногу. Как прячет глаза — и снова поднимает. — Ладно, — наконец выдыхает он. — Но торт — подарок от меня. — Ни в коем случае, — Чонгук качает головой. — Я не могу без подарка, — перебивает Тэхён. И в его голосе — сталь. Та самая, которую Чонгук помнил: если Ким что-то решил, переубедить его невозможно. — Предлагаю компромисс, — выдыхает Чон. — Магазин игрушек. Ким всё ещё сомневается, и тогда Чонгук делает то, что умеет лучше всего: идёт в наглую. Он достаёт телефон, набирает Хосока, не спрашивая разрешения, и ставит на громкую связь. Динамик взрывается голосом друга: — Чон! Если ты скажешь, что всё же проебал торт! Ты не жилец. — Хосок, с тортом нормально всё, — Чонгук бросает быстрый взгляд на Тэхёна. Тот замирает, как кролик перед удавом. — Я встретил Ким Тэхёна, брата Сокджина. — ТЭХЁНА?! — орёт Хосок так, что динамик хрипит. — Того самого?! Ким?! Где?! Вы где?! — У него в кондитерской. И он не хочет ехать к нам. В трубке — секундная тишина. А потом Хосок выдаёт: — Тэхён, ты с дуба рухнул?! Я тебя миллион лет не видел! Живо сюда! Я сказал! И тебя, Чон, без него не пущу! Понял? Давайте, шевелите булками. Время торта! Тэхён прикрывает рот ладонью. Глаза у него смеются — даже сквозь попытку сохранить серьёзное лицо. — Ладно, — выдыхает он. И в этом «ладно» — согласие. И возможно, что-то ещё. Чонгук сидел за рулём, чувствуя, как пальцы сами сжимают руль чуть сильнее, чем нужно, и украдкой бросал взгляды на пассажирское сиденье. Тэхён. Тэхён сидел рядом. Держал на коленях белую коробку с тортом — бережно, почти не дыша, будто это не десерт, а хрустальная ваза. Разговор тёк плавно, без запинок, без тех неловких пауз, которые Чонгук так боялся. Они говорили о погоде — совсем недавно ливни заливали пол-Сеула, о пробках — куда без них в субботу, о том, как сложно найти нормальное место для парковки в Итэвоне. Обычные слова. Пустые, казалось бы. Но от них внутри разливалось что-то тёплое, расслабляющее. Спокойно. Без той липкой, жадной одержимости, которая душила его в семнадцать. Странная. Нелепая. И правильная. Они выбрали подарок быстро — Чонгук оказался прав, игрушечный магазин — отличная идея. Тэхён полчаса ходил между рядами, хмурил брови, крутил в руках то плюшевого динозавра, то музыкальную карусель. Чонгук стоял в стороне, прислонившись плечом к стеллажу, и смотрел. Тэхён выбирал подарок с такой серьёзностью, будто от этого зависела судьба мира. И Чонгук вдруг понял: он никуда не спешит. Он готов стоять здесь вечность, просто смотреть на этого человека и слушать, как он что-то бормочет. У Хосока их встретили шумом, объятиями и запахом жареного мяса. Было тепло. По-настоящему. Тэхён, поддавшись уговорам старых друзей, позвонил Джину по фейстайму. Экран телефона ожил, и на нём появилось лицо — то самое, с ямочками на щеках и вечной полуулыбкой. Джин махал рукой из своей кухни в Осаке — там было утро, он пил кофе в халате и выглядел так, будто только что проснулся. Но разговор был весёлым и трогательным, наполненный общими воспоминаниями. Весь вечер Чонгук ловил на себе взгляд Тэхёна. Короткий. Быстрый. Оценивающий. И сам Чонгук грешил этим же. Он смотрел и смотрел на человека, который изменил его жизнь. Буквально. Не фигурально. Если бы не то лето, не тот август, не Тэхён, он был бы другим. Остался бы в колледже. Сидел бы сейчас в офисе. Никогда не надел бы погоны. Может быть, даже женился бы. На ком-то. На ком угодно. Но он смотрел на Тэхёна — на то, как тот улыбается Юнги, как поправляет волосы, как смеётся над шуткой Ыну, — и внутри всё сжималось. Он любил его. Чонгук смотрел и жалел лишь об одном: что тогда, в то лето, не признался. Не сказал вслух. Не прошептал в темноте, когда они лежали на старом матрасе, слушая, как дождь барабанит по жести. Оставил всё незавершённым. Недосказанным. Как книгу, у которой вырвали последние страницы. Тэхён тоже его любил. Чонгук был в этом уверен тогда — и не сомневался сейчас. Это было видно по всему: как Тэхён тянулся к нему — даже когда отталкивал. Как сопротивлялся сначала, огрызался, отводил взгляд, делал вид, что всё это глупости и ничего не происходит. Как не понимал — что с ним, что с ними, что с этим странным, новым, пугающим чувством, которое не влезало ни в какие рамки. А потом — понял. Господи. Как же сладко им было вместе. Как неправильно и правильно одновременно. Как жадно они впивались друг в друга в темноте, как дрожали пальцы, как сбивалось дыхание. И как несправедливо, что это всё продлилось так мало. Одно лето. Чуть больше двух месяцев. Семьдесят два дня, если считать точно. Чонгук считал. Долго, после, по ночам, когда не мог заснуть в казарме. Чонгук смотрел на Тэхёна — на его профиль — и воспоминания сами собой окутывали его. Как они впервые стали близки. Как жадно целовались. Как он изводил Тэхёна своей похотью — приставал, трогал, дразнил, не давал прохода. Сначала Ким отталкивал, говорил «отвали». А потом — сам тянулся. Сам искал его руки в темноте. Сам прижимался ближе, когда никто не видел. Каким же придурком он иногда был. Боже. Сколько раз он мог сказать «я тебя люблю» — и не сказал. Сейчас, глядя на Тэхёна в гостиной Хосока, окружённого друзьями, и чувствовал только одно: он не упустит его снова. Он смотрел на Кима — тот смеялся над чем-то с Хосоком, запрокинув голову, обнажая шею — длинную, белую, с тонкой линией кадыка, по которой Чонгук так любил выцеловывать. Блять. Кто-то все эти одиннадцать лет касался его. Чужие руки. На талии, на спине, в волосах. Кто-то целовал эти губы — те самые, которые Чонгук помнил на вкус до сих пор, спустя годы. Кто-то был с ним ночами. Слышал его стоны. Видел его уставшим, злым, сонным, счастливым. Чёрт. Может, и сейчас Тэхён не свободен? Мысль ударила под дых так внезапно, что Чонгук даже дыхание затаил. А что, если? Вдруг у него есть кто-то? Парень или девушка. Или даже кольцо на пальце — Чонгук машинально скользнул взглядом по рукам Тэхёна. Пусто. Голые пальцы, только часы на запястье, кожаный ремешок потёртый, старый. Это ничего не значит. Но Чонгук уже завёлся. Он ушёл на кухню. Передохнуть, просто остыть. И даже не удивился, когда Юнги подошёл к нему и остановился рядом, сунул руки в карманы своей бесформенной толстовки. Не выдержал. Не смог остаться в стороне. Потому что видел всё — каждое движение, каждый взгляд, каждое напряжение в плечах друга. А Чонгук всегда был с ним близок. Ближе, чем с кем-либо в этой компании. Не потому, что они были похожи — скорее наоборот, Юнги всегда был холоднее, циничнее, старше по ощущению. Но именно ему Чонгук доверял, как и Мин - ему, который как-то буднично, в перерыве между стравливанием пенки с латте и жалобой на монтажёров сказал, что за ним начал ухаживать парень. Ким Намджун. Сказать, что он охренел — ничего не сказать. Потому что Юнги всегда был… непредсказуемым. В хорошем смысле. Ему было всё равно на гендер — он спал и с девушками, и с парнями, когда хотел, когда было настроение, когда звёзды сходились. Но у него был типаж. Чонгук знал. Худые, высокие, с острыми скулами. Музыканты или люди искусства. А тут Ким Намджун. Пятое место в списке Forbes Южной Кореи, мать его. Своя компания, охрана, костюмы на заказ и взгляд человека, который привык, что весь мир говорит ему «да». Широкоплечий. Умный. С ямочками на щеках, которые совершенно не вязались с его статусом. И абсолютно, катастрофически не в его вкусе. Но вот — на тебе. Чонгук слушал, как Юнги рассказывал — скупо, с напускным равнодушием, но внутри каждого слова чувствовалась теплота. Они вместе уже год. Три месяца из которых — живут вместе. В одной квартире. Делят зубные щётки и спорят из-за того, кто должен мыть посуду. И иногда Джун заговаривает о покупке собственной квартиры. Их квартиры. Общей. И Мин вроде как не орёт. Не психует. Не сбегает в закат, как делал всегда. Не отгораживается от этих слов бетонной стеной с колючей проволокой. Хотя раньше, услышав что-то подобное, он бы вскочил и ушёл, хлопнув дверью. Потому что с Джуном — целая история. Юнги долгое время, ещё до встречи с Намджуном, работал в центре помощи детям с ограниченными возможностями здоровья. Вёл там занятия по игре на гитаре. Не ради денег — их там почти не было. Ради того, чтобы видеть, как у пацана с ДЦП получается взять первый аккорд, и как его лицо освещается улыбкой. Это была его тихая, личная благотворительность, о которой почти никто не знал. Основная же его работа была на телевидении. Он снимал клипы, музыкальные шоу, выстраивал кадры, спорил с продюсерами до хрипоты, курил на балконе в перерывах и материл всё на свете. Творческая, нервная, до бешенства любимая работа. А Ким Намджун — пришёл в тот центр как благотворитель. Большой начальник из большой семьи, который решил улучшить карму раздачей денег. Пришёл — да так и остался. Потому что увидел Мина. Как он сидел на полу, скрестив ноги, и терпеливо, в сотый раз, показывал одному мальчику, куда ставить пальцы. Как не срывался, не повышал голос и снова объяснял. Как дети к нему тянулись — не боялись, не стеснялись. Намджун пропал. Год он добивался его. Красиво. Дорого. Цветы, ужины, билеты на концерты. Но с Юнги это не работало. Он возвращал цветы обратно (однажды отправил курьером с запиской «заебал»). На ужины не приходил. Билеты возвращал. Потому что ему было плевать на статус, на деньги, на красивые жесты. Все эти маркеры ухаживаний — рестораны, подарки, правильные слова — скользили по нему как вода по стеклу. Не проникали. И тогда Ким сделал единственное, что сработало. Он пришёл на занятие Мина как ученик. Сел на пол, взял в руки гитару, которую в последний раз трогал в школьном оркестре, и Намджун приходил снова. И снова. И снова. Ставил пальцы неправильно, злился, сжимал гриф, но не бросал. А потом, через месяц, остался помогать. Протирать инструменты, рассаживать детей, успокаивать самых буйных. Шаг за шагом. Аккорд за аккордом. День за днём. Крепость Мин Юнги пала. Не от цветов и денег. От упрямства. От терпения. От того, как Намджун смотрел на него — словами не передать. Чонгук был рад за друга. Правда. Чисто, без капли зависти. — Ты как? — спросил Юнги, глядя не на Чонгука, а куда-то в стену за его плечом. — Нормально, — ответил Чонгук. Автоматически. Потому что так отвечают на этот вопрос, даже если внутри всё кипит. — Я про Кима. Чонгук дёрнул плечом. Отвернулся к окну. — А что Ким? Юнги повернулся к нему всем корпусом. Взгляд — тяжёлый, от которого не спрятаться. — Чон, не беси меня. — Голос тихий, но в нём сталь. — Даже Джун видит, как ты на него смотришь. Чонгук усмехнулся. Криво. Защитно. — Странно. Обычно Джун видит только тебя. — В этом-то и проблема, — Юнги не повёлся. Не отвлёкся. — ВСЕ видят. Кроме Тэхёна, наверное. Пауза. Чонгук молчит. В груди — колокол. — Потому что он смотрит точно так же на тебя, — добивает Юнги. Спокойно. Как констатирует факт: небо голубое, трава зелёная, Ким Тэхён смотрит на Чон Чонгука как дикий койот на динамитную шашку. — Не говори ерунду, — огрызается Чонгук. Но голос не слушается. Дрожит. — И не собирался. — Юнги вздыхает, трёт переносицу. Устал. Не от него, от всей этой ситуации. — Просто хотел сказать: путь вроде как свободен. Чонгук закрывает глаза на секунду. Открывает. — Мне не может так повезти. Ещё раз. — Ну, нет так нет. — Юнги пожимает плечами. Взгляд — с намёком. С вызовом. — Упусти его ещё раз. Это уже удар ниже пояса. Чонгук чувствует, как внутри всё закипает — злость, стыд, отчаяние. Он резко поворачивается к другу. — Юн, ты вообще-то помогать пришёл? Или как? — Да. — Мин даже не моргает. — Иди и позови его на свидание. — Легко сказать. — Ну или в лав-отель. — В голосе Юнги проскальзывает усмешка. Едва заметная. — Завали! — Чонгук чувствует, как краснеют уши. — Это по твоей части. — Ну сработало же, — напоминает Юнги. И Чонгуку нечем крыть. Потому что да. Сработало. — Это у вас всё через жопу, — бурчит он, отводя взгляд. — Завидуй молча. — Юнги толкает его плечом. Легко. Почти по-братски. — Я тебе помочь пытаюсь. Варианты накидываю. Хотя тут даже для тебя просто. Словами через рот. — Твоя мудрость зашкаливает. — Ага. — Юнги кивает, поправляет чёлку. — Гордись таким другом, как я. — Всегда, — отвечает Чонгук, и в этом слове — правда. И признательность. И усталость. — Иди уже, — Юнги легонько пихает его в направлении гостиной. Чонгук пошёл. Сделал несколько шагов к комнате, где смеялись остальные. Остановился у косяка. Посмотрел на Тэхёна — тот сидел на диване, разговаривал с Хосоком, улыбался. Чонгук открыл рот. Закрыл. И ничего не сказал. Когда гости начали расходиться, Чонгук — как галантный кавалер, которым он никогда не был, — подвёз Тэхёна домой. Дорога пролетела непозволительно быстро. Пробки рассосались. Светофоры горели зелёным. Ни одной аварии, ни одного тормознутого водителя. Сеул словно сжалился над ним — или, наоборот, издевался, заставляя эти минуты нестись со скоростью звука. Чонгук хотел бы ехать медленнее. Объехать полгорода. Застрять в пробке на час. Но нет. Навигатор выдал «Вы прибыли в пункт назначения», и Чонгук ненавидел этот бездушный голос больше всего на свете. Он заглушил двигатель. Выдохнул. Повернул голову. Тэхён смотрел в лобовое стекло, на подъезд, на тусклый свет в окнах. А потом вышел первым. Чон — следом. Они остановились в тени козырька — там, где свет фонарей не добивал, оставляя их в полумраке. Интимном. Опасном. Молчали. Слышно было только дыхание и где-то далеко — сигнализация, смех прохожих, гул большого города. Но здесь, в этом крошечном карманчике тишины, существовали только они. — Я всё ещё не могу поверить, — наконец выдохнул Тэхён. Голос тихий, чуть хриплый, будто он боялся спугнуть эти секунды. — Что мы встретились. Что ты… что ты давно живёшь в Сеуле. И мы ни разу не столкнулись. — Я тоже, — ответил Чонгук. И это было правдой. — Я сегодня… отлично провёл время. — Тэхён запнулся, будто подбирал слова. — Было здорово увидеть парней. Он не договорил. Чонгук знал — потому что сам не договаривал. Было здорово увидеть тебя. Тебя. Только тебя. Тэхён стоял перед ним — другой и такой же, что сводило с ума. Тёмные волосы, мягкие, чуть вьющиеся на концах. Плечи стали шире — не чудовищно, как у Чона, но заметно, по-взрослому. Подкачанный. Возмужавший. Но губы — те же. И нос, который смешно морщился, когда он думал. И глаза — тёплые, глубокие, как кора старого дерева после дождя. И от этой красоты — невероятной, почти неправильной — у него внутри всё сжималось. Чонгук шагнул ближе. — Я весь вечер хотел позвать тебя на свидание, — сказал Чонгук. — Завтра. — Ты изменился, — тихо сказал Тэхён. — Раньше Чон Чонгук не страдал таким недугом, как стеснительность. Чонгук усмехнулся. Коротко. — Люди меняются. — Не ты, — прошептал Ким. Чонгук не мог бы сказать, что случилось в следующую секунду. Даже если бы его пытали. Они стояли друг напротив друга, разделённые слоями воздуха, считаными сантиметрами, которые почему-то стали непроходимой пропастью. А потом — Чонгук уже целовал его. Не подходил, не спрашивал, не готовился. Просто шагнул в ту пропасть и полетел. Крепко. Жадно. Руки сами нашли талию — узкую, твёрдую, живую. Пальцы вжались в бока, притягивая ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. И Тэхён — боже, Тэхён — не оттолкнул. Наоборот. Он выдохнул прямо в губы — горячо, прерывисто, — и его руки взлетели к лицу Чонгука, пальцы запутались в волосах на затылке, сжались в кулаки. Поцелуй получился не нежным. Он был голодным. Как будто каждый хотел выпить другого до дна, насытиться, наверстать упущенные годы за одну минуту. Тэхён застонал. Чонгук почувствовал этот стон — вибрацией, током, ударом под дых, от которого колени стали ватными. И зарычал в ответ, вжимая его спиной в дверь подъезда, вдавливая всем телом, чтобы между ними не осталось ни миллиметра. Они целовались как одержимые. Тэхён кусал его за губу — сильно, до металлического привкуса крови — и тут же зализывал, проталкивая язык глубже. А Чонгук вцепился в его бёдра, сжимая, тиская, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как тело Тэхёна отвечает, прижимается, требует. Чонгук оторвался первым. Тяжело дыша. Лбом упёрся в лоб Тэхёна. — Я очень хочу позвать тебя к себе, — прошептал Ким. — Я тоже, — выдохнул Чонгук, и его дыхание обжигало губы. — Но мы подождём, хорошо? — Он коснулся пальцами щеки Кима — легко, почти невесомо. — Я хочу сделать всё правильно на этот раз. — Неужели ты и вправду изменился? — усмехнулся Ким. — Где тот самоуверенный придурок, который изводил меня? — Он всё ещё здесь, — Чонгук поймал его пальцы, сжал в своей ладони. — Просто… блять, я боюсь всё испортить. Не знаю. — Я тоже. Они смотрели друг на друга. В полумраке, под тусклым светом одинокого фонаря. — Завтра в одиннадцать, — сказал Тэхён. — На этом же месте. И не опаздывай, Чонгук. — Буду ждать в 10:50, — Чонгук не узнавал свой голос — в нём появилось что-то мягкое, почти нежное. — Я запомнил. Чонгук протянул ему телефон: — Дай свой номер. Тэхён вбил цифры. Нажал на зелёную кнопку вызова — не глядя, на автомате, как будто боялся, что если отвлечётся, то Чонгук исчезнет. В кармане у Чона завибрировал телефон. Он даже не достал его. Просто улыбнулся. — Спокойной ночи, Чонгуки. — Спокойной ночи, Тэтэ. Тэхён развернулся и ушёл в подъезд. Не обернулся. Чонгук стоял и смотрел, как за ним закрывается дверь, а потом он сел в машину, положил руки на руль и просто выдохнул.