Счастливые два идиота — я и он

Утром в воскресенье Тэхён проснулся затемно — и понял, что не спал вовсе. Всю ночь он ворочался, перебирал в голове одно и то же, прокручивал, отматывал назад, снова включал. И к рассвету решил. Никакого свидания не будет. Точнее, будет. Но не в кафе, не в парке, не за дурацкими разговорами. В его квартире. В его спальне. Они ждали одиннадцать лет — хватит уже. Тэхён, чёрт возьми, хочет тоже. По-настоящему. По-взрослому. Когда телефон завибрировал сообщением от Чона — «я внизу», — Тэхён не стал тянуть. Написал коротко: «Поднимайся», скинул код от домофона и входной двери. Сердце колотилось о рёбра, как бешеное. Он стоял в прихожей босиком, в домашних штанах и с голым торсом. Просто ждал. Слушал шаги на лестничной клетке. Щелчок замка. Скрип двери. Чонгук вошёл — и в ту же секунду Тэхён вцепился ему в воротник, притянул к себе, вжал спиной в закрывшуюся дверь. Без слов. Без приветствий. Без этой дурацкой вежливости, которая вообще ни к чему, когда между ними столько лет и столько всего. Чонгук не сопротивлялся. Наоборот — руки сами легли на талию, сжали, прижимая ближе. Он выдохнул прямо в губы, хрипло, жадно. И поцеловал в ответ. Тэхён застонал ему в рот — и больше они не говорили. Дыхание вырывалось из лёгких, и Чонгук просунул своё колено ему между ног, заставляя их раздвинуться. Голова шла кругом — не плавно, а рывками, как будто мир вокруг сбился с настройки. Дрожь расползалась от позвоночника к лопаткам, спускалась ниже, по животу, и заканчивалась там, где уже всё давно отреагировало на происходящее. Неужели можно так возбудиться от простого поцелуя? Это даже не был полноценный поцелуй — так, набросок, первые аккорды. А тело уже горело. Чёрт. Зубы Чонгука кусали до лёгкой, пьянящей боли. Покалывания взрывались на коже там, где секунду назад держали его. Оставались следы. Обещания. — Тэ… Малыш… — прошептал Чонгук прямо ему в губы, и этот рык вибрировал на коже, проникал под неё, оседал где-то в основании черепа. Пальцы Чонгука впились в его плечи — крепко, почти больно, не давая ни двинуться, ни вздохнуть лишний раз. — Тэхён, блять… — мужчина прорычал его и укусил — за челюсть, за горло, за кадык, заставляя Тэхёна выгибаться навстречу и стонать от каждого укуса. Почему ему так нравилось, когда Чонгук груб? Почему его тело отвечало на эту грубость так? Член стал твёрдым как камень, а в голове — полный, беспросветный бред. Лёгкие наполнились его запахом — мятой, свежестью, чем-то ещё, неуловимым. Только он так пах. Только Чонгук. Никто никогда не был настолько одержим им. И Тэхён вдруг понял, что сам — такой же. Он хотел его. Чёртовски хотел. Так сильно, что становилось больно. Не физически — нет. Там, внутри, где слова не живут. Поэтому он поднял голову и захватил губы Чонгука в жарком, почти злом поцелуе. Без нежности. Жёстко и властно, их языки сталкивались, сплетались, боролись. Пальцы впились в чужую челюсть, фиксируя голову, заставляя Чона принимать этот поцелуй так же покорно, как он сам принимал его минуту назад. Он вырвал руку из хватки Чонгука — та ослабла, всего на секунду, но этого хватило, — и запустил пальцы в его волосы. Сжал. Дёрнул. Чонгук оторвался от его губ с глухим, звериным рыком — и Тэхён протестующе застонал, не желая отпускать, не желая терять этот вкус, это тепло, эту потерю контроля. Пальцы его вцепились в чужие волосы, сжались в кулак, не давая отстраниться даже на сантиметр. — Трахни меня, Чонгук-ки, — выдохнул он в его губы. — В спальню, Ким, — прорычал Чон — глухо, с хрипотцой, почти угрожающе. — Быстро. Он потянул Тэхёна за руку, но не успели они сделать и двух шагов, как их рты снова встретились — жёстко, жадно, будто воздуха не хватало и поцелуй был единственным способом дышать. Они спотыкались о мебель, задевали углы, сшибали со стола какую-то безделушку, прерывая поцелуй только на секунду — чтобы стянуть чонову футболку, чтобы расстегнуть пуговицу, чтобы избавиться от ткани, которая мешала, душила, бесила. К тому времени как они ввалились в спальню, на них не осталось ничего. Тэхён хотел замереть. Рассмотреть. Впитать глазами каждый миллиметр татуированной кожи — чёрно-серые узоры, обтекающие бицепс, переходящие на грудь, теряющиеся на спине. Цветы, геометрия, сплошные линии. Всё это было новым, чужим, невероятным. Но Чонгук не дал ему даже секунды на изучение. Он прижался грудью к его груди — кожа к коже, горячо, влажно, — и подался бёдрами вперёд, медленно, почти лениво потираясь своим членом о его. Тэхён застонал ему прямо в рот — протяжно, бесстыдно, не в силах сдержаться. Звук оборвался, когда Чонгук толкнул его на кровать, навалился сверху, заставляя прогибаться, сдаваться. Он целовал его в горло — глубоко, с напором. В ключицы — оставляя влажные дорожки. В грудь — задерживаясь там, где сердце колотилось так сильно, что, казалось, это можно было увидеть. А потом прикусил сосок — резко, ощутимо, и Тэхён выгнулся дугой, не сдерживая стона. — Бля… — вырвалось у него, сбито, хрипло. — Красивый, как же ты, Тэ, — выдохнул Чонгук ему в кожу, и этот хриплый, почти благоговейный шёпот разбил что-то внутри Тэхёна. Не больно. А правильно. Чонгук переключил внимание на другой сосок — посасывая, покусывая, дразня, оставляя следы, которые будут гореть ещё долго. Тэхён не мог сосредоточиться на этом — его мозг словно отключился, оставив только тело. Только ощущения. — Чон… — прохрипел Тэхён, запрокидывая голову, выгибаясь на подушках, и потянул его за волосы вниз, к себе, к губам, к чему угодно, лишь бы не отпускал. — Просто… блять… трахни меня уже. Сердце колотилось где-то в горле — или уже в зубах, Тэхён не мог разобрать. Чонгук одарил его своей сексуальной, наглой ухмылкой, от которой внутри всё переворачивалось и в этот момент Чонгук выглядел именно так — голодным. До дрожи. До безумия. Трение их членов становилось всё интенсивнее, мокрое, скользкое, почти неприличное. Тэхён уже думал, что они кончат вот так, просто от трения и этой бешеной близости. Но в последний момент Чонгук отстранился — резко, с глухим рыком, — встал с кровати и потянулся к брошенным на пол брюкам. Тэхён видел, как напряглись мышцы его спины, как татуировки перетекали с лопаток на поясницу, как он вытащил из кармана маленькие пакетики. Смазка. Презерватив. Чонгук вернулся к нему, сел на корточки между раздвинутых коленей — властно, неторопливо, будто всё время мира было в его распоряжении. Тэхён замер в ожидании. — Согни колени, — приказал Чонгук, и голос его был низким, хриплым, не терпящим возражений. Тэхён подчинился — и тут же почувствовал, как холодная смазка скользнула по горячей коже, как палец Чонгука медленно, дразняще обвёл его анус, не проникая, просто надавливая, исследуя, дразня. Дыхание Тэхёна сбилось, член дёрнулся, стал ещё твёрже, почти болезненно. Чонгук надавил сильнее — и палец скользнул внутрь. Тэхён не сдержал стона. Бесстыдного, громкого, вырвавшегося откуда-то из глубины. Напряжённые глаза Чонгука не отрывались от его глаз — ни на секунду. Он добавил второй палец, растягивая, и Тэхёну казалось, что этот взгляд сводит его с ума быстрее, чем любые прикосновения. — Вот так, — Чонгук говорил тихо, почти убаюкивающе, но пальцы его двигались уверенно, безжалостно. — Ты так хорошо принимаешь. Мои пальцы, малыш. Выдох Тэхёна превратился в длинный, прерывистый вдох, и он сам прижался к нему задницей, подстраиваясь под движения, требуя большего. — Мне нужны твои руки, — Чонгук бросил смазку рядом с его бедром. — Сделай мой член скользким. Я хочу, чтобы ты его чувствовал. Каждый миллиметр. Тэхён дрожащими пальцами выдавил смазку на ладонь, наклонился — и скользнул по длине Чонгука. Горячо. Твёрдо. А потом его пальцы наткнулись на металл. Пирсинг. Маленький серебристый блеск на головке переливался — холодный, опасный, невероятно притягательный. Тэхён провёл большим пальцем по металлу, чувствуя, как тот скользит по влажной коже — скользко, горячо, живо. Чувствуя, как Чонгук вздрагивает, как мышцы его живота напрягаются, как из груди вырывается приглушённый, едва сдерживаемый стон. — Охереть, — выдохнул он, не в силах оторвать взгляд. Пульсация чужого члена отдавалась в ладонь. — Нравится? — усмехнулся Чонгук. В голосе — наглая, самоуверенная хрипотца, от которой у Тэхёна внутри всё переворачивалось. Вместо ответа Тэхён наклонился и взял головку в рот. Медленно. Со вкусом. А потом аккуратно дёрнул зубами за пирсинг — потянул, чуть сильнее, чем следовало бы, чувствуя, как металл давит на язык, как Чонгук вздрагивает всем телом. Рык удовольствия, вырвавшийся из груди Чонгука, разнёсся по всей спальне — низкий, вибрирующий, почти животный. — М-м, блять… детка… — его пальцы вцепились в волосы Тэхёна, но не отталкивали, а, наоборот, прижимали ближе. Тэхён с хлопком выпустил головку, оставляя на ней влажный блеск, и продолжил смазывать член от основания до кончика — не спеша, почти медитативно, не сводя глаз с пирсинга. Металл поблёскивал, дразнил, обещал. Внутри у Тэхёна уже всё горело от предвкушения — предвкушения того, как этот кусок серебра будет царапать его изнутри. — Мне нравится, как ты, блять, трогаешь меня, — голос Чонгука был низким, сорванным, потому что его пальцы снова скользнули внутрь Тэхёна, добавляя третий, растягивая, подготавливая. — Как ты принимаешь мои пальцы в свою задницу. Рука Тэхёна замерла на чужом члене, и он со стоном откинул голову назад — на подушку, на спутанные простыни, куда угодно, лишь бы не потерять сознание от переизбытка ощущений. — Ах… блять… это слишком… Чон, блять… — Не отвлекайся, Тэ, — Чонгук усмехнулся, и эта усмешка чувствовалась даже в его пальцах, которые двигались внутри Тэхёна с уверенностью, от которой хотелось выть. — Если ты едва можешь принять мои пальцы, то как же справишься с моим членом в этой тугой попке? — Он наклонился ближе, почти коснулся губами уха. Тэхён сжал его член, дроча быстрее, почти грубо, извиваясь на его пальцах, подстраиваясь под каждый толчок. — Вставь в меня свой член, — потребовал он. — Я хочу, чтобы ты был во мне. Весь. Чонгук прижался губами к его губам — жёстко, быстро, почти агрессивно, — одновременно вытаскивая пальцы. Тэхён заскулил от пустоты, но Чон накрыл его руку своей и заставил направить член к дырочке. Пирсинг коснулся входа — холодный, скользкий, дразнящий. Замер на секунду. А потом Чонгук медленно, с явным удовольствием от процесса, начал входить. — Ох-х… — Тэхён простонал ему прямо в губы, чувствуя, как металл царапает нежную кожу у входа.— Давай же, — выдохнул Тэхён, нетерпеливо, требовательно. — Расслабься ради меня, малыш, — прошептал Чонгук, целуя его челюсть, нос, веки — странная, почти нежная жестокость. Татуированная рука скользнула по бедру Тэхёна, придерживая, успокаивая, заставляя не сжиматься так сильно. Чонгук усмехнулся, прикусил его нижнюю губу — до металлического привкуса крови, — а затем вошёл глубже. Один резкий толчок. Пирсинг скользнул внутри — касание острое, новое, почти болезненное. Тэхён вскрикнул, выгибаясь, чувствуя, как металл царапает стенки, как презерватив добавляет скольжения, но не убирает ощущение каждого движения чужого члена. Сквозь боль прорывалось удовольствие — такое яркое, что перед глазами темнело. Задница сжалась вокруг члена, и Тэхён вздрогнул, запрокидывая голову. — М-м-м… — Чонгук выдохнул с явным наслаждением. — Ты такой тугой, малыш. Чувствуешь его? — Войди до конца, — выдохнул Тэхён, цепляясь ему в плечи — туда, где чёрные татуировки перетекали в мышцы. Чонгук двинул бёдрами вперёд — медленно, позволив Тэхёну привыкнуть к каждому сантиметру, к каждому касанию металла. А потом, когда член вошёл до основания, замер. Тэхён задохнулся — от полноты, от тяжести, от того, как головка с пирсингом давила на простату даже без движения. — Блять, малыш, — прошептал Чонгук. Тэхён спрятал лицо у него в шее, вдыхая его запах, изучая очертания татуировки на плече — чёрные линии, переплетённые с геометрией. Извивался на члене, чувствуя, как металл царапает изнутри. — Ещё, — выдохнул он и укусил мочку уха Чонгука. — Дай мне, блять, ещё. Я хочу чувствовать каждый толчок. Он начал двигаться — медленно и глубоко, позволяя Тэхёну чувствовать каждое движение, каждое касание пирсинга внутри. Металл царапал нежную кожу — не больно, а остро, дразняще, сводя с ума. Ощущение жжения, которое было в начале, исчезло, сменившись мурашками удовольствия, бегущими по позвоночнику. Чонгук, словно почувствовав, что Тэхён приспособился, медленно ускорил темп. Он трахал его жёстко, но без спешки, вбиваясь в него с каждым толчком всё глубже. Тэхён встречал удары, подёргивая бёдрами, царапая спину Чонгука, оставляя на татуировках красные полосы. Хриплые стоны срывались с его губ всякий раз, когда пирсинг натыкался на простату — и с каждым разом эти звуки становились громче, бесстыднее. Постепенно рот Чонгука, его руки, его член развязывали Тэхёну что-то внутри. Оставляли опустошённым и одновременно отчаянно жаждущим всего, что Чонгук мог ему дать. — Господи, — прорычал Чонгук. — Твоя задница создана для моего члена, слышишь? Для меня. Чонгук потянулся рукой между ними и скользнул пальцами по его соску — сжал, покрутил, заставил Тэхёна вздрогнуть и извиваться. Вся кровь прилила к члену Тэхёна, позвоночник напрягся, а разум отключился. Похоть и потребность подняли его ввысь так высоко, что, казалось, он никогда не сможет спуститься обратно. — Чон… блять… бляяяять… Чонгук сжал его член рукой и прошептал, тяжело дыша, прямо в губы: — Кончи на меня, малыш. Покажи мне, кому ты принадлежишь. Тэхён не мог контролировать это, даже если бы захотел. Оргазм накрыл его внезапно — волной, которая шла откуда-то из позвоночника, разливалась по телу, выжигая всё внутри. Член утолщился, горячая сперма брызнула на его пресс, и он упёрся бёдрами в Чонгука, заставляя себя открыть глаза, чтобы посмотреть на него. На татуировки. На пот. На безумный, почти маниакальный блеск в глазах. Чонгук застонал — низко, протяжно, его толчки стали опасными, звериными, всё грубее и быстрее. Пирсинг царапал внутри с каждым движением, делая удовольствие почти невыносимым. Он вздрогнул, вжимаясь в Тэхёна до боли, до хруста в костях, и кончил с хриплым, сорванным рыком, чувствуя, как презерватив наполняется внутри. Они замерли. Пот стекал по татуировкам Чонгука, смешивался с их спермой на животе Тэхёна. Несколько секунд никто не двигался. Только сердца колотились в унисон — слишком громко для тихой воскресной квартиры. Чонгук вышел — аккуратно, медленно, чтобы не причинить лишней боли, и лёг рядом, а Тэхён повернул голову и смотрел на его профиль. Жёсткий, резкий, выточенный годами службы. — Ты все же изменился, — тихо сказал он. Чонгук усмехнулся. Коротко. Почему-то грустно. Не поворачивая головы. — Это плохо? — Чонгук наконец повернулся к нему — и в его глазах не было ни привычной наглой усмешки, ни вызова. Тёплое, живое, что пряталось на самом дне, боялось выйти наружу. Тэхён не решался назвать это. Но чувствовал. — Нет, — Тэ сказал это просто, как факт. Тэхён потянулся и осторожно коснулся его щеки. Колючая щетина, горячая кожа. Живой. Настоящий. — Не исчезай снова, — прошептал Чон, и накрыл его ладонь своей — татуированной, грубой, с длинными пальцами, которые ещё минуту назад сжимали его бёдра так, что наверняка останутся синяки. — Пожалуйста. — Никогда больше, — тихо поправил Тэхён. — Никогда. Чонгук кивнул. Молча. Без лишних слов, которые всё равно не могли бы передать того, что сейчас происходило между ними. Тэхён чувствовал, как чужое тело расслабляется, тяжелеет, прижимается ближе. Татуированная рука легла ему на талию — тяжёлая, тёплая. Пальцы Чонгука чертили ленивые, бессмысленные круги на его коже, и это простое, почти невесомое прикосновение было важнее всех громких слов, которые они не сказали друг другу за эти годы. — Останься сегодня, — попросил Ким. — Останусь, — ответил Чонгук. Без паузы. Без сомнений. Тэхён закрыл глаза. И почувствовал, как Чонгук придвинулся ближе, уткнулся носом в его волосы. Воскресенье только начиналось. А у них ещё было время.