Осколки любовного проклятия

Они вернулись домой не сразу. Цзян Чэн долго смотрел на то место, откуда Вэй Ин забрал девушку. Её надо было привести в порядок, вернуть в этот мир, а не тот, который она создала себе в голове... И уж кто-кто, а сирена заговорит её настолько, что это наваждение – это проклятье – покажется ей всего лишь дурным сном. Что не отменяло контракт между ними: на запястье метка горела рядом с меткой по текущему. Кстати, о текущем. В смысле, о Лань Сичэне. Тот стоял на лестнице, собирал черепки горшков. А ещё же земля, растения, мысли. – Оставь. – Он подошёл ближе, протянул руку. Второй махнул в сторону мини-сада, и разбросанные вещи, растения сами поползли на место. В пространство вернулись звуки. Мягко осыпалась земля, шуршал мел по доске – магические знаки обращались в привычные слова. – Нас, кажется, не сожрали. – У неё взгляд... был не злой. И не голодный. Просто уставший. – Лань Сичэнь нахмурился и потёр пальцами переносицу. Голос был хриплый, ворот рубашки съехал набок, на скуле осталась тонкая царапина, видимо, от осколков горшка. – Так и есть. Она просто... – Цзян Чэн снова машинально потеребил дырку от пуговицы на вороте. – Не справилась. С силой. Так бывает, когда ты чего-то хочешь и не можешь – или не позволяешь – себе получать. – И что теперь? – Кажется, только сейчас мужчина начал осознавать, что всё закончилось. – Ничего. – Цзян Чэн потянул его в сторону выхода. – Контракт бессрочный, так что разберёмся, подыщем ей кого-нибудь, и сила придёт в равновесие. Лань Сичэнь хотел ответить. Должен был. Что-то спокойное, вежливое, правильное. Но вместо этого вдруг рассмеялся. Тихо, почти беззвучно. И смех вышел странный. Невесёлый. Сломанный где-то посередине. От облегчения. От страха. От того, что Цзян Ваньинь стоял рядом: живой, уставший, растрепанный, настоящий. Он посмотрел на него внимательно, провёл пальцами по руке, лаская: – По одному сумасшедшему за раз. – Простите. – Не за что извиняться. Дом встретил их почти прежним. Почти. В комнате пахло остывшим крем-супом из шпината, сухариками, орехами и влажной зеленью. Лампа горела ровно. В проёме окна занимался лиловый вечер – вопреки яркому дню снаружи, – стебли не змеились под потолком, а притихли. Светлячки спрятались в листве. На столе осталась неубранная тарелка. Одна ложка упала на пол и лежала под стулом, как улика после очень глупого преступления. Лань Сичэнь наклонился, чтобы поднять её. Он перехватил его за запястье. Не сильно. Просто остановил. – Потом. Одно слово. А вышло так, будто сказал слишком много. Лань Сичэнь посмотрел на его руку. Пальцы горячие. Ладонь твёрдая. На костяшках следы земли, на одном ногте тонкая тёмная полоска. Цзян Ваньинь, кажется, сам заметил, что все ещё держит, и нахмурился. Но не отпустил. – Вы дрожите, – тихо заметил, шёпотом, будто снова по секрету. – Это вы дрожите. Они оба посмотрели на его руку. Дрожали оба. Странно, до смешного. После всего. После пустого коридора, чужих воспоминаний, сумасшествия, ярости, запертой двери, голоса, который звал в пустом коридоре, расходясь эхом. После того, как Цзян Ваньинь шагнул за ним, хотя не был обязан. Даже по контракту – не был обязан подставляться, лишь снять проклятье. После того, как Лань Сичэнь понял, что может упустить – или вовсе потерять – эту ведьму, которую ещё даже не мог назвать... так, как хотелось. Не имел права. Не без разрешения. Но где-то под рёбрами билось, как в клетке, осознание, что это – его. Самое настоящее. Важное. Удивительное. Так приходит любовь? Так странно и больно... И именно это оказалось страшнее всего. Цзян Ваньинь отпустил его запястье. Но не отошел. Хотел отвернуться, но не успел. Лань Сичэнь поднял руку к его лицу и осторожно, почти не касаясь, провёл большим пальцем по скуле. Острая, точно та бумага, впору снова порезаться. А губы пухлые, сливовые, даже на вид – нежные, вопреки колкостям, что обычно с них срывались. Цзян Ваньинь замер. В комнате стало очень тихо. Не так, как в том проклятом коридоре. Не мёртво. Здесь тишина всё равно была живая. В ней оставалось их дыхание, сердцебиение, мысли, которые, кажется, звучали так, что впору было заказывать неоновую вывеску. Где-то в трубах сонно булькнула вода. В окне блекнул луч – то ли солнца, то ли звезды, – свет скользнул по потолку и исчез. На плите тихо щёлкнул тумблер: металл даже не успел остыть, пока они разгребали эти свои проблемы. Оперативно управились. Небеса прости, о какой ерунде ему думалось... – Лань Сичэнь, – сказал так, будто с предупреждением, с вопросом, с сомнением: хотят ли они делить такой риск на двоих? Разве их братьев недостаточно? Уже одно это столкновение двух миров обещало всколыхнуть всех и вся. А они... Небеса прости, оба бедовые, но... Неужели нельзя помечтать для себя? Хоть что-то получить от этого мира только для себя? Насовсем? – Я могу остановиться. – Я не сказал, что надо. И всё. Этого оказалось достаточно. Лань Сичэнь наклонился медленно. Дал ему время отступить, оттолкнуть, сказать что-нибудь резкое. Цзян Ваньинь не сделал ничего из этого. Только сжал пальцы на краю его рукава, будто удерживал не его, а себя. Первое касание вышло коротким. Почти неуверенным. Губы к губам. Тепло. Трепет. Рваное дыхание. Слишком просто и слишком мало для того, что оборвалось внутри, а затем – воспряло, схлопнулось, засияло солнцем, которое выжгло все сомнения. Цзян Ваньинь выдохнул ему в рот. И поцеловал сам. Не осторожно. Не грубо. Жадно, будто злился на то, сколько всего им пришлось пережить до этого. На глупую девчонку-ведьму. На проклятый коридор. На гулкую лестницу. На собственный страх. На то, что хотелось раньше, но признать – невозможно. Почему что чувства оглушали и переворачивали всё вверх тормашками, как торнадо. Лань Сичэнь ответил сразу. Не ответил – перехватил. Ладонь властно легла на затылок, притянул ближе, вжимая в себя. Быстрый пульс у шеи ощущался ладонью. Цзян Ваньинь дёрнулся ближе. Притёрся бёдрами. Ещё. Между ними не осталось почти ничего. Только сбившееся дыхание и вкус миндаля, шпината, чужого испуга. И абсолютно лишняя ткань одежды. И можно было списать на адреналин, на сумбур, на атмосферу этого вечера. Он прикусил чужую губу, отстранился, всмотрелся в золото глаз: – Ощущаете на себе проклятье? – Нет. – Улыбка усталая, но честная, ему за ухо заправили прядь волос. – А вы? – Меня не проклинали. – Проверим ещё раз? Его подхватили под бёдра, усаживая на стол. Он обнял за шею, скрещивая лодыжки на чужой пояснице. На секунду в нём мелькнуло то самое. Восхищённо-заинтересованное. Опасное. – Научились дурному. – Рядом с вами трудно иначе. Цзян Ваньинь криво улыбнулся и сам потянул его за ворот. Бережно. Почти сердито. Второй поцелуй оказался спокойнее. И страшнее. Потому что теперь они оба знали, что делают.