Побочные эффекты

Всё меняется, ничего не исчезает.

– Публий Овидий Назон.

      Алекс поправляет дорогущую куртку, которую в Ядре технически найти невозможно. В Ядре вообще ничего отыскать нереально, но Хранители почему-то всегда делают это на ура, что бы не запросила их предводительница.       Ходили слухи, что для всей организации не существовало невыполнимого. Но Алекс чаще всего слишком нетрезвая, чтобы замечать это.       Её немного качает из стороны в сторону. Она вообще плохо понимает, где находится, но домой ей идти лень. Алекс доходит до поваленной на бок остановки, где из целого осталась только половина лавки. Общественный транспорт в Ядре не водится. Хотя, конечно, не только здесь – везде; сейчас выжившей цивилизации явно не до этого, хотя, как говорит Эмрис, за триста лет можно было горы свернуть, чего делать не требовалось – после взрыва в лаборатории горы бывшей Европы в основном своем составе расплавились, оставив неустойчивые каменные пики, которые служили для мутантов, ушедших в отшельничество, оружием против особо любопытных – то ли людей, то ли заражённых Серым Жаром. Это, кстати, породило слухи о причастности бывших стран к исследовательской деятельности, которая уничтожила планету, и образовавшееся государство назвали Несчастьем, отказываясь переименовывать его даже после того, как слухи были опровергнуты. Сами жители из ревности называли свою страну Не-Несчастьем, но, ввиду плачевного состояния самого крупного мегаполиса, в котором господствовали Хранители, Алекс больше склонялась к тому, что такая любовь к этому гнилому месту – фанатизм. Хотя ей ли ворчать?       Да и не хотелось так думать, противно от себя было. Она ведь не обычная горожанка, жалующаяся на подорожавший кусок хлеба. Эмрис правда старалась, но заразу травить быстро не получалось.       Она задирает голову к голому небу. Болит шея. Да если уж быть честной, всё болит. Мимо неё, шурша черным пакетом, – труп по кускам, что-ли, выносит? зачем? в Ядре можно и в прозрачном – проходит мужчина, скалится на неё, но когда Кац с видимым спокойствием – откровенным похуизмом – слегка поворачивается к нему, почти не различая силуэт, он что-то бормочет и идёт дальше. Никто не будет насиловать наркоманку, что совсем не вяжется с моральными нормами Ядра. Но в случае с Алекс дело совсем не в этом. Ни одному отбитому в голову не придёт тронуть странную зависимую, которую покрывает предводительница Хранителей. Как, почему, зачем – давно всех эти вопросы перестали волновать. Суть в том, что её лицо быстро запоминается; и как решают проблемы Хранители – тоже.       Взгляд снова падает вверх. Небо тут редко чистое. Часто, из-за взрывов на руинах, белёсые облака окрашиваются в разноцветный дым, идущий плотными столбами то от одного дома, то от другого. Радиоактивная смесь мешается с пылью, полностью закрывая звёзды, а днём – солнце, которое всё равно зачастую блеклое. Как именно на видимость звезды повлиял давний взрыв – неизвестно, да и вряд-ли они когда-то узнают. Все знания о космосе, которые можно было бы применить в исследованиях, были утеряны, а мутанты, протащившие свою жизнь через три сотни лет, были либо несговорчивы сами по себе, либо просто сторонились саму Эмрис, которая даже в силу возраста с астрономией дружила со скрипом.       Но, надо отдать должное, последнее время старалась разобраться. Только не из-за солнца.       Вот, например, Алекс немного знала о космосе. В лаборатории ей иногда рассказывали, считая, что она успокаивается, когда кто-то говорит с ней на подобные темы. Местный психиатр с пафосным видом вещал, что это связано с её именем. Кац мутно щурит глаза, снова и снова облизывает ужасно сухие губы, едва сдерживается чтобы не полезть пальцами в ноздри, дабы содрать застывшие корочки, мешающие дышать. Ртом тоже вдыхать беда – пыль, везде пыль. А между тем она правда старается. После каждого моргания – она делает это слишком усиленно, до боли где-то в уголках век и переносице – в уши отдает странной глухой вибрацией. Алекс так делать не любит, это неприятно, но когда по её венам течет что-то грязное, у неё по-другому не получается. Раздражает.       Ей кажется, словно среди розово-зеленой мути в небе мелькает яркая звёздочка. Мерцание такое яркое, оно слепит Алекс. Она жмурится, извиняясь неизвестно перед кем и невесть за что. Алекс мечтает увидеть галактику не на картинках в двух книгах, которые удалось спасти из-под завалов старой библиотеки; в том районе до сих пор не разобрали разрушенные здания и не построили... А что там обычно Эмрис любит, чтобы возводили?       Га-лак-ти-ка.       Ге-лак-си.       Она смеётся, по инерции расширяя ноздри, вдыхая грязный, промышленный воздух сильнее, засоряя лёгкие и свою отвратительную кровь, по которой бежит то ли травка, то ли что похуже. Она кашляет, её автоматически наклоняет вперёд, рвота бежит по подбородку. Алекс слизывает её с нижней губы, вяло сплевывает и, наконец, неточным движением тяжёлой на подъём руки, нажимает кнопку на наручных часах. Эмрис её убьет, но не бросит. Алекс боится быть брошенной больше, чем упасть в могилу замертво. Ах, стоп.       В Ядре нет официального кладбища. В этом городе нет могил. Потому что они все ходят по ним ежедневно.       Гелакси Кац родилась ровнехонько через двести пятьдесят лет после взрыва в лаборатории «ХХХ». Как известно – а точнее: неизвестно – данные о названии, да и в принципе общая информация, утеряны. Утеряно, в принципе, всё в этом гребанном мире. Возможно, другие страны продвинулись дальше в своих поисках прошлого, но здесь, в Несчастье, с этим всё хуже некуда. Хранители, правда, на этом не зацикливаются. Эмрис гоняет их в попытках вытащить Ядро – хотя бы его – из глубокой ямы, в которую город упал, больно сломав себе все конечности. Мало кто, конечно, изначально верил, что преступники могут сделать что-то хорошее, но когда стало потихоньку выясняться, что почти во всех уцелевших государствах место правительства взяли, некогда, шпана и убийцы, немного сбавили обороты. Особенно когда узнали, что мутантка у нынешней власти – ещё до апокалипсиса заправляла испанской мафией. Тогда вообще все приглохли.       Только не Алекс. И не сорок девять таких же. Справедливости ради, а они и не заводились. Им, плотно закрыв рты, вкалывали всякую муть в подпольных лабораториях, как раз тогда когда Эмрис начала разворачивать свою политику.       Алекс лезет к Эмрис целоваться, но та наотмашь бьёт её по лицу. Несильно, да девушке и не обидно: сто раз женщина повторяла, чтобы Кац к ней в обкуренном состоянии не лезла, и плевать, что плохо соображает. У каждого свои требования. У Эмрис: включенный маячок и отсутствие близости, пока Алекс не чистая. У Алекс ещё проще: не сдавать в рехаб – в их случае: его жалкое подобие – и не предлагать рыбу. И плевать, что дорогая, на такую большая половина города молиться будет; тошнит от неё Кац, вот и всё. А вообще Эмрис много для неё делает.       Никто и никогда для неё так не старался.       Подопытной Алекс была непослушной. Сначала пробовали колоть сильные успокоительные, но, подверженная различным кустарным веществам, она очень быстро перестала на них реагировать. С более сильными седативными и анксиолитиками в те времена были проблемы, поэтому Алекс зачастую оставляли биться об поверхности и высказывать свое недовольно – материть всех – в изоляторе. Царапала полы, лазила по стенам, скакала так, что потолки дрожали. Сил было не занимать и учёные её за то любили: такой экспонат! Остальные чего-то ленятся, не делают ничего, не реагирует... А эта, ух какая!       Алекс не понимала. Глупая была, попала на опыты будучи необузданным подростком, да и заразная хворь по венам думать мешала. Сразу не вразумела, что чем больше активная, то, нет, не оставят, не забеспокоятся, что убьёт ненароком, а наоборот, заинтересуются ещё больше. Самым болезненным – из простого, если не считать того самого главного, ради чего она там находилась – были ток и огонь. Если бы не мутаген, который её вводили еженедельно, то её коже можно было бы пожелать лучшего в дальнейшем. Хотя с кем-то действительно приключилось то самое страшное: те немногие, кто дожили до обвала и полного сжигания лаборатории, имели несколько ужасных на вид шрамов, которые не перекрыть ни новым эпидермисом в грязных больницах, где валялась тонна мусора, ни слоем чернил в мастерских на руинах. Конечно, если желающие набить тату не в друзьях у Хранителей никто не будет предоставлять стерильные условия и трезвого мастера. Но кому-то и это не помогало.       Электричество в Ядре было отменным. После апокалипсиса число людей на планете резко упало с восьми миллиардов до десяти миллионов. Цифра, конечно, примерная. Никто не делал – и не будет делать в ближайшее лет пятьсот, всем ахренеть, как не до этого, а Алекс очень надеется, что не увидит этого в помине – всемирную перепись населения. Большинство либо погибло, либо подверглось заболеванию. Некоторым повезло – ну, как посмотреть – приспособиться к заразе, а иных... заставили. Тем, кому посчастливилось остаться самым простым человеком, вероятно, оставили свое наследство помирать в новом мире, и уже давно лежали костями, втоптанные в землю и пыль. В общем, слишком мало осталось, чтобы уметь нечто полезное. Несчастье, в принципе, наверное, первая страна, которой удалось наладить водопровод и свет, игнорируя тот факт, что всё находящееся за пределами Ядра – барахлило. Хранителей мало волновала остальная часть населения; Алекс порицала это, но не лезла. Знала, как Ядро дорого Эмрис.       А ещё Эмрис дорога Алекс. И Эмрис совсем не раздражается, когда девушка просит её включить что-либо в розетку, хоть та и сама может это спокойно сделать. Провода старые, искрят. Ударить током может, а паническая атака Эмрис не грозит. В космосе некие плазмы, по которым течет ток, охватывают целые Галактики. Но он, наверняка, не бьёт их, а они его не боятся. Эмрис никогда по-настоящему не уверена, чем настоящая Галактика отличается от её Гелакси. Зачем придумывать имена, которые не соответствуют действительности?       Алекс, слегка приоткрыв рот, пялится на реку, стоя на мосту, и чувствуя, как подгибаются ноги. Медленно так, с хрустом, вязкой слизью по мышцам... Пот бежит по затылку, а здесь, на мосту, гуляет холодный ветер, хлещущий мокрый позвоночник. У Кац частенько проскальзывает мысль взять и утопиться, но в эту воду она никогда не полезет: реку Ядра никто и никогда не чистил. Почему она не может спросить у людей, которые там уже утопились, как они решились влезть в это радиоактивное нечто, притворяющееся речкой?       Дорога занимает больше времени, чем она предполагала. Читая потрёпанный «Принц и нищий» Алекс также, как и там, делила Ядро на квадраты, в которых обосновались разные сословия. Вон там, на руинах, она могла бы закончить свою жизнь, если бы Эмрис не подобрала её, как щенка. На руинах буквально – ого – всё в развалинах. Там обитают наркоманы, шлюхи, большинство заражённых, враги Хранителей и шпионы, подосланные Сердцем. Но там, на руинах, больше всего информации, которая находится под завалами пыльных булыжников, разукрашенных граффити до апокалипсиса. Та же библиотека, например, находилась на стыке руин и «среднего квадрата». Официального названия не было. Просто – центр, что уже хуево звучит, вспоминая название города. Шатается челюсть, Алекс стонет, скулит, как псина, дуется, что машину не прислали, но идёт. В центре жили те, кому ещё повезло найти работу в нынешних условиях. Обычно это были электрики, сантехники, строители, иногда – продавцы в магазинах, но таких, в которых закупались только Хранители и их друзья. На всё Ядро – два супермаркета, из которых еда обычно просто сметается в чужие карманы без оплаты. Продукты и вещи первой необходимости в Несчастье появляются, конечно, не сами по себе. Пока большее количество лабораторий занимались аморальными экспериментами над людьми, некоторые горбатились на благополучие народа и восстановление производства. Ещё одно, чем Эмрис смогла похвастаться: переработка деревьев и налаженное скотоводство. Выбор, конечно, в магазинах был на троечку, особенно со слов мутантов, которые пронесли в себе воспоминания того времени, но он хотя бы был. Тем более, что Эмрис обещала улучшения в ближайшее время.       А что касается Сердца... О них Алекс вспоминать не любит. Неодобрительно косится куда-то, но глаза тут же начинают болеть и она бесконечно трёт их, чихая и кашляя – снова, снова, снова – от пыли.       А там, в «Хранительских покоях», впереди, немного превышая уровень зеленоватого тумана, благодаря холму, был уже район побогаче, принадлежащий, как следует из названия, Хранителям. Спокойствия, добропорядочности(как смешно), самого Ядра... Хранители – гангстеры во всей своей красе. Немного тупо звучит, согласится каждый. Сердце, например, вешает по сей день листовки с привлекательно-большими буквами WANTED/SE BUSCA/INQUISITIO, стараясь свергнуть шаткую власть Эмрис, но та полностью захватила Ядро, больно кусаясь, когда кто-то из провинций пытался перехватить лакомый кусочек столицы себе. Мутанты – условно бессмертные и очень капризные до силы ушлепки. В их распоряжении большая физическая сила, возможность не стареть, а у некоторых – развитые, так называемые, сверхспособности. Такие твари могут иметь различные силы: от быстрой регенерации, что доступно не всем мутантам, до управления заражёнными. Всё это: благодаря Е12-314, он же – Серый жар.       Карточка ложится к потрепанному датчику, привинченному – прикрепленному на жвачку и супер клей – к высокому забору. Каменная кладка тянется наверх, обычным смертным сюда ход запрещен. Датчик противно, до скрипа в ушах, пищит, светится красным. Алекс закатывает глаза, удержавшись от того, чтобы не ударить противную металлическую херь. Эмрис строго-настрого запретила терять пропуск, – «новый не дам», – но уточнения случайно не оцарапать его в каком-нибудь притоне не было. Ещё раз приложив кусок пластика к скану, Кац почти хнычет. Снова красный. Микрофон шипит.       – Кто?       – Догадайся, бля! – восклицает Алекс, пряча покоцанную карту обратно в карман брюк. Из всех, кто проживает в «покоях», только у неё проблемы со входом. Металлические ворота с острыми наконечниками сверху слегка, совсем тихо, скрипнули. Протащив низ по неровной земле, лязгнули об оборванный изнутри кусок асфальта, открывшись. Алекс вдохнула запах машинного масла.       Серый жар поразил слишком большой процент населения. Оглядываясь назад, никто точно не скажет, сколько конкретно заражённых было перебито. Помимо обычных людей, мутантов и побочных, существовали подобия, как говорили вторые, зомби. Большую часть времени они осознают, что вирус захватил их разум, однако цель Е12-314 – уничтожение человечества. Они подчиняются вирусу на бессознательном уровне, стараясь заразить как можно больше, но иммунитет людей с годами стал сильнее; те, кто уже заражён, противятся заболеванию, и есть надежда, что ещё спустя сотню лет вирус в принципе сойдёт на нет. Хотя это, конечно, очень оптимистичный вывод. Серый жар в последние года всё больше забирает детей, а без потомства какое уж там выживание. Останутся, поди, только мутанты и побочные; что тоже ещё под вопросом: никому пока ещё не предоставилась возможность узнать точную продолжительность жизни что первых, что вторых.       Она глянула в стеклянные стены пристройки, мимо которой проходила. Пятый десяток, а выглядит на двадцать, и то с натяжкой. Да уж, гадать можно бесконечно. В прямом смысле. Слишком мало информации, слишком сжато, слишкомслишкомслишком. Зашумел на другом конце двора вертолет.       Что до побочных... Несмотря на то, что жёсткие пресечения продажи на черном рынке «чистых» людей шли полным ходом, никто, вероятно, не узнает на самом деле сколько по Несчастью бродит представителей неофициальной группы Серого жара. Большинство побочных, конечно, едва ли чем-то отличались от обычных зомби разумом и внешностью, а вот таким как Кац повезло меньше всего, их и осталось-то немного. Кто умирал ещё в лабораториях, кто пропал давно на руинах, кто нашел способ умереть, да с другими не поделился, а кто-то просто, как и некоторые мутанты, ушли далеко. Побочные не старели, на них, естественно, не кидались заражённые, но в остальном они были обычными людьми, лишь со слегка измененными функциями мозга. Иногда Алекс чувствовала это физически: как что-то внутри смещается, вертится, бьёт внутри, вытягивая жизненные силы. Наркотики она, конечно, обвинять в этом не будет.       «Хранительские покои» представляли собой небольшой городок в городке. Несколько жилых домов, раскинутых вдоль улочки, но в основном это была именно военная база, а не уютный спальный район, да его и комфортным с натяжкой назовешь, благо свои магазины были и постоянная защита. Во всяком случае, от Сердца и зараженных. В отдалении стояло большое углообразное здание из жёсткого серого камня, безликое и, по мнению Алекс, пиздецки стрёмное. Что на его месте было раньше? Какое-то учреждение или, может быть, переоборудованный завод? Там Хранители устроили себе штаб-квартиру. Все дела, касающиеся непосредственно Ядра, решались в этой коробке. Кац немного играет бровями, разговаривая сама с собой.       Так вот, побочные. Те, кто ещё остались в своем разуме, предпочитают не высовываться по одной простой причине: боятся снова попасться в руки безумных учёных. За последние два месяца было уничтожено шесть подпольных лабораторий, и освобождено двадцать восемь «неофициальных», три из которых ещё были способны использовать свои мозги, остальных можно было на расстрел, – такие точно смертны, в отличие от мыслящих, проверено, – но... в большинстве своем они безобидны, кто знает, может, когда-нибудь они очухаются? Как Ядро вмещает в себя столько подобных помещений – загадка. Но любой, подобный Алекс, знает, что если кто-то заподозрит в нем не обычного человека – то окажется на разделочном столе, как лягушка, вскрытым от паха до шеи. Да и если он обычный человек – тоже. И если заражённый. И ослабленный мутант. Да хоть, блять, многоножка из человеческих конечностей и голов; моргнуть не успеешь, будешь пристёгнутым ремнями в грязном, пропахшем аммиаком, помещении, извиваясь под скальпелем, если ходить где не надо. Алекс могла ходить, где хочет. За Алекс стояла Эмрис.       Мимо, стуча металлическими трубами внутри кузова, проехала грузовая машина. В обители Хранителей никогда не было тихо. То техника, то крики, то кто-то падаль с улицы какую-то притащит, и та воет днем и ночью, пока соседи её не сожгут. Кинув серебряную монету в ящик с корявой надписью на испанском «SE UTILIZARA PARA RESTAURAR LAS RUINAS», Алекс смазанным кивком поздоровалась с кем-то очень знакомым, только имя она вспомнить не могла. Хранитель, видно, а как кого зовут так важно, что-ли? Алекс было важно помнить только имя Эмрис и как называются созвездия.       Алекс вечно путается во всех обозначениях. Её немного мутит. Спустя столько лет, к своему возрасту, она так и не научилась справляться с эмоциями, хотя, казалось бы, наркота всё выжгла подчистую. Она жрёт её на завтрак, обед и ужин, как реальную еду, а потом её размазывает по всем стенам этого отвратительного города. Соскребать её будет некому, если когда-то она размажется по-настоящему, даже Эмрис не спасет.       Эм-рис.       Влас-ти-тель-ни-ца.       Бывшая донья испанской мафии, самая стойкая женщина, которую только знала Кац. Если уж честно, Алекс больше любила размышлять не о побочных, а именно о мутантах. Те были сексуальны, опасны, бесконечно сильны, и, вероятно, последними во всем мире. Когда зараза, три сотни лет назад, начала распространяться по миру, отчего-то спутанная с новой волной то ли короновируса, то ли некой обезьяньей оспой, – понятное дело, что это было не так, взрыв тайной лаборатории явно хранил в себе вещи похуже – некоторые смогли сродниться с инфекцией. К сожалению, большинство сломались очень скоро: мутация поглотила их, сделав неконтролируемыми животными, с которыми не в силах справиться даже десяток таких, как Эмрис. Поэтому чудовищ выгнали из городов, обрекая на вечную муку скитаться по Земле, питаясь дикими лошадьми, да одинокими людишками у дорог.       Но это всё неважно.       Мутанты не были загадкой, в отличие от тех же побочных. Все прекрасно знали, чего от них ожидать, даже если индивидуальная способность не была известна. Да и как не крути, они всё ещё оставались людьми, жившими до апокалипсиса, а там, как не оправдывайся, общество явно было более цивилизованным. Так вот, об Эмрис. Её семья – мафия, то бишь – ещё какое-то время оставалась на плаву после взрыва, а вот сама Донья слегла, подверженная вирусу. И когда уже никто не надеялся на спасение, снизошло благословение с небес: предводительница мафии встала на ноги, пускай уже и не совсем человеком. За ней пошли выжившие и те немногие, кто тоже обратился.       Коа едва удостоил её взглядом, когда она, шумно передвигая ногами по гравию, прошла мимо него к главному зданию. Красивая, соблазнительная правая рука Эмрис. И левая. И обе ноги, по ощущениям. Коа был высоким мужчиной, широкоплечим, с отпущенными до лопаток рвано стриженными волосами; представлял из себя накаченного, но при этом предпочитал умственную силу, заправляя лабораторией – официальной, между прочим, Алекс передернула плечами – Хранителей, отвечая за имеющуюся в распоряжении технику, гоняя подчинённых, как на тренировках, так и по поручениям. Многосторонний, очень привлекательный мужчина, опасный, но бесконечно усталый. Если поначалу это можно спутать с флегматичностью, зашкаливающей до нереальных показателей, то очень скоро, прямо на глазах, это приобретает ничто иное, как утомлённость, прямо-таки сочащуюся из всех дыр. Коа заебался. Но он так долго с Эмрис, что, вероятно, подозревала Алекс, уже и не знает, что представляет из себя без неё. Пройдет сто лет или тысяча, Алекс уверена, она увидит его возле Эмрис вновь. Она почувствовала взгляд на своей спине, но не обернулась. Коа ей нравился. Она ему... кому она вообще нравится?       Эмрис – лидер крупнейшей банды Ядра, Главный Хранитель. Причастна к более чем десятку преступлений, включая вооруженные столкновения, торговлю оружием, нападения и... и так далее, в общем. В свое время захватила и уничтожила другие банды незаконными способами и спровоцировала новую волну беспорядков внутри Ядра, что в короткие сроки привело к эскалации насильственных конфликтов внутри города и серьезным жертвам на обширной территории. Позднее ей пришлось это всё и разбирать, но таким образом она добилась установления своего порядка в городе, а далее, завоевав поддержу нужных лиц, свергла временного правителя, развернув собственную политику. Она перешла черту, и небольшие конторы, занимающиеся безопасностью сектора, над которым она взяла право, направили несколько запросов в Сердце с требованием устранить Эмрис. Запрос так и остаётся нерешенным уже кучу времени.       Эм-рис.       Бес-смерт-на-я.       Постояв добрые и честные пять минут возле кофейного автомата, смирившись, что кофе она не получит, даже после того, как слила в машину всю свою мелочь, Алекс поплелась к лифтам. Больно надо было. Попросит у Эмрис и ей принесут настоящий, нерастворимый. В коридорах угловатого здания – будем для удобства называть его Коробкой, Caja – резко пахло мятой, неизменной пылью, кровью и чем-то таким, будто сюда привели сотню запыхавшихся собак и они дышали всей стаей минут пятнадцать. Ковры в Ядре не производили – пока что – и старое, затасканное, но, надо отдать должное, покрашенное покрытие из жёсткого ворса приглушало шаги, обрываясь на развилке вправо-влево, не доходя до лифта. Мимо прошли рядовые, где-то далеко, в одном из помещений, что-то грузно упало и кто-то грязно разругался на португальском. Хлопнув немного влажной – или сухой? надо ещё раз проблеваться, ей плохо – ладонью по кнопке вызова лифта и перетерпев жалкое, натужное «Primer piso», Алекс ввалилась в лифт, наконец прикладывая зудящую голову к холодной поверхности стен.       Коробка имела семь этажей, не считая подвальные, и стояла практически над обрывом, в котором часто можно было встретить заблудших заражённых; опасаться было нечего – они никак не могли оттуда выбраться, да и рядом всегда кто-то дежурил. Коробка была огромной, действительно, как большой завод. Кац здесь плохо ориентировалась. Были склады, темницы, кабинеты, – бесконечное количество кабинетов, – тренажёрные залы и казармы, для тех, у кого собственного жилья не было. Стены везде были мрачные, как в особняках из сказок, но в их ситуации, скорее как в тюрьме. В коридорах обычно всегда пахло затхлостью, если исключить крыло, отданное под лабораторию: с нынешними экспериментами Коа туда не следует соваться без противогаза, а, вообще, лучше не соваться вовсе. Сама Коробка имела свойство оставаться продрогшей, словно её совсем не отапливают; подобной участи избежали только первый и второй этажи: в подвалах ишачали трубы. Самый верхний этаж, куда сейчас и направлялась Алекс, имел застеклённые стены, теплый кондиционер, что разгонял пыль, цветочки в горшках и несколько кабинетов, плюс коридор, уходящий куда-то в самую глубину здания; там были спальни верхушки Хранителей. Крылья Коробки делились на обозначения концов света. Эмрис облюбовала Восточную сторону.       Прямо как Сердце.       Звянкнул лифт.       Одинокая картина нидерландского художника эпохи Северного Возрождения «Триумф смерти» в правом верхнем углу ободралась после тщетных попыток аккуратно вытащить панорамное полотно из-под завалов бывшего мадридского музея, оставив шероховатую поверхность на том месте, где, исходя из размытых дождями картинок в сырой книжке, должна была располагаться более светлая часть неба. Картину, разгладив, вмяли в тесную рамку, повесив напротив лифта, видимо, чтобы на сотый раз как кто-то приедет на последний этаж, выходя из светлого гроба, блеванул и зарёкся больше не подниматься сюда. Жужжал привычно кондиционер; от его натужных действий потряхивало провод, и Алекс воочию видела, как вилка шатает розетку, а ток, издавая киношный звук где-то внутри, недовольно барахтается, катаясь по кабелям. Поковырявшись мизинцем между резцами в попытках вытащить давно застрявший кусочек мяса, Кац прошествовала в конец коридора, стараясь не прислушиваться к бормотанию, которое шло из-за слегка приоткрытой двери: напрягая уши можно было получить головную боль в подарок. Алекс очень надеялась, что Эмрис развила привычку разговаривать сама с собой, потому что ни с кем из приближенных Хранителей не хотелось встречаться даже взглядом: если Коа просто принимал её существование в своей жизни в том числе, то остальной комитет её ненавидел за непониманием того, на кой черт они – ну, то бишь Эмрис – сливают на какую-то наркошу-побочную многовато, по их меркам, денег, внимания и времени. Самой Алекс вообще до лампочки, что про неё думают, у неё времени между приходами нет на развернутые мыслительные процессы, но кому понравится терпеть неприязненные взгляды, будь ты хоть трижды заядлым похуистом? Можно, конечно, истерику закатить, чтобы Эмрис выпроводила ненужную фигуру из своего кабинета, но как-то настроение у нее не то. А между тем непонятное ей растение, запертое в тонких стенках пожелтевшего горшка, с прошлой недели разрослось ещё больше, ломкими лианами расползаясь по полу; несколько листов кто-то уже успел отдавить, хотя коридор достаточно широкий, чтобы, сука, обойти. Даже Кац, едва переставляющая ноги, находит в себе совесть – и силы, на всё нужны силы – это сделать.       Она бросает взгляд в панорамное окно, медленно следя за грузовой машиной, которая пытается развернуться. Замедляется. Где-то вдалеке снова поднялись к белесым облакам цветные туманы, стремящиеся к космосу, окрашивая тучи в причудливые ядерные цвета, становящиеся размытыми, словно их прогнали через фильтр, заставив выцвести. Алекс не видит ни одного созвездия. Она по памяти чертит острым ноготком самые базовые на стекле, медленно следя за собственным пальцем пустыми глазами. Лира. Нечто похожее на параллелограмм и небольшая чёрточка сверху, вот так, в бок. Кассиопея. Будь хоть месяц нетрезвая, никогда не забудет порядок линий. Вниз, вперёд, вниз, наверх. И куда же без Большой Медведицы? Раз-два, готово. На небе, как сказано в учебнике очень древнем, всего 88 созвездий. Если размышлять глобально то, естественно, понятно, что все они находятся в Галактике, собирающей всё под свои могучие крылья. Интересно, ей не тяжело? Алекс, например, хотела бы быть просто переменной. Кабы взрыва не произошло и она родилась в курортном городе у побережья в Аликанте или в Валенсии, Кац бы имела какую-нибудь посредственную испанскую фамилию по типу Гарсии или Лопес, а не довольствовалась немецкой, нареченная неизвестно кем и неизвестно когда пятьдесят лет назад на руинах цивилизации. У нее была бы шумная, чокнутая семейка, может быть даже, с младшим братом, двухэтажный домик далековато от пляжа, на который по выходным приходилось добираться на ярком автобусе; школу бы закончила средненько, но с большими амбициями и в состоянии поступить на астронома, целыми днями, ночами, неделями, месяцами, годами, десятилетиями пялясь на га-лак-ти-ку. Вечерами она бы любила вязать, попивая самые стремные алкогольные напитки, поглядывая вон туда, прямо на звёзды. Став известной в своей области, терпела бы добрые шутки, мол, Гелакси рассказывает про галактику, ха-ха.       А ещё она бы никогда не встретила Эмрис, потому что приличные астрономы не связывают свою жизнь с предводительницами мафии.       Потому что те предпочитают наркоманов.       Она толкает дверь из хлипкого, тонкого материала, похожего то ли на пружинистую дощечку, как в общественных туалетах, то ли на дешёвый пластик, как в... общественных туалетах. Но это единственный недостаток кабинета, особенно если учесть то, что его обладательница явно кроет, как джокер в дураке, все минусы вокруг. (Да и тяжёлая, дорогая, из красного дерева дверь у Эмрис есть в её апартаментах.) Вполне себе обычное помещение босса какой-либо организации. Откройте любую книгу, более-менее современного содержания, – в их случае современность в искусстве закончилась триста лет назад, сейчас никому не было дела до подобного, – и прочтите описание кабинета начальника главного героя. Прямоугольное помещение, пустота уходит от двери вправо. Туда же, совсем немного от проема, стол в виде буквы Т, хотя Алекс больше предпочитает, чтобы люди выражались менее официально и чопорно; в конце концов, «форма мужского полового органа» звучит красочнее, да и повеселее. А если кто-то не хочет, чтобы так говорили, то пусть прекратят строгать столы именно такой буквы. Стулья мягкие, как у добропорядочных бизнесменов, а у Эмрис сегодня даже прибрано на рабочем месте; та настолько ненавидит какую-либо бумажную волокиту, что чаще всего все бумаги на лакированной поверхности можно найти в безумной буре мусорки. Слева – большой, затасканный диван черного цвета. Кожа, надо отдать должное, ещё не везде потрескалась, а в месте, где это всё-таки произошло слишком заметно, премило покоилась подушка противоположная по раскраске. Окна были завешаны шторами из бархата очень темно-фиолетового цвета, который переливался в черный. Флуоресцентные лампы били в шары так, что Кац пожалела о пропущенной двери в туалет, где до этого собиралась, подобрав волосы в кулак, склонившись над унитазом, выхаркать из себя желудок. Туда, куда уходила пустота кабинета, угадывались очертания шкафов, набитые всякой всячиной от книг, рабочих папок и пачек блестящих денег до «о-о! можно вот эту херь светящуюся возьму? честное слово, не сломаю!» голосом самой Алекс. Но Кац туда голову уже не поворачивает: вдруг резко заклинило правую сторону шеи, да и глаза коситься болят. Показательно громко, но всё ещё в пределах приличия, чавкая собравшейся во рту слюной, она дошла-таки до дутого дивана, позволив на несколько мгновений сердцу замереть, когда, повернувшись, спиной упала в мягкие ткани. Вспухшая, скрипучая кожа издала мягкий «плюх», с шипением обволакивая холодными стенками горячее тело.       Эмрис даже бровью не повела, продолжая что-то нудно разжёвывать мужчине, сидящему на самом ближайшем к ней стуле. Алан? Аларик? Александр? Первое это сокращение второго, а третье – второе имя? Черт его знает, может, он вообще Луис. Но он явно не в восторге от неё, от Кац.       От Эмрис-то все в восторге, как же.       Кроме...       – А что там с нашими хитрыми друзьями? – слегка хрипло спросила Эмрис, наконец выпрямляясь – хрустнули позвонки, звук напоминал не иначе как кости, но Алекс сравнила его с приятным шелестом перетасовки новой колоды игральных карт; жаль Эмрис азартные игры не одобряла – складывая бумаги в отдельную стопку. Алан-Аларик-Александр-Луис замялся. Алекс больше не слушала, уставившись в потолок.       Corazón. Coração. Cor.       Сердце.       У них девиз простой: без такого важного органа, как они, никто не может жить. Ну или как-то так; понятое дело, что Алекс не будет его дословно цитировать, она его и не помнит слово в слово. Только вот, суть в чем: цветы, всякие там деревья, прекрасно справляются без сердец в своих тонких стеблях и могучих стволах, а они ведь считаются живыми. Но это Кац уже, конечно, придирается. Просто если логически рассуждать... А вообще «Сердце» появилось задолго до Эмрис. Сформированное остатками правительства и людьми, жадными до власти – ну, то есть теми же ублюдками, когда-то сидящими на высоких местах, только чуть-чуть по-другому – Сердце, – к слову, будем для удобства называть их Орган, Órgano, хотя, можно и попроще: Сукины дети, Hijos de puta – занимались тем, чем существовали на тот момент все: восстановлением цивилизации. Благодаря Органу появились – восстановились – правоохранительные органы, какая-никакая внутренняя экономика, и, представляете, даже свод законов отпечатали. И было всё это прекрасно, да, возможно, уже бы стоял на этом самом месте прежний Мадрид – или Ядро ближе к прошлому Бургосу? – но через какое-то время, как и любое правительство, эти Сукины дети, пнув хорошенько, отправили только-только начавшееся восстанавливаться Несчастье в тартарары. Официальная организация начала, за неимением способности использовать свои мозги в нужных делах, создавать, сука, собственных мутантов.       Первое столетие после самых ярких вспышек Серого Жара люди, подверженные метаморфозам мутагена, почти не показывались. Понятное дело, что никаких прав для подобных им не было, а кто-то запросто мог посчитать их неуправляемыми животными или, что более ожидаемо, отличным материалом для исследований. Те, кто хотели власти – как Эмрис – сидели тихо-мирно и разрабатывали свои планы, вербовали людей; особенно у них хорошо шли переговоры с самыми первыми побочными, но и те появились далеко не сразу. Ядро, и к нему примыкающее, отстраивали заново неохотно, с натяжным, старческим скрипом; понятое дело, что с мутантами пошло бы легче, но тогда никто просто не знал, что есть те, кого вирус превратил в сверхлюдей. Когда впервые на свет вышли пара-тройка Эмрис подобных, тогда и другие, менее терпеливые, повылазили. И как бы Сердце не хотели запрячь новые игрушки в упряжки, чтобы те пахали на благо мира до окончания веков, у них не было рычага давления. И пришлось Органу, поломав голову и, чисто ради приличия, попытавшись применить на мутантах ряд оружий, узаконить – так смешно – права сверхлюдей в разрушенном Несчастье.       Но всё, чего у нас нет, манит, пленит, заставляя подрагивать от желания получить. Ради вожделения можно не поскупиться вскрыть себе грудную клетку, чтобы достать и продать свое сердце.       Сер-дце.       В итоге произошло то же самое, что и сейчас в огромной прогрессии растет и не собирается куда-нибудь пропасть: начались опыты над людьми. Однако если всем подпольным лабораториям, суммарно, удалось создать из обычного человека только жалкое подобие то ли заражённого, то ли мутанта, – а именно побочных, то Сукиным детям, с их-то ресурсами, удалось зайти дальше. Добро пожаловать в ад, дети мутирующей крови заражённых, созданные в стерильных условиях рабы. Так и получилось, что ко всем группам Серого Жара прибавилась ещё одна, даже наиболее неофициальная, чем побочные, – Твари, созданные Сердцем. Criaturas creadas por el Corazón. Закреплённого названия, конечно, не было, Алекс сама сто раз на дню меняет им прозвища. Ну. Когда способна управлять разумом не на уровне встать-плеснуть в рожу-морду-ебло, что у нее там, воды, а лучше виски-затянуться ещё, да побольше.       Мутанты, созданные Органом, отличались от обычных ещё более нездоровым цветом кожи, пустыми взглядами – выколи им глаза, оставь полыми глазницы, никто разницы не заметит – и чуть более развитыми голосовыми связками: орали будь здоров. Эмрис, подмявшая под себя достаточное количество «оригиналов» не могла предвидеть будущее – учитывая, что Твари были представлены Сердцем, как оружие против политики распоявшейся мутантки, то есть относительно совсем недавно – и сейчас, если уж прям честно и здраво опасаясь за свой язык без костей, потихоньку начинала паниковать. Хранители держали в узде почти все военные силы города, с хрустом вырванные из рук Сердца, но Сукины дети штамповали новых мутантов, словно у них там реально завод по их изготовлению, а иногда против одной химеры – смотря какая получится – не хватало и трёх танков. Эмрис лицо пока что держала, но Алекс, допущенная до покоев с мягкой кроватью и качающей кровь штуки внутри широких, стальных ребер Главной Хранительницы, знала, что у той потихоньку едет крыша. Попытки воссоздать из обломков потерянный дом обернулись для Эмрис игрищами похуже псевдоласковых перебранок со швалью руин. Единственным преимуществом на данный момент оставалось то, что Твари – безвольные куклы, запрограммированные подчиняться. Коа потребовалось время, чтобы, накручивая на мозги варианты тугой веревкой, начать однажды напутствовать бойцов стрелять химерам в виски. При точном попадании: поломка встроенного чипа, секунда-две – не до конца осмысленный взгляд превращается в мертвый. Ну так и это Сукины дети придумали как решить: кому-то в кожу под висками вплавляли металл, кто-то просто гонял в шлемах. Причем кто в мотоциклетных, кто в касках войны того времени.       Эмрис подчинялись – ну, то есть она держала их в страхе(шутка) – Северная, Западная, Южная и Центральная части Ядра, включая восемьдесят семь процентов от территории руин. Ни один чих без её разрешения тут не происходил, а заражённые чуть ли не по струнке ходили, особенно если забредали дальше развалин. С такой хвалебной дисциплиной не грех уточнить про все события, носящие, мягко говоря, аморальный характер: наркотики, убийства, взрывы, избитые в часовых разговорах подпольные лаборатории, торговля оружием, законная в одном случае из пяти... Ответ прозвучал уже давно: Эмрис – мафия. И пускай этот термин утратил свое истинное назначение после взрыва, он никуда не ушел. Всё, что происходило за окнами Коробки – жёстко контролировалось, будь это расчленение соседа по коммуналке или продажа ящика разноцветных гранат, которые потом весело взорвут в недавно восстановленных домах бедного района. Эмрис не интересовалась – откровенно говоря ей было до пизды – разборками всяких отбросов и плебеев, пока они не лезли в её политику, не трогали её людей и не мешали по кирпичикам вытягивать из Сердца кислород. Наркотики толкают во всех приличных местах? Так это уже давно не беда: Серый жар сделал большую часть населения невосприимчивой к алкоголю и менее чувствительной к дури. С убийствами уже было посложнее, да, но за этим следила введённая Сердцем полиция, которая на данный момент, перекупленная, работала девочками-мальчиками у Хранителей на побегушках. Единственное: за убийство ребенка за мерзавцем разве что не сама Эмрис прийдёт голову отрывать, так что на счёт лишения жизней стоило ещё подумать: а надо ли это кому-то вообще? Взрывы – отдельная тема, по которой можно писать учебники и справочники; чаще всего они происходили на руинах с регулярностью в пять минут, спасибо, если в десять, и объяснялись, в первую очередь, шпионами Сердца, которые громили самые скромные владения Эмрис, но то, что это враньё от разведки Хранителей, которые просто хотели, чтобы от них отвязались, стало ясным почти сразу. Разведке надрали уши и им пришлось напрячься получше: рука Органа там действительно была приложена, но не в таких масштабах. С приходом ко власти Эмрис, вышвырнутые преступные банды, которым под эгидой Хранителей не сиделось, переместились на руины и теперь паясничали там, в том числе, как и Сердце, старательно пытаясь действовать нынешней властительнице на нервы. Эмрис, в свою очередь, обычно ни бровью не вела, ни в ус не дула, просто рукой махнув, у неё дела поважнее были. Про лаборатории уже всё понятно было: найти, раскурочить, перестрелять всех паскудных учёных, сжечь поганое место. Оружие чаще всего продавали сами Хранители, но разрешение обычно никому не требовалось: в Ядре без огнестрельного оружия можно себе место на кладбище, – которого нет – покупать. Хотя Алекс шароебится с одной «бабочкой», но это Кац. Легче и безопаснее напасть на Коа или ещё на кого-нибудь из комитета. Потому что если за работников Эмрис отправит кого-нибудь сломать идиотам пару костей, то за «любимую игрушку-наркоманку» Эмрис собственноручно снимет с подонка скальп и заставит его сожрать. В общем, всё, что на первый взгляд плохо лежит и устроено – на самом деле под таким присмотром, что сунуться страшно. Да даже те же жалкие симуляторы эксплозии; на самодельные взрывные устройства надо время, ресурсы и силы тратить, а продажу бомб и гранатомётов, если они не шли от Сукиных детей, мониторили не хуже дальнейшего развития Е12-314. Мораль или нет – в постапокалиптическом мире было всем не до этого, главное, чтобы уж совсем за рамки не заходили.       А Восточную часть города, куда Алекс даже смотреть нельзя было из соображений безопасности, облюбовали Сердце. С учётом того, что когда-то они контроливали всё Несчастье и, конечно, всеми любимое Ядро, сейчас им доставалось только позорно скалиться в сторону Хранителей со своего маленького восточного клочка земли в Ядре и в нескольких мелких городках по всей стране, но едва ли Эмрис вообще смотрела в сторону контроля Органа над другой частью Несчастья. Если бы Сердце подчинили себе всё государство кроме столицы, Эмрис даже не возникала бы, но Сукины дети зубами вцепились именно в этот город.       У них там тоже стояло что-то сродни Коробки, может, чуть-чуть повыше или пошире, но в их случае хотя бы было известно чем именно служило здание до взрыва: больница. А ещё... а, в общем-то, и всё. Алекс больше ничего не знала. Как выглядело здание хотя бы снаружи вблизи, живут ли Твари в клетках или в хороших комнатах, сколько всего людей в Органе, у них оружия больше, чем у Хранителей?       И теперь, если подвести итог, Сукины дети портили жизнь Хранителям, самыми разнообразными, из существующих, методами. Только вот непонятно зачем они это делали: в основной своей массе народ Ядра теперь признавал только Эмрис, и никого кроме мутантки видеть не хотел. Конечно, находились недовольные, особенно из тех, кто, воодушевившись романтикой мира триста лет назад по уцелевшим книжкам сомнительного содержания и информацией, которую натужно выдавал аналог тогдашних смартфонов, пилили и всю верхушку, и тех кто их поддерживает: мол, где пятьсот видов шоколада на полках магазинов, салоны красоты – хотя и те имелись, просто работали не с таким размахом, как когда-то – и нечто, называющееся сиестой? Что это – Алекс знала, просто не понимала зачем оно надо: климат после взрыва изменился в худшую сторону, тут редко было по-настоящему жарко, а ничего не делать она могла и без всякой сиесты двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, на кой хер придумывать для этого специальное название?       Однако, наверное, у всего есть свое наименование.       Алекс поднимает верхнюю часть тела, чувствуя, как каждая мышца на шее, уходя в затылок, напрягается; от этого немного колит за ушами и неприятно тянет под линией челюсти. Эмрис опускается на освободившуюся часть дивана, закидывая голову назад, опуская вечно болящую часть на мягкую спинку, ощущая, как Кац укладывается на её колени, чуть ли не с мурчанием обтираясь бледной щекой об жестковатую ткань брюков. Алан-Аларик-Александр-Луис – нет, кажется он всё-таки Уэйн? – ушел, плотно закрыв за собой утлую дверь. Эмрис забирается когтистыми пальцами во взъерошенные волосы, трепетно приглаживая их, расчесывая, проходясь между немного жирными прядями, вновь требующими бесконечного ухода. В первые десятилетия после апокалипсиса у значительной части населения – а та располагалась на руинах – в обиходе была косметика, с давно – очень давно – вышедшим сроком годности. С плесенью. Побочных тогда ещё не было, а мутанты прятались, но вроде им ничего не делалось; обычных людей преследовали прыщи, перхоть, зуд, но мало-помалу приспособились. Сейчас, особенно тем у кого водятся деньги, – а это центр и, естественно, «покои» – можно было купить товар у официальных лабораторий, работающих на Хранителей. Учёным пришлось приловчиться, но производство базовых средств гигиены – мыло, шампуни, худо-бедно увлажняющие крема – пока что шло на ура, и скоро продукт начнут поставлять в магазины, а не устраивать из стерильных учреждений бутик. Ну, а у верхушки косметика даже с аппетитными отдушками была.       Эмрис, отлепив голову от сидушки, задумчиво погладила костяшками ровную, слегка взмокшую и липкую кожу, смотря Алекс куда-то в переносицу, явно плотно находясь в размышлениях. Закинув ноги на подлокотник, Кац мерно покачивала правой, разглядывая то надоевший потолок, то слегка нависающее лицо мутантки, что делалось непросто: смотреть на кого-либо в таком положении, снизу вверх, было одновременно странно и смешно; Алекс ещё не до конца проветрила мозги и только рассмеяться ей тут не хватало. Мальчик-Уэйн явно никаких хороших новостей, пока она витала в облаках, не сообщил, и драконить Эмрис зазря, терпя, благо метафорическое, отсечение головы, в её планы не входило.       Ну только если совсем чуть-чуть.       – Расскажи мне что-нибудь, – так по-детски капризно.       Эмрис было... триста сорок пять? Триста пятьдесят? Алекс не совсем уверена в каком возрасте в приличной мафии берут управление, а мутация сгладила, как однажды обмолвилась сама Эмрис, все возрастные изменения, – по ней и видно: ни проблеска седины на светлых волосах, ни морщин у рта, да в области зорких, наглых глаз, – и Кац вообще без понятия сколько великой и ужасной точно лет. Застав цивилизацию во всей её красе – с восьмью миллиардами людей, сиестой и обширными знаниями о космосе – Эмрис часто рассказывала то, как раньше жили, как всё было устроено. Алекс уже очень много знала. Конечно, в первую очередь об интернете; нечто подобное у них было и сейчас, наладить это кое-как смогли, но, со слов мутантов, которые очень правдоподобно ныли о недостатках нынешней системы информационной коммуникации, по сравнению с тем, что застали они, сегодняшняя сеть могла спокойно посоревноваться в полезности разве что с голубиной почтой. Был разговор о книгах... об очень большом количестве книг! Надо же, раньше их выпускали обширными тиражами, и можно было найти любую монографию на вкус и цвет. Особенно много Алекс узнала о Карле Сагане и мелких-мелких фактах на темы его трудов, которые Эмрис со скрипом пришлось вспоминать – всё во имя любви, – но тут уже пришлось разговорить Коа для дополнительных данных: тот явно про космос знал больше, чем его начальница.       Алекс узнала про красоту несокрушимых гор, о семи чудесах света, светофорах, воздушных шариках – не тех из жёсткой резины, изнутри покрывшихся приветливо-мягкой плесенью, а красивых, разной формы, – брендах, фейерверках, балете, Таиланде, видеоиграх, реслинге... И темы никогда не заканчивались, даже несмотря на то, что с каждым разом Кац становилась всё требовательнее, а воспоминания Эмрис неумолимо замыливались, исчезая, на пороге сознания махнув шляпой на прощание.       Эмрис дернула головой, переводя взгляд на темные шторы. Где-то в коридоре, некая обладательница туфелек на каблуке, судя по всему, из стали, прощелкала мимо кабинета Главной Хранительницы, следуя в другую часть этажа – к кабинетам комитета. Мутантка, высвободив руку из чужих волос, побарабанила по подлокотнику.       – Раньше были... зоопарки, – неуверенно начала она. Алекс приготовилась к чему-то очень скучному: Эмрис нужно было разогреться, чтобы вспомнить нечто действительно захватывающее. – Там держали зверей и люди могли...       – Типа заповедников?       – Нет, – поморщилась женщина. – Типа клеток два на два, на содержание которых могли поглазеть дети. Ну и покормить.       – Звучит... как живодерство, – откровенно отрезала Алекс, зевая, на миг прикрывая слезящиеся глаза. Во рту было сухо и мерзко. – Давай ещё что-нибудь.       Эмрис задумалась. Кац, смотря куда-то в лоб женщины, практически видела, как заржавевшие механизмы пытаются расшевелиться, дабы зажечь лампу, закрутить шестерёнки, толкнуть колокола для завораживающего звука на всю округу.       Campanas. Sinos. Campanae.       Ко-ло-ко-ла.       – Слышала когда-нибудь про Собор Парижской Богоматери?       Алекс, порывшись в памяти, медленно кивнула. Францией, где сейчас в основном осталась пустошь и несколько мусульманских поселений, не дотягивающих даже до звания «город», если все их объединить, она мало интересовалась, да и негде было: Хранители, выезжающие на всякие командировки за пределы Несчастья – даром, что бывшая Франция с бывшей Испанией граничили – либо не возвращались, сожранные по пути чудовищами и заражёнными, либо привозили новую провизию: мясо найденного на дорогах одичавшего скота, собранные травы, фрукты... но без интригующих новостей о том, как поживает соседняя страна. Только краем уха Алекс слышала об Эйфелевой Башне: стоит себе, немного погнутая, давно заросшая каким-то бурьяном, которого явно постигли признаки атавизма. Нотр-Дам-де-Пари знали все, кто хоть раз открыл книжку уровнем выше букваря, и пускай таких после взрыва осталось немного, и новую библиотеку из старых фолиантов собирали с таким трепетом, с каким не доставали когда-то кости динозавров, всё-таки Алекс была достаточно эрудированной; плюс сыграло то, что, будучи лабораторной лягушкой, которую не успели разрезать, ей доводилось общаться с парой-тройкой не затыкающихся безумных учёных, узнавая у них все прелести прошлого и настоящего.       – И-и? – протянула Кац, вырывая Эмрис из раздумий. Та по-совиному проморгалась, клацнув челюстью – не самая доставляющая удовольствие привычка, хотя бы просто потому, что зубы болеть начинают после таких усилинных махинаций. – Меня два дня не было. Ты спала вообще?       – Вот именно. Тебя не было два дня, – притворно злобло выдавила из себя Эмрис, в целом, привыкшая, что Алекс шатается по Ядру не просыхая по несколько суток; на вопрос так и не ответила. – Так вот, про Собор. Этот храм – шедевр готический архитектуры, символ всего Парижа, обладающий десятью колоколами, которые названы в честь святых; услышать мелодию всех десяти – неведомая роскошь, но мне никогда не доводилось побывать там, чтобы услышать хотя бы один. Иногда я думаю о том, как Собор выглядит сейчас. Зарос ли плющом, обвалились ли скульптуры, треснули ли витражи, или Бог всё-таки существует, отгоняя от святыни разрушение, пришедшее вместе с уходом реставрации от человеческих рук. Вероятно, там внутри очень холодно, а колокола покрылись налетом и окислились, но храм – это убежище для любого в самые трудные времена, наверняка там куча мусора и грязи после бесконечных ночёвок тех, кто выжил и прятался от заражённых. В две тысячи... бля... в две тысячи девятнадцатом, вот, произошел пожар, он едва не сгорел. И к слову...       Алекс, недовольно кряхтя, пришлось снова приподняться, со стуком упав обратно, следя краем глаза за движениями Эмрис в другую часть кабинета. Та остановилась у высоченного шкафа, стряхивая невидимую пыль с нескольких полок там, где покоилась художественная литература. Алекс в основном таскала оттуда то немногое, где был читаемый шрифт и не сильно повреждённая бумага; второсортных романов Эмрис не собирала – во всяком случае не в рабочем кабинете, – а более умную литературу надо было читать либо тревзой, либо хмельной, но без болящей головы, поэтому Кац обычно предпочитала свиснуть со шкафа какую-нибудь миллионную блестящую побрякушку, поиграться с ней, чудом не сломать и вернуть на место, а чтиво себе на вечер найти в другом месте, менее интеллигентном. Эмрис, сосредоточенно поводив взглядом по аккуратным рядам, вытянула со второй полки снизу сразу две книжки, на мгновение замерев, рассматривая, чтобы точно убедиться в правильности выбора. Соблазнительно качнулись костлявые бедра в темных брюках. Алекс облизнулась, вдруг найдя в себе силы приподняться и даже сесть.       Эмрис садиться не стала, остановившись ровнехонько напротив чужих колен, облаченных в потёртые на тех же местах джинсы, которые с дорогостоящей курткой вообще не сходились. Алекс задрала голову, разглядывая лицо женщины. Угловатый подбородок, тонкий росчерк изогнутых бровей, спрятавшихся почти полностью под завитой чёлкой, губы под линеечку, едва касающиеся сегодня матовой поверхности помады, пронизывающий взгляд: таким могли бы смотреть Серафимы, будь у них два глаза. Кац не была сторонницей вычурных описаний «мраморная кожа, прелестные глаза, оживший портрет» – да Эмрис такими качествами и не обладала, – которые были подсмотрены в бульварных романах, как называла их мутантка, хотя откуда шло название Алекс так не поинтересовалась. Эмрис была скорее наделена звериной грацией и нечеловеческой утонченностью, чем миловидными чертами и аккуратным носиком. Её кожу можно было сравнить с мрамором только в оттенке самого светлого из них, а глаза, бывало, так обжигали, что прелестными-милыми-нежными их язык не поворачивался назвать, выкручиваясь, как тряпка, которую отжимают. Как порой трепетно было всматриваться в них, когда её крепко хватали за челюсть, удерживая в одной положении. Ну какую сексуальную химеру отхватила, ну просто...       – У меня есть вариант на английском языке и на испанском, но здесь, – Эмрис потрясла книгой в левой руке, где на обложке угадывался более знакомый алфавит; на первой – менее, но Алекс спокойно разговаривала на некогда международном. «Nuestra Senora de Paris» и «Notre Dame de Paris», – только один том. Второй так и не нашли.       Увесистая рукопись на английском практически истлела в своей старости и от огня, который, очень вероятно, не до конца поглотил её ранее, чудом пожрав исключительно первые страницы, в основном пламя коснулось форзацев. Алекс не бралась сказать: обложка изначально была такой грязно-желтой, с отблесками заката, прорисовывающегося за тучами после дождя, или это всё та же древность. Корешок был ветхим, а половина лицевой части обложки облезла по диагонали, оставив после себя внушительный прожженный кусок, а видимыми только часть фамилии автора и название произведения, да половину храма, изображённого так, словно читатель, задрав голову с вооражемой площади, взглядывается в башни снизу вверх. Иллюстрация была такой изношенной, зернистой, словно издание отпечатали ещё задолго до, небрежно и сухо, будто знали, что оно когда-то попадет во времена бедствий и дефицита книг, и всем будет плевать на её внешний вид. Испанская версия была покраше, Алекс даже пожалела, что второго тома нет, она бы и на него взглянула. Эту книгу годы тоже тронули, но в основном только страницы. Переплет оставался ярким, переливаясь приятными сочетаниями цветов, словно издание отпустили прямо сегодня, доставив прямиком сюда. Хорошенькая круглая голова нарисованной девицы была слегка наклонена, перечерченная подобием витража без стекол. Цвета розы и губ первым делом бросались в глаза из всего этого разнообразия орнаментов и закорючек, а на ощупь покрытие было почти матовым, только вот сзади слегка потертым, словно пролежала на горящих углях с минуты две.       – Лучше, чем Виктор Гюго никто не сможет передать завораживающую силу Собора и Колоколов, – промурлыкала Эмрис, ласково разглядывая обе книги, переданные в руки Алекс, которая вертела их так, словно подобные вещи видела впервые. – Забирай обе. На испанском тебе лучше читается, а концовку закончишь на английском.       – А как выглядел второй том? – вскинула голову Кац, почему-то уверенная, что Эмрис знает.       Мутантка на секунду прикусила губу, вздыхая. На мгновение Алекс показалось, что та только головой покачает – не хранить же ей в памяти каждую обложку прочитанных книг, Кац вот не помнит даже цвет последней изученной, – но Эмрис, присев обратно на диван, махнула рукой, медленно, плетя вялыми прилагательными текучие предложения, схожие на сказки для детей. Мол, закорючки всё те же, а в качестве картинки собор изображён, затянутый узкими веревками черного дыма, витающего на темном небе, где птицы, расправляя угловатые крылья, огибают здания тогдашнего Парижа, слетаясь на площадь, где до упаду танцевали цыгане. По потолку бежали трещины, тщательно замазываемые уже в четвертый раз.       – Immanis pecoris custos, immanior ipse, – внезапно пробормотала Эмрис. Её латинский когда-то был поспешно натянут вечерами и ночами, между всеми другими делами самой важной и занятой мутантки во всем Несчастье, но акцент у неё получался просто наиприятнейший.       – Пастырь... – напрягая все извилины попыталась перевести Алекс, – лютого стада лютее пасомых? Это ты про себя, что-ли? А что-то менее пафосное можно процитировать?       – «Жеан!... – Эмрис закатила глаза, но послушно стала излагать другой отрывок, придав голосу нужную интонацию. – ...Ты катишься по наклонной плоскости. Знаешь ли ты, куда ты идешь? – В кабак», – ответил Жеан.       – И это, – качнула рукой Алекс, оставляя книги на подлокотнике, вставая и направляясь всё к тому же шкафу, но к нижней полке, куда был ввинчен холодильник. Открылась дверца, повалило прохладой, стукнулись карманные бутылочки виски, – отличная идея.

***

...вещь, несущая в себе определенное несовершенство, привлекает именно своим несовершенством.

– Харуки Мураками, «Кафка на пляже».

      Алекс свое детство вспоминать не любит. Ей в принципе претит мысль, что у неё до сорока была какая-то жизнь. Как и большинство детей Ядра, вырастили её в приюте, который, лет пятнадцать назад, сгорел до фундамента, а тот растаскали на более-менее новые кирпичи. Всё как у всех: одна кровать на десять таких же, каша с пылью – пыль, везде пыль – на завтрак, обед и ужин, так как Сердце, тогда ещё правящее, плевать хотело на сироток, да одинаковые платьица с тёплыми чулочками. Когда ей было пятнадцать, её и ещё шестнадцать таких лбов, уже вытянувшихся и разросшихся в плечах, вывезли на экскурсию, где-то наскребя денег на автобус и зону для скромного пикника. Иногда, размышляя об этом, Кац приходит к выводу, – но никогда не спрашивает Эмрис об этом, да и та вряд-ли помнит, – что в приют гроши тогда отправили Хранители, только-только начавшие показываться из тени; ведь самая успешная политика та, которую поддерживает подрастающее поколение. Всякая глушь сейчас намного лучше, чем любой город в этом мире. Кроме, пожалуй, Австралии, но никто так и не знает, что случилось с материком. Смотря с заросших дорог у подножия гор на раскинувшиеся руины Ядра, маленькая Кац впала в меланхолию. Вот бы остаться среди орущих птиц и высокой травы навсегда, и плевать, что загрызут дикие звери, а навыков никаких нет. Так, на том пикнике, засмотревшись на появившуюся после ливня, за которым дети наблюдали из гнилого автобуса по дороге, радугу, маячившую тусклыми цветами среди неизменно броских столбов дыма, чувствуя, как ноги царапает мокрая трава шершавой стороной, Алекс и один из её друзей не заметили подкравшегося, дав себя оглушить. Так Кац стала подопытной номер двадцать восемь. Всего номеров было пятьдесят.       Она всегда делает из этой истории романтический рассказ знакомства с Эмрис, мысленно пропуская семилетний кошмар. Когда ей стукнуло двадцать два, лаборатория, находившаяся в подвале здания, где изрядно просел пол и при ходьбе создавал такое ощущение, что доски напрочь сгнили и под ними уже вовсю развивается новая цивилизация, была выявлена Хранителями одной из первых и внесена в документы, как «Помещение по несанкционированным мероприятиям» под цифрой четырнадцать. К тому моменту в живых осталось семнадцать из пятидесяти побочных, а десять из них даже не соображали, что у них есть глаза, руки, ноги, мозги... Это только потом приняли решение не избавляться от подобных испорченных групп побочных, а давать им шанс на восстановление мозгов путем возможного бессмертия; тогда их просто расстреляли на пару с учёными. Троих забрали, по их собственному желанию, к Хранителям, и те до сих пор служили Эмрис, Алекс иногда с ними здоровалась. На остальных рукой махнули, мол, сами разберётесь. Тогда Хранители только-только набирали свою мощь и тащить ещё одну группу помятых придурков к Коа и другим цивильным учёным никому не хотелось, проще было просто забить и идти дальше выполнять ежедневный план, тем более, что нескольких-то всё равно прихватили с собой. Остальные четыре как-нибудь уж расшаркаются между собой и свалят куда глаза глядят.       Алекс предпочла самый лёгкий вариант проживания травмы и своей жизни: наркотики. Когда человек переносит на себе лабораторные опыты больше нескольких лет, то ли становится монстром, то ли остаётся человеком, а вокруг продолжает рушиться мир, последнее, что он заметит – скоротечность времени. Для обычных людей, которые до сих пор продолжали оставаться в большинстве, и для тех, кто существовал три сотни лет назад – восемнадцать лет огромный срок. Не такой значимый, когда особь растет и переходит из стадии едва передвигающегося комочка в официально взрослую жизнь, но существенный, когда уже переваливает за двадцать. Алекс очень смутно помнит эти восемнадцать лет. Частые раздумья о том, что не будь Эмрис, она бы уже сгнила на руинах, несмотря на то, что Кац провела там полжизни, враньём не было: ещё столько же, да поделить пополам, и от неё бы остались только рожки да ножки. Кустарные вещества, без названий и классификаций, часами, неделями, месяцами бурлили в ней, не давая хоть на миг осознать всю сущность своего бытия, даже если не действовали с той интенсивностью, на которую она рассчитывала. Встреча десять лет назад, когда мутантка была на руинах – обходила свои владения – и встретила сомнительного вида побочную, будет сниться Алекс в лучших снах. То ли Эмрис ясновидящая, то ли прячет в себе самые лучшие качества романтика, почерпнутые из разной литературы, но Кац она себе прибрала быстро, как в наиболее распространенных новеллах про спасение бедной и несчастной из нищеты и разрухи. Прямо-таки зубы болят от слащавости.       Алекс слегка наклоняет голову в бок, приоткрывая рот в излюбленной манере. Нелепо хлопает глазами, словно совсем не верит в то, что видит, хотя это не в первый раз. На руинах, несмотря на высокую концентрацию шпионов именно там, такое редко увидишь; чтобы читать такие вещи нужно слоняться по центру, так как там больше думающих людей, которые смогут заметить и проанализировать – ну, в случае Ядра хотя бы прочитать – надпись. Эмрис денег на Алекс не жалеет и если ей объяснить зачем Кац, к примеру, пентхаус на другой стороне Ядра, та его купит, но Алекс никогда – никогда – не попросит у неё машину. Она переводит взгляд от надписи на пожарных, пытающихся уже второй час потушить чью-то тачку, подлетевшую в начале обеда на воздух. В Ядре иметь машину – себе дороже. Писать такие вещи на стенах – причем почти напротив одной из контор Хранителей – тоже. ¡ABAJO LOS MUTANTES! Как грубо. Таких лозунгов, размашисто прописанных на шершавых стенах серых зданий с облупившейся бежевой краской, коей покрывали дома ещё до апокалипсиса, по всему Ядру – десятки, если не сотни. Хранители замазывают их, но без фанатизма. В конце концов, каждый имеет право на собственное мнение и распространение пропаганды, даже Сердце, (Эмрис просто плевать), да и краска дорогая. А так хоть унылые здания яркими мазками украшают. Так сказать, дополняют кропотливую работу райтеров. Но если всё-таки увидят человека, кто такие лозунги старательно выводит, буква за буквой, не избежать ему пули в лоб.       Взаимоотношения быстро перешагнули от «еще одна удачная представительница побочной группы, надо последить, чтобы она не убилась» до «да, пожалуйста, вот тебе доступ к счетам Хранителей, ради всего святого, не разнеси мне город», что впоследствии переросло в то же самое, только с добавлением «любовь моя». Алекс, не имея за собой способности видеть в людях угрозу до тех пор, пока они не пытаются сделать из неё подопытную, Эмрис боялась разве что только в кошмарах. Что до мутантки... наркоманки с сомнительной лояльностью и прохудившимися мозгами явно её величество не привлекали, но Алекс обладала потрясающим навыком не нравится никому, кроме нужных людей. В их реальности «нужным человеком», пожалуй, была и остаётся исключительно Эмрис, и Кац свое задание выполнила со звёздочкой. Для шикарной жизни Алекс даже употреблять стала меньше, так, больше балуясь, чем по-настоящему накидываясь каждый раз; но совсем без наркотиков она не могла: то возвращались кошмары, то простая зависимость каждый раз заставляла снова браться за старое. Жизнь без любимой химии сладка и приятна, если знать как ею пользоваться. Алекс пока что только учится. В глубине души она надеется, что у нее достаточно времени для этого.       Эмрис не фанатка романтики. Алекс, вообще-то, тоже, но ей нравится бесить женщину. Их отношения – загадка, ответа на которую нет даже у непосредственных участниц этого самого романа. Просто Алекс нравится возможность барагозить без последствий и, пускай ограниченная, но власть: правит не тот, кто сидит на троне, а тот кто за ним законно стоит. Никаких важных дел, конечно, Кац и сама себе не доверит, но ей нравится думать, что она имеет право голоса. А ещё Алекс нравится Эмрис. Emrys. Gobernante. Да что там властительница? Diosa! А Эмрис... ей просто нравится Алекс. Иногда этого достаточно: отдавать всё имеющееся человеку, просто потому что хочется; если в случае с Кац это означает терпеть её выкидоны – Эмрис потерпит. Amor.       Хуже, чем окрестить один из самых приличных клубов в городе «Оазис» или «Вставьте-цвет Бокал», может быть только дать название «Конец света». «El fin del mundo». Это не просто отсутствие фантазии, с трудом натянутое с единицы на двойку, это уже какой-то клинический случай, но паб крышуют Хранители и он самый лучший в Ядре, как раз по этой причине; на него сливают денег примерно столько же, сколько на оружие. Музыку слышно аж за два квартала, земля подрагивает, а разноцветные лучи прожекторов блуждают в небе, перекрывая своим светом редкие звёзды, выглядывающие из-за темных облаков. Здание сугубо клубное: вытянутое, с окнами только на втором этаже, неоновыми подцветками, освещающими фасад, кое-где подпорченное потекшими граффити не самого цензурного содержания; любимый цвет Алекс здесь – темно-розовый. Он самый ненатуральный, режет глаза, бросает в лица людей нездоровые блики, они все кажутся монстрами под таким освещением. Смотря на них Кац забывает, что чудовище тут, в первую очередь, – она сама, ведь, по большей части, в бары ходят обычные люди, на которых Серый жар сказался не так сильно, чтобы отказываться от алкоголя. Дорога рядом с баром пустая, тут не разрешают парковать машины, и здесь вероятнее увидеть перекати-поле, чем чей-либо транспорт; зато у дверей клуба такая огромная очередь, что сначала кажется, будто в глазах двоится. Всех людей перед входом тщательно проверяют. В шумном кабаке, с мягкими диванами и большой барной стойкой, за которой стоит девяносто процентов всего алкоголя Ядра, с бутафорскими клетками, в которых танцуют стриптиз, с вип-комнатами на втором этаже, где не раз Алекс отдыхала вместе с Эмрис, частенько, в этом самом месте, тусуются Хранители, причем в такой концентрации, что иной раз зайдешь – весь танцпол в шавках Эмрис. Пожалуй, такое количество Хранителей за раз можно увидеть только в «покоях», а тут они ещё и почти беззащитны: кто подвыпивший, кому в шары прожекторы светят, кого-то пистолет заставили на входе оставить. В таком месте всегда не ровен час встретить шпиона Сердца. За себя Алекс не беспокоится. Почти.       – Эй, теть, тут очередь! – окликают её, когда она, дойдя до самого начала цепочки людей, перешагивает через ограду, на ходу подкуривая сигарету. Самую обычную, не косяк. Сегодня, на удивление, мутить сознание не хотелось, а виски для нее – горький компот, но Эмрис занята до утра, а Алекс до ужаса и тошноты осточертело сидеть в квартире, расположенной в центре, или в апартаментах на последнем этаже Коробки, даже если там есть книги и через раз работающая приставка, поэтому почему бы не пошляться? Да и «Конец света» находится чуть ли не на территории «покоев», едва не пересекая границу между ними и центром, поэтому, считай, никуда не выходила. Только вот с карточкой потом этой возиться... Кац всё-таки поворачивает голову, не заботясь о том, чтобы найти взглядом недовольного: всё равно зрение херовое, нечего напрягаться. Да и судя по тому, что больше вопросов не возникло, темно-розовый неон хорошо осветил черты её бесстрастного лица.       Последний раз у неё проверяли документы лет восемь назад, когда в манере – она кается, она была очень сильно нетрезвой, но её так достали постоянные просьбы предъявить документы, которые за последние годы, разве что, в реке утопленными не были – «сделай уже хоть что-нибудь, главная ты тут или нет?!» заставила Эмрис обозначить охране клуба, что неспокойную наркоманку лучше пускать без вопросов. Если таковые в первое время всё-таки возникали, то пропали в момент, когда Алекс заявилась в бар под ручку с Эмрис в один из дней «ну, пожалуйста, пошли гулять!»; тогда и прокатился по Ядру слух, мол, у Главной Хранительницы постоянная шлюшка появилась, её не трогать. Вышибала даже взгляд от чужого удостоверения не отвёл, продолжая проверку. Алекс проскользнула мимо него, вливаясь в по-настоящему белый шум, тут же отозвавшийся болью в голове, но так всегда с непривычки.       На танцполе скопление людей превысило все возможные пределы, не протолкнуться. Музыка басами отдавала в самый мозг, заставляя раковины ушей ныть, а сердце колотиться излишне быстро, голопом пущенное мощью звуковых волн. Не было слышно даже перестукивания женских каблуков и клацанье льда об бокалы из толстого стекла. Освещение здесь адское, отливает в блестящих глазах, слезящихся от сценического дыма, бордовым; светодиодная лента, закреплённая на буквах названия у стены, моргает так интенсивно, что у Алекс аж в мозгах рябит. Трек переключается, топот ног был бы почти синхронный, если забыть, что это клуб и чем здесь занимаются. Бутылки алкоголя в свете белых прожекторов, вкрапленных над баром, такие аппетитные, что Алекс почти не глядя указывает на самую пёструю этикетку дорогущего рома, обойдя стойку полностью, усаживаясь сбоку, поближе к выходу на второй этаж, здесь поспокойнее в плане танцующих. С ней здоровается бармен и рядом сидящий мужчина. Кац тушит остатки сигареты в заполненной мусором пепельнице, оглядывая помещение. Такие места, как говорит Эмрис, всегда существовали, но с более строгими правилами. Алекс никогда не интересовалась по-настоящему, что это значит. Меньше курили? Музыка цивильная играла? Не толкали наркотики? «Алекс, привет, хорошо выглядишь, будешь? Нет? Я у диванчиков, подходи, если что». Интересно, насколько далеко они от Бога сейчас?       Она опрокидывает в себя один бокал, второй, на третий смотрит, гипнотизирует, качает жидкость внутри, позвякивая льдом. Бармен интересуется: «может что-нибудь другое?», она отмахивается. Диджей делает музыку почти невыносимой, выкручивая басы на максимум. Слышно, как особенно пьяная компания девушек, срывая глотки, надрывая голос, орут едва различимые слова песни. Алекс наклоняется над стойкой, загребая несколько кусочков льда из мокрого от конденсата металлического ведра, закидывает в рот, рассасывает. Стойка липкая, сделанная из смеси серого стекла и кварца, хер знает, как ещё не разбили; отражение в ней такое же, как в темном пруду в пасмурный день: нечёткое и темное. С механическим жужжанием вращаются софиты посреди танцпола, мгновениями освещая самые мрачные углы зала, выхватывая самые извращённые позы. Третий бокал; ром течет теплом в желудок, но опьянения не наступает. Четвертая порция почти до краев, если считать большой куб льда, выталкивающий ром; бежит алкоголь по стенкам, скапливаясь лужей на стеклянном кусочке. Свет моргает в такт треку, сливаясь с фоновыми звуками, благодаря чему их лучше получается отличить. Интересно, если она ложку сахара в ром попросит, её отсюда вышвырнут?       Блуждающай взгляд перебегает с одного на другого, кто сидит у бара – ещё одну сигарету, что-ли? – когда падает на противоположную сторону. Алекс очень медленно моргает, отводит в сторону стакан с ромом, откуда собиралась отпить. Алкоголь просится обратно, замедленная музыка, наполненная таким количеством эффектом иммерсивности, что голова сейчас открутится сама по себе и упадет с шеи, расшибется об пол, лишь бы не слышать. Она встаёт, не успевает отойти от стойки:       – Кац, заплатить!       – Хранители оплатят, – бросает она заученную фразу, неуверенная, что её услышали, – но явно поняли, – пробираясь в коридор, ведущий на второй этаж, служебные помещения и запасной выход.       Сквозь толпу пробираться к диванчикам, где можно найти Хранителей, или к главному выходу, где вышибалы, – нельзя. В давке легче всего всадить нож под ребра, вколоть снотворное, да даже сердце – co-ra-zon – в рекордные сроки можно вырезать, если знать, что делать, пока все остальные колбасятся под очередную попсу. Оставаться на месте тоже не вариант: если проскользнул один, значит могли и другие, а ждать пока они подорвут здание или просто начнут убивать, не воодушевляет. Алекс не пьяная, но сознание плывет, ей кажется, словно она шагает по луне, гравитации нет и её подбрасывает на каждом движении. Нет уж, лучше выбраться на воздух, обойти здание и там уже разбираться. Она мимоходом оглядывается, слюна застревает у неё в горле, тяжело глотать, новая ещё не скопилась, глотка сокращается, больно, паника. Кац держится за мысль, что она ничего не знает, к Хранителям относится лишь косвенно, и хоть пусть запытают её, она ничего сказать им не сможет. Так ведь? С этих коридоров ползет тепло от батарей и белый дым, стелящийся по полу, ласкающий кожу, пробираясь под широкие штанины, она ёжится, поправляет волосы, собирая языком с зубов налет: кажется, она не чистила их сегодня?       Переулок, куда выводит запасной выход, освещается единственным фонарем в конце улочки. Тут достаточно чисто, но только потому, что тут почти никогда не бывает людей; мусорные баки поставлены с другой стороны, а эта дверь была ещё до апокалипсиса, в более старой версии здания, но убирать её не стали. Единственная грязь здесь: пыль, сор и гнилые листья. От каменной лестницы в три широких ступени – пять шагов вперёд и сразу же высокая стена из загрубевших плит, которая тянется до самого выхода из подворотни. Узковато, да и сыро здесь.       Дверь не скрипит, но всё равно умудряется издать, еле-еле слышно, противный звук при открытии. Алекс не заботится о том, чтобы захлопнуть её. Быстро перебирая ногами, она спускается с широких ступенек, а когда поднимает глаза, позорно оступается на краткий миг. Двое. Разворачивается, особо и скорость не меняя, но снова делает шаг назад при виде преследователя, которого увидела у стойки.       Ладно, возможно покидать клуб было ахренеть какой плохой идеей. Очевидно, ждали именно её. Безусловно, она слишком явно переоценила свою неприкосновенность; когда-нибудь это должно было случиться: Сердце сойдут с ума от бессилия и начнут предпринимать безумные попытки перехвата власти.       У Хранителей нет никакого определенного дресс-кода. С учётом того, что многие из них – военные, тех часто можно встретить в форме или повседневной одежде, лишь бы удобно было. Комитет на то, чтобы себя одеть не скупился, предпочитая официальный вариант или что-то достаточно стильное для таких куриц и петухов, как они. За исключением Эмрис, конечно; та была рождена для всех существующих помпезных и роскошных нарядов. Рядовые шестерки обычно одевались так, как позволяет им их кошелек. Эмрис жёстких рамок по поводу внешнего вида не любила, да и разношёрстная компания смотрелась приятнее и, на удивление, дружелюбнее. Зато представители Сердца одеваются так, словно кто-то смешал униформы харконненов из «Дюны» и агентов из «Матрицы». Алекс откидывает мысль о том, как, порой, сложно что-либо посмотреть, потому что носители информации иногда глючат, щурясь и проклиная учёных, которые после стольких причиненных мучений, могли бы хоть ей ночное зрение обеспечить. Черные плащи из кожи, но матовой, не из глянца; под ними – такого же цвета угля то ли рубашка, то ли это броня такая. Алекс поздновато задаётся вопросом, как их до сих пор не поймали, но никаких отличительных символов, которые носят Сердце, у них нет, поэтому издалека их просто можно назвать любителями длинных тренчей. Отгремевший пятнадцать минут назад взрыв распространяет по воздуху дым со светящимися красками, который по ветру доносится аж до сюда. Сияющие соринки оседают вокруг, но они такие маленькие и так быстро гаснут, что на них, в плане освещения, тоже полагаться не стоит.       Она косится себе за спину, сотый, тысячный, миллионный раз проклиная и себя, и Сердце, и вообще всё, до чего могут дотянуться её мысли. Соображает, пытается. На часах – маячок, и сегодня он даже включен, но у него нет кнопки тревоги или чего-то подобного. Пока красная точка, обозначающая саму Алекс, двигается по городу – да ещё и вблизи с объектами, принадлежащие Хранителям – Эмрис даже рукой не пошевелит, пусть хоть Кац неделями гуляет. Если выключит – есть вариант, что Эмрис напряжется через день-второй-четвертый... В душе теплится надежда, что всё обойдется, даже если понятно, что она по уши в дерьме.       – Приветик, – наконец говорит тот, что вышел из клуба, переглядываясь с парнями за её спиной. Голос у него жестковатый, но в целом славный. В отличие от своих сообщников он одет чуть более проще. – Поговорим, сеньорита?       – Нахер сходи, – вяло тянет она, рыская глазами по асфальту. Хоть бы какой кусок трубы. Драться она умеет, но не против же трёх здоровых мужиков? Спасибо, что сегодня трезвая. Относительно. – Как ты прошел в клуб?       – Есть такое понятие, сеньорита, фальсификация документов, – терпеливо объясняет парень, будто она потом, взамен, действительно начнет с ним разговаривать. – Крадешь у среднестатистического парня удостоверение, стрижечься под фотку, рисуешь усы, и... вуаля, ты теперь некий сеньор, зарегистрированный в базе Хранителей. В конце концов, не ДНК же тест они будут проводить, чтобы пустить меня выпить? – он достает какой-то белый квадратик, который ярко выделяется во мраке, и Алекс сначала думает, что это то самое удостоверение, но потом доходит. Она закатывает глаза, но внутри всё дрожит от ужаса. – Особенно когда есть карточка от «покоев».       Алекс немного раздумывает, но, если честно, у неё не то чтобы вариантов выше крыши. Но можно попытаться.       – Ладно, хорошо, – кивает она, покачиваясь на носочках. – Я отвечаю на ваши вопросы, ты отдаешь мне карточку и вы меня отпускаете. Идёт?       – Нет.       – Ну, если мамой не заставишь клясться, то почему нет?       Алекс поворачивает голову назад, пытаясь определить, кто конкретно отказался, но у тех такие одинаково ничего не выражающие черты лица, – Твари? – что на дело можно плюнуть сразу. Кажется, они даже особо не отличаются внешне. (Точно Твари). Она снова поворачивается к парню.       – А у тебя чё, мать есть? – уточняет она, понимая, что даже если она сейчас заорёт – никто не услышит. Музыка, приглушенная нервами и адреналином, всё ещё играет, разносясь по улицам.       – Практически у всех, кто работает на Сердце полные семьи, – объясняет он. Пыль оседает в его волосах. – Отпустим, если нас удовлетворят твои ответы, – он следит за её движением: она большим пальцем указывает себе за спину, – тут решения я принимаю, расслабься.       Она ему не верит.       – Конечная цель Эмрис?       А, вот такие вопросы? Алекс почти фыркает.       – Восстановление Ядра.       – А если чуть более глубже в тему?       – Восстановление производства, образования, культуры, полная ликвидация Серого жара, – сейчас она им регламент Хранителей зачитает, кто знает, может отцепяться? Хотя карточку, наверное, не вернут, что бы не делала она сейчас. – Налаживание отношений с соседними государствами, восстановление экономики, технологий... Слушайте, может я вам брошюрку достану, вы прочитаете? Или читать не умеете?       – Что тут происходит?!       Незнакомый мужской голос режет слух не хуже басовой музыки. Алекс разворачивается почти синхронно с двумя серьезными за её спиной, лихорадочно соображая, чем бы их оглушить: с тем, кто с ней разговаривает она как-нибудь потом разберётся. Единственное, что Кац успевает сделать: выключить маячок. Молодой мужчина, телосложением похожий на плотную даму, стоит у выхода из подворотни, пришедший, судя по всему, отлить. Открывшаяся картина явно его не впечатлила.       – Я сейчас Хранителей позову, вы чем тут...       Тело беззвучно падает, поднимая в воздух пыль. Глушитель не оставляет даже шанса на то, что выстрел кто-нибудь услышит. Алекс даже не увидела, как тот, что справа, его достал. И даже не удивилась, когда дуло направили на неё. Алекс не уверена бессмертна ли она. Глупо, она знает, но ей ни разу не пришло в голову спрыгнуть с крыши или броситься под машину. От передозировки за все эти годы не умерла и ладно. Ей достаточно этого и того факта, что внешне возраст её не трогает; первые побочные живут до сих пор, а им уже где-то за двести, но даже если среди них есть те, кто встретился со Смертью один на один, Кац – не они. Побочную сущность Алекс слепили в отдельной, никак не относящейся к первым, лаборатории. На ней тестировали персональный, ни на что не похожий мутаген. А тех, кого ещё можно с натяжкой сравнить с ней, днём с огнём не сыщешь. Или ещё проще: трое ребят, которые были жертвами опытов вместе с Кац и могли иметь похожую химию крови после перестройки организма, и пошли работать на Хранителей после освобождения, увы, максимум только пулю в плечо получали. Если кто-то когда-либо пытался убить побочного, то это было неофициально и она об этом – в данную секунду своей жизни – нихера не знает. Возможно завтра Алекс умрет от остановки сердца или через двадцать лет – от старости, молодая и красивая, но уже ветхая. (Оставив Эмрис одну). Но ей совсем не хочется уходить вот прямо сейчас. Схватить за запястье, вывернуть, второго ногой... Так, а с третьим что? Ещё и, сволочь, так далеко встал, не достать сразу.       – Зайдём с другой стороны, – судя по всему «нет» говорил именно он. Гнусавый, практически механический голос, от таких страшно, так разговаривают учёные, спрятаться, бежать, куда, она лишь побочная, она ничего не может, а в этой части города даже заражённых нет, что же она такая удачливая, может, у неё в роду евреи есть? – Сколько у Хранителей мутантов в подчинении?       – Секретная информация...       – Ты...       – В прямом смысле! – она почти срывается на крик. – Мне не дают доступ к такой информации!       – Да что ты говоришь?       – Парни, – обрывает их тот, клубный, – если застреленный в компании был, его скоро искать пойдут, – Алекс матерится про себя так сильно и витиевато, представляя весь пиздец ситуации, что все её приходы, когда-либо бывавшие, сейчас кажутся ей масштабом не больше комариного укуса. – Эмрис не сунется к Сердцу, во всяком случае, не в ближайшее время. Давайте чику в машину и погнали.       – Слышишь, я что-то не могу припомнить, чтобы мы с тобой...!       Её тирада прерывается заплетающимся языком, помутнением в глазах и паникой, страхом, ужасом; снотворное они вкололи они сдадут меня на опыты я снова– конечная мысль обрывается, когда она теряет сознание.

***

Любовь и страх творят с душой странные вещи. Они искажают разум. Они приносят сны, после которых мы просыпаемся в соленой влаге, задыхаясь, как перед смертью.

– Саманта Шеннон, «Обитель апельсинового дерева».

      Эмрис уверена в одном: никто бы не пошел за ней, если бы они сомневались в её здравомыслии. Ведь людям всегда нужно быть уверенными, что их лидеры достаточно выносливы, чтобы сохранять холодность ума. Эмрис отчаянно желает, дабы никто не узнал, что она не помнит, кого убила в ту проклятую ночь первым: своего брата или Амидайо Кастро – бывшего босса мафии. События того дня смешались в мерзкую кашу с комочками и, если честно, она не очень хочет пробовать её и вспоминать правду. Ей не нравился её брат и его идеи, особенно касающиеся его дражайшей сестры. Ей не нравился Кастро, хотя она очень долго работала на него и его семью; много воды утекло, но Эмрис не гордится тем, что делала тогда. Она лишила себя фамилии сначала из-за этого, а позднее – уже после взрыва и завоевания власти – из-за смешков, доносящихся из-за её спины от мстительной судьбы.       Cora.       Те, кто были посвящены – а таких было немного, большую часть перебили, а после взрыва остались только она и Коа – в планы её брата, были донельзя удивлены, когда узнали, что на поклон придётся идти к девушке. Эмрис развитой фантазией не страдала, но могла себе представить в общих чертах, что случилось бы с мафией, будь её брат королём. Испанская мафия, пока она держала штурвал, набрала мощь и силу. Конечно, до Коза Ностра, Ндрангеты или Ла Эмэ с историями гораздо более обширными, чем у них, им было далеко, но молва по Европе разошлась быстро, дойдя и до других континентов. Донья, Крестная мать, Атаманша, да хоть Онна-оябун; разные названия одного титула не волновали её, пока Кастилия и Леон, Мадрид, Кастилия-Ла-Манча, Эстрамадура и Мурсия, выращивающие в себе два мира – легальный и преступный – подчинялись, отдавая на сохранение последний. И если говорить, что государство закрывало на некоторые действия глаза в обмен на определенный арсенал услуг, то, чтож, Эмрис удалось построить империю, от внушительности которой иногда дрожали колени, ведь она знала, что всё это – на её плечах, на её ответственности, ложащееся невыносимой тяжестью на сердце.       Когда прогремел взрыв, а Серый жар распространился быстрее, чем любая другая эпидемия, мафия только и успела, что хвосты подобрать, потеряв сотни последователей; вдобавок они начали сокрушительно стремиться ко дну, когда Эмрис Кора была сражена Е12-314. Она сама плохо помнит те дни. Лихорадка была нескончаемой. Коа выхаживал её, старался найти лекарство, но всё вокруг было настолько разгромленным, что даже в специальных бункерах со всем необходимым, препарат было создать невозможно, но Коа пытался до последнего, что стало прямым путем к заражению и падению в ту же пучину беспросветной боли обращения, что и Эмрис. Семья распалась под натиском вируса и общего хаоса. Ей удалось собрать другую позднее.       Guardianes.       Хра-ни-те-ли.       Поднимая вечную пыль, стараясь сильно не пускать её в глаза, Хранители смогли пробиться через беззаконие, царившее даже при Сердце, свободолюбие и варварство. Эмрис раскрыла свои руки для каждого нуждающегося, дернув Ядро с лопаток на колени, но, сейчас, сколько бы не тянула, город был ещё слишком слаб, чтобы встать в полный рост, но уже пытался. Ядро – огромная территория, зацепившая кусочек Мадрида, кусочек побольше от Бургоса, немного от Сории и почти всю Сеговию; в последней-то Эмрис и родилась. Город с великим прошлом, но все памятники и замки пали, и Эмрис благодарит Бога, что не видела этого собственными глазами. Чего стоили только акведук или Сеговийский собор, лежащие теперь на границах руин полностью в хлам, засыпанные мусором и пылью. Она благодарит Бога, когда тот отправляет ей сны из её далёкого прошлого, где она могла сидеть на возвышенности, наблюдая за темно-серыми горами, под которыми простирались десятки старинных строений. Теперь-то и гор почти нет; даже Коа не берется сказать четко на самом ли деле они расплавились или взрыв, оставшийся в памяти очень немногих, был настолько мощным, что расколол европейские горные породы, вызвав обвалы и, соответственно, постоянную, сплошную пыль.       Polvo.       Она не знает, кого благодарит и зачем. Нет никакого Бога. И не потому, что тот уничтожил почти всю цивилизацию, это даже в плюс. И нет, Эмрис не винит его в том, что её любимый город теперь разрушен и она вообще без понятия, как его восстанавливать. Она зла на то, что с ней сделал Серый жар. За то, что по какому-то великому замыслу её сделали чудовищем; да, наверное, она уже давно монстр и это карма за все злодеяния и всех убитых – особенно за родного брата, как можно предать свою кровь? немыслимо, – но бессмертие – а Эмрис именно вечная, в отличие от Алекс, она это проверяла – в подобных условиях слишком жестокое наказание. Годами, десятилетиями, столетиями, тысячелетиями жить там, где она больше никогда не сможет увидеть любимые вещи, улицы, людей и друзей, которых она потеряла.       Эмрис заебалась терять.       Ей больно.       И теперь, каждый чертовый день этого существования, она живёт с мыслью, что Алекс может умереть в любой момент. Её милая Галактика, за которой нужен глаз да глаз. Эмрис и не вспомнит, в какой момент поняла, что любит; это становится не важно, когда человек понимает, что просто не хочет терять. Эмрис готова сделать всё, что угодно, лишь бы Кац окончательно слезла с наркотиков и перестала шататься по всем притонам, пускай и обеспечила ей такую безопасность, что дикие животные, как бы голодны не были, не подойдут. Она наблюдает издалека и никогда по-настоящему не говорит на эту тему, но каждое минимальное ухудшение в здоровье Алекс бьёт ей под дых. Эмрис любит в девушке всё. Ей нравится кормить её дорогой едой после её затянутых похождений, от которых остаются мозоли и зудящие вены; а после этого Эмрис любит наблюдать за сытой и довольной Алекс, когда та засыпает, развалившись на огромной кровати, закинув кусочек покрывала себе на бедро, вместо того, чтобы расстелить и лечь под нормальное одеяло. Ей нравится момент раз в полгода, когда Кац стрижет волосы под каре, то ей жутко идёт. Её заводит то, как блестят глаза – самые яркие звёзды, из которых Эмрис сложит самые красивые созвездия, чтобы получилось больше восьмидесяти восьми – во время соития; в особенности если дать Алекс несколько пощёчин: прошло достаточно времени, прежде чем они выяснили, что Кац сновит крышу от этого. Эмрис сновит крышу от Алекс.       Она готова убить – кого угодно. Всех? – когда на второй день отсутствия Алекс Эмрис замечает выключенный маячок, а Кац не появляется ни на следующие сутки, ни через ещё два дня. Четверо суток – край.       – Ты уверен?       – Везде искали, – отчитывается Матеуш, стоя у крайнего задвинутого стула. Дверь в кабинет за ним плотно не закрылась, лёгкий сквозняк шевелит мятые брюки. Коа, сидящий по левую сторону от Эмрис, куда садятся все, с кем ей нужно обсудить важные моменты, крутит прядь между пальцами, озабочено сверля взглядом столешницу. А Коа никогда не выглядит озабоченным, только если отрешенным. Матеуш хочет развернуться и захлопнуть дверь, чтобы ткань прекратила касаться его щиколоток, но у Эмрис вид очень опасного хищника и ему не хочется проверять как быстро она испепелит его, стоит ему двинуться с места. – Квартиру проверили, притоны – тоже. На руины ездить не стали, но те, кто на охране передали, что Кац там не появлялась.       Повисает тишина. Она противная, заливается в лёгкие и из-за неё трудно дышать. Матеуш не мутант и даже не побочный, он обычный человек, которому суждено умереть от старости через несколько десятков лет, и ему никогда не хотелось сокращать этот срок, но сейчас кажется, что Эмрис разорвет его, вцепится в глотку и будет рвать, пока он не истечет кровью до смерти, а Коа снова станет просто отрешенным, позволяя Донье сходить с ума.       Он моргает.       В реальности Эмрис, пускай и выглядит напряжённой, держит лицо. Она бледная, у неё синяки под глазами, пальцы слегка подрагивают, и это так по-человечески, что Матеуш забывает о том, кто она на самом деле. Боится ли Эмрис за Кац? Матеуш отмахивается от этой мысли. Ему бы сейчас просто выжить под этим суровым взором или хотя бы понадеяться, что похоронят должным образом.       В Ядре нет кладбищ.       – В «Конце света» искали? – наконец спрашивает Эмрис, медленно поднимаясь, снимая с кресла длинный плащ, воротник которого покрыт перьями – искусственными? – а Матеуш рисует картинку в голове: королевская мантия бордового цвета, украшенная белым мехом, но от этого тоже приходится отмахиваться. Подождите, она что, с ним поедет?       – В клубе? Да нет, зачем? На неё же алкоголь не действует, что ей там делать?       Эмрис проходит мимо него, пряча голые кисти – когтистое произведение искусства – в глубокие карманы, толкая дверь плечом. Её каблуки стучат почти также неприятно, как лифт извергает свое «Séptimo piso», когда хлопает кнопка и раскрываются металлические двери. Коа подгоняет его взглядом, сам не двигаясь с места. Матеуш разворачивается на пятках, практически выбегая в коридор.       – Если она где-нибудь в канаве умерла, я тебя там же оставлю, – бесстрастно бросает она, выезжая из «покоев». Машина была чистой, но к ней тут же липнет пыль. Матеуш старается не коситься на Эмрис, сидя на переднем сиденье. На кой черт им авто? «Конец света» в двух шагах располагается. На город спускаются сумерки.       Эмрис постукивает по рулю пальцами левой руки, иногда отрывая её, чтобы поправить челку. Алекс в «никуда» деться не могла; где-то она есть и вряд-ли в хорошем состоянии. Она крутит в голове утро того дня: Кац совсем сонная что-то бормотала, мол, останься ещё на немного, пока Эмрис одевалась, но у той же вечно дела. Интересно, если бы действительно на часик осталась, Алекс бы всё равно куда-нибудь поперлась или осталась бы в безопасности...? Эмрис сжимает зубы. Самобичевание в последнюю очередь.       Бывало уже, конечно, что Кац куда-нибудь уходила надолго, а маячок также прекращал работать. Но либо Эмрис в таком случае всегда знала, где искать Алекс, так как та ей заранее сообщала, где её примерно можно найти, если что-то пойдет не так; либо Кац сама притаскивала свою тушу в течение трех-четырех дней. Маячок ни одному технарю отследить не удалось, узнать последнее местонахождение, естественно, тоже. У Эмрис в глазах черти пляшут и, честное слово, как бы это не звучало, для Алекс лучше, чтобы с ней и вправду что-то произошло, в противном случае не поздоровится, в первую очередь, девушке.       Плевать ей на запрет о транспорте на территории перед клубом. Вечная очередь косится на такую знакомую в Ядре машину, а охрана отрывается от очередного удостоверения, следя за тем, как Эмрис выходит из автомобиля. Матеуш, проклиная Алекс Кац, следует её примеру. Эмрис не спешит закрывать дверцу, облокачиваясь на неё:       – Алекс не заходила? – Матеуш чуть было не оглядывается на неё; у неё всё это время был такой охрипший голос?       – Заходила, донья, – кивает вышибала, внезапно приобретая такой вид, что никто и не поверил бы о природе его простой работы. Слишком уж интеллигентно стал выглядить. – Три...? Четыре! Четыре дня назад. Где-то в районе семи зашла.       – А вышла?       Мужчина хмурится, силясь вспомнить. Вид у него с каждой секундой всё растеряннее. Наконец он медленно качает головой.       – Боюсь, донья... Она не выходила. Либо так проскользнула, что я не заметил, – Матеуш всё-таки не выдерживает и оборачивается, пытаясь скрыть свое любопытство за выражением лица «ну и что будем делать?» Эмрис, судя по выгнутой брови и плотно сжатым губам, раздумывает о том, чтобы сжечь к чертям «Конец света» и ни капельки ей не будет жаль всех потраченных денег.       Бьётся с грохотом дверца машины. Теплится, конечно, надежда, что Алекс почему-то осела в съёмных вип-комнатах на втором этаже клуба, но зачем бы? Даже если предположить, что Эмрис не договаривает и они с Кац поссорились – у той квартира фактически личная есть, зачем где-то углы сбивать? Или настолько гордая?       Эмрис, едва контролирующая шаг, проходит мимо охраны, сразу же проталкиваясь к бару. Она, в отличие от Матеуша, странными вопросами у себя в голове не задаётся. У неё там такая волна ужаса, что не до вопросов. Эмрис очень хорошо доверяет своему чутью, которое, соизволив проснуться, заверещало где-то в затылке, так пронзительно, что вырыть бы себе могилу прямо посреди танцпола и лечь. Она почти умоляет, чтобы Алекс просто себе мордашку разбила по собственной глупости и не хочет показываться перед Эмрис, – она забирает свои слова назад, она даже ругаться не будет, если так и окажется, – но слишком многое не сходится.       Она терпеть не может клубы. В воздухе слишком накурено и это напоминает ей о постоянной пыли на улицах, поднятой ветром и проезжающими мимо военными машинами. Кто-то узнает её, бежит слух по толпе, но музыка не приглушается, диджей слишком далеко и накурен, чтобы быть заинтересованным в Эмрис, заглянувшей в точно такой же притон, как и десяток других, только немного побогаче. Переливаются цвета, свет отражается на перьях, Матеуш идёт за ней, как за маяком. Эмрис не смотрит на него, проталкиваясь через плотное скопление людей у барной стойки. Кто-то уже хочет возмутиться, но вовремя закрывает рот.       – Жерониму! – бармен едва вообще на неё смотрит, продолжая делать какой-то хитроумный коктейль. Трек, в котором басов больше, чем нормальной музыки, распирает её ушные перепонки. Где-то бьётся бутылка, люди восторженно кричат. – Алекс заходила?       – Несколько дней назад, – уныло и неохотно отзывается парень, отдавая кому-то напиток. – Выбухала полбутылки рома и свалила, не заплатив.       Эмрис закатывает глаза, доставая кошелек. А сразу сказать нельзя, что говорить не желает, пока не заплатят? На стойку летят несколько крупных купюр. Жерониму сгребает их в кассу, расслабленно, – будто у него вокруг не десяток ртов, желающих напиться, ведь как он может отказать в ответе Донье? – посматривая на неё.       – Ну, пришла, выпила, – перечисляет парень, – потом вдруг резко встала, куда-то резво засобиралась, ушла в сторону вип-комнат, её и след простыл. Больше не видел.       Она отталкивается от стойки, идёт в сторону арки за баром, закрытой красными шторами, откуда выплывают соблазнительные официантки, неся очередную закуску к одному из столиков. Матеуш бледной тенью следует за Эмрис. В отличие от мутантки у него довольно хорошее предчувствие: сейчас найдут Кац в одной из комнат и поедут домой наконец. Эмрис отправляет его поспрашивать тех, кто ошивается в служебных помещениях, сама поднимается на второй этаж, петляя крутыми кругами по лестнице, на которой одно неверное движение будет стоить целостности ноги. Боже, пусть Алекс просто кости себе переломала...       Последний раз Эмрис так себя ощущала... никогда. Даже когда родного брата застрелила, ничего нового не почувствовала. У неё дальше миссия была: то ли Амидайо убить, то ли объявить себя новой Доньей, там смотря, какое, всё-таки, убийство первым было. Когда в мафии что-то не так шло – было раздражение, взрыв произошел – страх за будущее, за себя; Сердце буянят, а её собственное – глупый-глупый орган – трепещит при виде несчастной и беспечной, – но такой шикарной – наркоманки, – непонимание, но готовность взять на себя ответственность за свои чувства. А сейчас... Себя она не ощущает, ей чудится, словно она во сне – в кошмаре, самом худшем из всех существующих – ходит, бродит, но так и не находит нужного. От тревоги крутит органы, почему-то болят десна, ноет челюсть, а все запахи становятся невыносимыми. Её натурально трясет, тошнит, покачивает. Пожалуй это самое ужасное ощущение, которое может испытывать человек: согласие отдать всё, чем владеешь – и найти больше, столько, сколько понадобится судьбе – лишь бы узнать, что с любимой всё хорошо.       – Сеньора Ньето? – она окликает женщину, которая бредёт по коридорам, позвякивая ключами.       – Ох, Донья! Рада вашему визиту, – восклицает Ньето, тут же начиная подбирать ключ. – Вам вашу любимую комнату? Какое вино...       – Сеньора, – Эмрис нетерпеливо поглядывает вниз. – Алекс не останавливалась здесь?       – Сеньорита Кац? – консьержка склоняет голову набок и вот Эмрис кажется, что та сейчас скажет заветное: «Да-да. Бедняжка утомилась. Отдыхает в комнате номер...» Но Ньето ничего подобного не произносит. Она качает головой. – Последний раз я видела сеньориту с вами больше месяца назад. Более она не поднималась сюда для того, чтобы получить комнату. А что-то... случилось?       Закончить предложение она не успевает, Эмрис рычит от бессилия и отчаяния, спускается вниз, едва попадая громоздкой обувью по узким ступенькам.       Но что-то хорошее – хотя как посмотреть – всё-таки случается. Матеуш ждёт её, в полумраке не видно, но Эмрис почти физически чувствует, как тот бледен. Тут пахнет пролитым просеко, дымом – и сигаретным, и сценическим, – а ещё немного деревом, от лестницы. Он ведёт её по темному коридору к запасному выходу. Табличка «Salida» над дверью перегорела, им явно давно не пользовались. Там, в переулке, хлещет ветер по нежной коже щек. Эмрис оглядывается, натыкаясь на силуэт мужского тела, лежащего у стены. Его явно оттащили с открытой местности; Матеуш протягивает ей какую-то карту – удостоверение личности мужчины, обычный работяга из центра, – но Эмрис смотрит только на труп. Она даже не знает, что хуже; с одной стороны это не, – тысячу раз спасибо, – тело её милой Алекс, покрытое пылью и листьями, а значит её Галактика жива. С другой – жива, это да, но если Кац, как побочную, выкрали обезумевшие и охреневшие, в одном лице, учёные, ничего хорошего из этого не выйдет. Эмрис видела Алекс после кошмаров, наблюдала за Алекс после просьбы «прошу тебя, сдай кровь, Коа тебя не убьет, ничего не будет, Алекс, милая, пожалуйста, надо проверять здоровье, хочешь я тебя за руку подержу, тебя даже в лабораторию не надо, он возьмет прямо здесь, в спальне», и после выполнения просьбы – тоже. Кац с ума сойдёт, если снова засунуть её на опыты.       Но с другой стороны...       Эмрис подходит к мужчине, слегка подталкивая его носком обуви. Наклоняется, чувствуя внимательный взгляд Матеуша на своей шее. Грудь продырявленная, и она в гребанной ярости. Зачем оставлять труп? Почему они не забрали его с собой, не сожгли? Хотели, чтобы Эмрис нашла его? Хотели, чтобы Эмрис знала, что это... Она погружает руку в плоть, уже изрядно потрепанную, труп, судя по запашку, тут уже несколько дней. Эмрис чувствует, как внутри копошатся опарыши, но ни один мускул на её лице не дёргается. Она ухватывается за нечто металлическое в груди мужчины; она вытягивает пулю, осматривая её в темноте переулка, благо у мутантов отличное ночное зрение. Даже так, за слоем крови, Эмрис может разглядеть знакомый символ на гильзе.       Она надеется, что у Сердца изначально был какой-то план, раз они поленились убирать труп, сотворенный ими, и, впридачу, доказательство к этому, давая ей жирную подсказку, дразня, как тигра в клетке. Иначе ей будет уж слишком скучно взрывать их базу на Востоке.

***

Почему нам так хочется себя увековечить? Даже при жизни. Подтвердить свое существование – точно собаки, что метят пожарный кран. Мы выставляем напоказ фотографии в рамках, дипломы, столовое серебро; вышиваем монограммы на белье, вырезаем на деревьях имена, выцарапываем их в туалетах на стене. И все по одной причине. На что мы надеемся? На аплодисменты, зависть, уважение? Или просто на внимание – хоть какое-нибудь? Мы хотим по крайней мере свидетеля. Мысль о том, что когда-нибудь наш голос перегоревшим радиоприемником замолкнет навсегда, невыносима.

– Маргарет Этвуд, «Слепой убийца».

      Алекс всегда мечтала о любви. А кто не грезит этим? Не такое уж и эксцентричное желание. Так маленькие дети получают заботу от матерей, а более взрослые – от друзей и первых влюбленностей. Алекс проваливается в бездну своих иллюзий, скребётся там, хохочет, вскрывает свою грудную клетку, ведь именно там теплится способное любить, она пытается это нечто найти. Сердце не способно на страсть, это миф, самый подлый и циничный, оно создано дабы качать кровь, не более; чтобы любить нужна душа, но у Алекс её вытащили, вскрыв ребра, вырвав болезненно, с влажным треском, с каким ломаются кости, поэтому ей приходится любить сердцем. За фантазии тоже отвечает, на самом-то деле, душа, мозг только даёт ей ресурс в виде способности мыслить, производит на свет возможность размышлять. Алекс, ещё будучи подопытной, представляла, что у неё есть мама и старший брат, ей больше никто не нужен был в её картине мира. От веществ, которые ей кололи, её рвёт кровью, а безликая женщина, существующая только в её голове, ободряюще и нежно поддерживает ее, Алекс кажется, что её призрачные прикосновения реальны. От веществ, которые она колит себе спустя несколько лет, её рвет желчью, а безликий парень, немногим старше неё, существующий только в её разуме, заботливо и бодро называет дурочкой, но не уходит, не отворачивается, Алекс кажется, что его фантомный смех настоящий. Алекс до умопомрачения любит сладкое, звёзды на небе, стихи Ахматовой, белый чай, винтажные вещи, наркотики, Коа, пускай он тот ещё козлина...       Алекс любит Эмрис.       Она захвачена жестокой стигмой и даже призрение в глазах Эмрис её, бывает, не спасает. Образы выдуманной семьи размылись, почти насильно смазанные появлением мутантки. Diosa – единственное живое, что волнует Алекс теперь. (Звёзды считаются живыми существами? Кац не знает, а Коа не может дать однозначного ответа). Алекс – сумасшедшая, здравый смысл был невозвратимо изгнан из её головы, но она никогда не узнает в какой именно момент это произошло. Она облизывает свои вены, зная их расположение едва ли хуже, чем черчение каждого созвездия или фигур, в которые складываются родинки на спине Эмрис. Та часто упоминает в разговорах Бога, но рождённые после взрыва слишком далеки от святого. У Алекс мысли спутанные, мучительные, они застревают в горле, ей сложно дышать, руки не слушаются, но это и не важно – ремни всё равно держат запястья слишком крепко; в сознание её оставляет мысль, что она сидит, а не лежит, значит вскрывать её пока что не будут. Только если череп...       Мутантов считают чудовищами, если по простому: животными. Это не так. Зверьми – неправильными, испорченными – считаются побочные. У Алекс по подбородку бежит слюна, она скалится, дрожит челюсть.       ...Медленно возвращается память. Ах, да. У них вообще нет планов – вроде как – вскрыть её. Она тут уже несколько дней – недель, лет? – и пока что ей только задают вопросы, но у неё чрезмерно мерзкий язык, чтобы иметь хоть какое-то уважение к этим людям. Людям ли? В принципе, она выбирает именно ту тактику, которой придерживалась, когда впервые оказалась в лаборатории: быть настолько непослушной и раздражающей, насколько это возможно; даже если это наоборот привлекает внимание, Алекс получает от этого наслаждение, её манит, влечет, прельщает мысль о том, что она острее, язвительнее, сильнее. Ей уже пятьдесят, а она всё ещё не избавилась от дурацких детских привычек. Алекс мечтает войти в состояние стазиса и больше вовеки ничегошеньки не знать.       Крик такой истошный, что стоящий рядом ассистент вздрагивает снова и снова, будто не видел эту картину на протяжении прошедших суток уже сотню раз. Кац не считает недостойным не сдерживаться, давить в себе боль, она лишь надеется, что один из них станет предсмертным. Надрывным воем можно пугать волков и диких лошадей. Слезы из уголков глаз бегут по щекам, заливаются в уши, пока она таращится в белый потолок, кажущийся ей светом в конце туннеля, медленно приближающегося по мере, как замедляется её пульс. Из-за слез она глохнет на левое ухо, – там будто включили слабое, но ощутимое шумоподавление, – и не может надавить на него, чтобы вода ушла. Она истерично давится, икает, ток бежит по её испорченным венам, заставляет изгибаться. Как же больно. Словно кто-то каждую секунду надрывает её мышцы изнутри, разрезает ткани, ударяет по костям. Боль скапливается сгустком там, где должна быть душа. У неё подгорают мозги.       – Сэр, – аккуратно зовут ассистент, – я думаю, что это бесполезно. Четверо суток прошло. Она ничего не знает.       За это время они, казалось бы, несколько тысяч раз прошли круг всех возможных вопросов, но Алекс стала забывать каких ещё не было, а что спрашивают уже в сотый раз. Алекс согласна с тем, чтобы её изнасиловали, срезали кожу и вышвырнули за пределы здешней Коробки умирать, но Сукины дети всё никак не хотят успокаиваться. Вместо этого они мучают её.       – Она самая приближенная к Эмрис, она должна что-то знать! – упрямо вскрикивает человек, который представился Алекс, как сеньор Рамос. Он учёный, но занимает место в совете Сердца. Вопрос времени, кстати, когда остальные советники снизойдут для того, чтобы посетить пленницу, но Кац некогда думать об этом, пока ей расплавляют мозги. Рамос напоминает ей Шекспира, но она слишком устала, чтобы задаваться вопросом «почему». Вместо этого она спрашивает себя встретит ли она сеньору Эрреру – главного человека Сердца, судя по слухам. У Рамоса очки немного набекрень, а ресницы слиплись между собой. Она вопрошает: если снять с него скальп его алчный взгляд не изменится или лишь затемнится безумием?       – Она просто побочная, – снова говорит ассистент. – Причем не самого первого сорта. Наркоманка, которая кроме телефона дилеров, вероятно, и не помнит ничего.       – Она трахается с ней! Ей по статусу положено знать!       – Слышишь? – мямлит Алекс, склоняя голову набок. Волосы, маслянистые и замызганные, падают на лицо. – Ты девственник? Да будет тебе известно, что во время секса люди, как правило, не обсуждают работу. Это признак дурного...       Визгливые оры перерастают в долгие вопли, Алекс трясет; она раскачивает стул, но это приносит ей только натертые запястья и ноющую шею. Рамос скучающе наблюдает за её страданиями, прежде чем щёлкнуть выключателем, обрывая пытку.       – Продолжим, – апатично тянет ученый, переводя взгляд на планшет. – По какой причине Эмрис игнорирует происходящее на руинах и не пытается навести порядок? Она считает, что изгнанные банды позднее помогут ей в противостоянии?       – Ты эти вопросы, блять, с карточки что-ли читаешь? – задыхаясь спрашивает Алекс, кривясь от мерзкого ощущения липкости на лбу, шее, спине... – Спроси что-нибудь поинтереснее.       – Индивидуальная способность Эмрис, как мутантки?       – Пошел нахуй! – возмущённо восклицает Алекс; так эмоционально, словно все вопросы, которые были до этого – пустой звук и трата её времени. Немного прикусывает язык. Поправляется. – Прошу прощения. Пошел нахуй.       Щелчок выключателя. У Алекс перед глазами мириады звёзд. Она вдруг отстранённо думает, что хотела бы покормить птиц. Так глупо.       У неё на щеках нездоровый румянец, лихорадочный блеск в глазах, ей становится сложно моргать, смыкать веки, чтобы хоть на мгновение не видеть лица напротив; ещё чуть-чуть и её речь станет бессвязной, язык лишится способности произносить слова внятно. Алекс хочется верить, что Эмрис сможет что-нибудь сделать – например, застрелить наконец – до того, как Кац разберут по кусочкам, мышцам и клеточкам; долго же им придется разбирать: Алекс высокая и жилистая, но это лишь означает, что будет дольше больно. Алекс надеется, что не подвергнется девальвации и окончательно потеряет здравомыслие. Становится дурно, хотя ток уже выключили и Рамос просто делает какие-то пометки. Черные точки перед глазами начинают жужжать, воздействуя на уши; Алекс мотает головой, стараясь прогнать вибрацию, но та только усиливается. Она бессильно стонет, раскачиваясь, кусает губы, на мгновение её переполняет желание рассказать им всё, что она знает, но это минутное помутнение, и если бы у неё были свободны руки – она бы себя ударила. Интересно, Хранители также пытают заложников Сердца? Или ещё хуже? Она приходит к выводу, что никогда не хочет знать правду. Она просто хочет домой.       – Устали? – невозмутимо интересуется Рамос, откладывая планшет. – Давайте сделку? Я не буду больше у вас ничего спрашивать. Вы сами расскажите мне что-нибудь, что по вашему мнению, важно. И после этого делаем перерыв. Идёт?       – Идёт, – кивает она без раздумий. Всё, что угодно, даже если она уже знает, что не пойдет на уступки.       – Слушаю вас.       – Образ Санта Клауса пошел от культа, который распространял психотропные грибы.       – Простите, что?       – Вы сказали «что-нибудь важное по моему мнению», – серьезно цитирует его же слова Алекс, пытаясь отдышаться перед очередной волной. – Я считаю, что это очень важно. Такая фигура, ассоциирующаяся у детей с праздником, настолько значимая, что осталась и после взрыва, хотя, казалось бы, он даже не так популярен, как Бог... мне кажется с точки зрения этики мы должны рассмотреть этот вопрос: безопасно ли детям...       Мученики в рай попадают. Пронзительное стенание отразилось от светлых стен под тихое шипение тока. Тут нет окон, ей душно. Лучше бы она была в числе тех тридцати трёх, что умерли тогда в лаборатории, не выдержав экспериментов. У неё подрагивают икры, она боится, что раскрошит себе зубы, пытаясь сжать челюсти, потому что кричать становится больно, она пытается это остановить. Она даже уколоться перед смертью не может, ну что за несправедливость?! Щелкает выключатель. Алекс качает, она переводит затуманенный взгляд на ученого, слизывая с губ что-то неприятное на вкус: это её испорченная кровь или у неё начала вырабатываться пена?       – Я утащу тебя с собой в ад, – обещает она, презрительным взглядом облизывая лицо ученого, чувствуя, как зуб на зуб не попадает, челюсть ходит ходуном.       – Не забудь прихватить Эмрис, – однобоко улыбается Рамос.

***

Гнев – это удушье. Гнев лишает сил. Он давит на грудь, теснится меж ребер, пока человек не задохнется в его тисках, поскольку гнев не может вырваться. Гнев кипит, а потом взрывается. Гнев – это тиски, а последующее исступление – отчаянная попытка вдохнуть.

– Ребекка Куанг, «Вавилон. Сокрытая история».

      Эмрис от стресса часто рисует на документах созвездия, её Алекс приучила. Она знает совсем немного, в основном базовые, которые даже ребенок назовет, штучек семь-десять, но она не запоминает их наименований, просто Алекс так часто чертит их везде, что под корку въелось. Вся Алекс въелась ей под корку, мутантка даже не знает возможно ли выжечь её оттуда.       Большими зеркальными осколками треснуло нечто, отвечающее за терпение и спокойствие. Эмрис собиралась в самое ближайшее время протоптаться по ним, раздробя на ещё более мелкие кусочки, блестящие в косых лучах света, даваемого луной и звёздами. Спутник, в отличие от Солнца, своих видимых свойств, с точки зрения землян, не потерял. Эмрис, облокотившись поясницей на свой стол, исподлобья всматривалась в луну, светом проникающую сквозь тучи и дым. Руины, словно отражение её души, распоясались в край, голодными шакалами, которые подкрепились слухами, готовые наброситься на Хранителей, как только Эмрис оступится.       Насколько большая наша Галактика, Млечный путь? Даже если и были примерные цифры: они исчезли; людям придется пройти новую ступень эволюции, чтобы вновь восполнить все утеренные знания. Эмрис хочется вцепиться себе в волосы от безысходности, но она верит, что нет тупика, из которого нельзя сбежать; в конце концов всегда можно сломать стену перед собой, перелезть, повернуть назад, умереть и не заставлять себя искать варианты спасения. Она видит себя привязанной к разукрашенному кругу в цирке, а в неё кидают ножи, но в её случае метатель – косой, это вопрос времени, когда он попадет. Перед смертью все равны, таков закон макабра, пускай многие отрицают это; рая не существует, они все попадут в ад, или, как любят верить, переродятся, но окажутся всё там же, потому что нынешний мир невозможно назвать ничем иным кроме преисподнии. Где-то здесь ходит её давно убитый брат, чтобы в отместку занести над её головой зубастый топор.       Огонёк сигареты вспыхивает ярче, когда Эмрис вспоминает, что нужно хоть раз затянуться, прежде чем всё истлеет прямо в зубах. Удивительно, как человек легко способен войти в состояние абсолютной потери покоя – до такой степени, что забывает о большинстве биологических потребностей. Эмрис не желает ни есть, ни спать, ни дышать свежим воздухом; в данный момент Эмрис плевать на Хранителей и Ядро. У неё одна цель. Сожжет к чертям собачьим этот город, если надо будет.       – Эмрис? – голос Коа звучит непривычно. Натянуто и неприятно. Эмрис почему-то злится, когда люди думают, что она может легко выбрать между городом и Алекс. – Если всё так, как ты говоришь и она не знала важных вещей, то стоит ли так убиваться? Я понимаю, что ты к ней неравнодушна, но наши люди, попавшие к Сердцу, как правило, не возвращаются...       – Коа, – измученно вздыхает она, делая ещё одну затяжку. Дым течет кривой рекой к потолку, вьётся, смеётся, принимает страшные образы, отравляет лёгкие, проникает в поры. Так удивительно похож на Алекс. – Мне без неё и Ядро ни к чему. Понимаешь?       Эмрис с суждениями Алекс не согласна. Она почти уверена, что когда-нибудь Коа дойдет до ручки и, стоя гранитной скульптурой за правым плечом правительницы, всадит ей серебряный меч в грудину, по самую рукоятку, пронзая насквозь. Уж Коа-то точно рано или поздно найдет способ её убить; такова участь всех боссов подобных организаций: их приближенные лица обязательно их убивают. Просто так получилось, что их жизни растянулись на неизвестное количество лет и с предательством можно повременить, лелея мысль, что взойти на трон ещё успеется. Эмрис искренне желает этого для Коа: он почувствует, когда она ослабнет и займет её место, оживет, станет вновь бойким, снова вспыхнут изнуренные бытием глаза. Это лучший вариант для него, но до этого ещё сотни лет. Если, конечно, Эмрис не сломается прямо сейчас.       – Есть кое-что, что я должен рассказать тебе, – начало уже не воодушевляет и Эмрис хочет послать его, но с учётом пустоты в её голове и отсутствие какого-либо плана, – эйфория и желание мести прошли, вернулся здравый смысл, – можно и потратить пять минут жизни на послушать. Коа стоит у её стола, не садится, крутит в руках резинку для волос. В полумраке он выглядит выиграшнее, чем она: тени более резже ложатся на его лицо и он не выглядит так, словно его прогнали пару раз через конвейер. – На самом-то деле мы способны уничтожить абсолютно все подпольные лаборатории города буквально в один клик, – Эмрис слышит скрежет, когда слегка поворачивает голову в его сторону. – Дело в том, что электричество во всем городе идёт от нас, от «покоев», и поступает в том размере, в которым мы позволяем. Для супермаркетов и наших контор – побольше, для жилых домов – поменьше. Это всё ты знаешь. Но лабораториям требуется больше, так как там, зачастую, много оборудования, которое много жрет; они скрываются в подвалах, в заброшенных зданиях, прячут ходы в магазинах и аптеках, в общем, в таких местах, куда не поступает достаточно электроэнергии. Конечно, можно попытаться использовать генераторы, но ты ведь знаешь какие сейчас проблемы с бензином. Поэтому их инженеры придумали обходной путь: они создали устройства, работающие на основе обычного электричества, которые скрытно перекачивают заряды из основного источника. Практически во всех лабораториях, которые нам удалось накрыть, были обнаружены такие штуки. Суть в том, что мы могли бы вырубить подачу тока и таким образом обезвредить все подобные места, – Эмрис выгибает бровь: «Каким образом?». – Такие генераторы очень нестабильные и хлипкие, сделаны из говна и палок, – причем, палки-то дорогие, так что только из говна, – да и напряжение ни к черту. Если резко выключить электричество, а потом снова запустить на полную мощность – генераторы взорвутся.       Безмолвие звучное, оглушительное, разъедающее. Эмрис пытается представить, нарисовать картину того, что сказал Коа. Это имеет смысл; как и то, что они не могут так сделать: Ядро уже столько лет как на пороховой бочке, было бы очень тупо взрывать его собственными руками. Зная, что под полами, в бесчисленных катакомбах, спрятаны, возможно, миллион таких лабораторий, попытка устранить их таким образом – невозможна, так как последствия могут не подлежать восстановлению.       – И... на что ты намекаешь?       – У меня были подозрения, что Сердце имеют свою систему электроснабжения, но позднее они развеялись. Точнее, только на половину. Восточная часть города всё ещё под их контролем, но до туда вполне себе дотягиваются наши станции, соответственно, наша энергия также подвластна и им. Они пользуются и своей, и той, которую мы им милостиво дарим, – Эмрис махает рукой, мол, ближе к сути. – Я могу выключить электричество во всем Ядре, а потом перенаправить мощь в сторону восточных станций. Есть две проблемы. Во-первых, их здание достаточно большое и я не уверен от какого источника работает та часть, в которой находится Алекс. Во-вторых, до самоуничтожения генератора будет плюс-минус двадцать минут. А мы не знаем в каких условиях держат Кац.       – И не знаем способна ли она вообще на передвижение.       Эмрис отворачивается обратно к окну. Луна смеётся над ней. Должен быть другой вариант, не так ли? Она может освободить всех заложников, которые были пойманы за распространение символики Сердца на её земле, но таких немного: большинство расстреливают на месте, а те, кто сейчас в подвале – случайно затесавшиеся бедняги, которых потом скормят заражённым, скребущимся в обрыве, чтобы хоть на несколько суток прекратили орать. Отдать Южную и Северную части города? Нужно будет подписывать договор, но Эмрис ничего не стоит его нарушить: суд в Ядре существует только с приставкой само, ей и слова не брякнут. Но как же это долго и муторно, жуть; с другой стороны, Алекс хотя бы будет рядом.       Если её ещё не убили.       Она пытается вспомнить всё, что знает о базе Сердца. Коа прав, мало кто возвращался, если те брали пленников, но парочке всё-таки удалось выбраться. В основном их рассказы включали в себя описание тюремных помещений: двери работают от электрических замков, а после открытия отъезжают. Если вырубить свет, система сработает и двери распахнуться; вопрос только в том: закрываются ли они автоматически или их надо потянуть обратно? Вопрос только в том находится ли Алекс именно там? Вопрос только в том, может ли она ходить?       Вопрос только в том жива ли она?       Эмрис рисковая, вся её жизнь построена на возможных шансах, даже если сперва кажется, что она всё продумывает. Это странное чувство, когда способность делать ставку, питаясь азартом, атрофируется, блокируется, исчезает из сути личности, как только нужно сделать подобный выбор в пользу любимого человека. Любовь – навык ставить её идеалы выше своих, уметь переступить через себя, научиться чему-то новому. Она жалеет, что им так и не удалось подсадить в Сердце шпиона, всё было бы намного легче. Она заносит ферзя над шахматной доской: по правилам, после касания, она уже не может вернуть фигуру на место и взять другую, ей нужно сделать ход именно королевой. У неё мало ресурсов для того, чтобы поставить шах, но есть возможность срубить одного из противников. Это игра вслепую: нужно выбрать того, кто является наибольшей угрозой для короля на данный момент. Перспектива нахрен взорвать всё Сердце уже не радует; её не поймут, если кто-то узнает, что она сомневается: какая кому разница, что там Алекс? Одной наркоманкой больше, одной меньше.       Она слизывает пепел с губ, а в глазах, под веками, у неё пыль. У неё нет времени думать и договариваться; пусть даже она поднимает белый флаг, Сердце не пойдут на уступки в ту же минуту, слишком уж Эмрис им насолила. Это потрясающая причина вспороть Алекс и отправить ей девушку по частям.       Что-то в мысли, что Галактику можно распилить, как кусок мяса, вызывает у неё такую сильную тошноту, что кружится голова.       Кто не рискует – не пьёт шампанское.       – Взрывай. И убей меня, если она мертва.

***

Музыка – прекрасный способ стирания мыслей, плохих и не очень, самый лучший и самый давний.

– Мариам Петросян, «Дом, в котором...»

Любовь – пятый всадник Апокалипсиса.

– Ирвин Шоу, «Богач, бедняк».

«Отказ генератора. Пожалуйста, покиньте помещение. Повторяю. Отказ генератора. Покиньте помещение...»       Алекс опрокидывает в себя стакан, позволяя алкоголю свободно течь в пищевод большими, почти жадными глотками. В апокалипсисе есть своя романтика: например, кипящий котел, в котором они все варятся, под названием «Конец света». Стена за стендами с алкоголем зеркальная и Кац видит, как на краю танцпола в подобии пляски трясется девчонка. У неё смешно подпрыгивает грудь и красиво завиваются волосы в воздухе. Её кожа блестит от пота и сухого глитера, который высыпали на всех танцующих минут десять назад. Какой-то мужик донимает Жерониму, чтобы тот выдал ему уже пятую бутылку водки, потому что обычной водой в туалете блёстки не смывается.       Кац считает, что она не успевает. Жизнь бесконечна, кто бы что не говорил; – даже смертные, их души никуда не деваются по итогу, в этом Алекс уверена, – но они все всё равно куда-то бегут, постоянно, роняя по пути настоящее счастье. Она вновь не узнала бессмертна ли, сбежав из теплых, ласковых, манящих рук Смерти в последний момент. Иногда у нее в груди завязывается тугой узел, предупреждающий о том, что время бежит, течет, сыпется, а Алекс ничего, кажется, так и не сделала. Алекс – ещё одна удачная побочная, но это единственное её достижение, она пустая и неинтересная, она признает это; поэтому ей становится легче, когда приходит понимание, что Алекс не бежит. Старается не бежать. Пытается ходить прогулочным шагом и не сгорать от жары, ведь когда несёшься со всех ног вокруг обдувает ветер. В «Конец света» ходят все, кто хочет сбежать от своих демонов. У Алекс есть личная химера и ей убегать бесполезно. В клубах крутят только такую музыку: дикую, быструю, бездумную, чтобы люди не начинали соображать; это главный успех и их визитная карточка: способность выключать посетителям мозги.       Одна из башен Коробки Сердца была взорвана, под ней находился генератор. Алекс даже не пришлось думать, как выбраться: её выволокли вместе с остальными, а в суматохе, если ноги есть, уйти не проблема. Собственные конечности тогда, конечно, Алекс едва держали, но любая миссия, что удивительно, выполнима. Это один из главных девизов Хранителей: всё реально, даже если считается иллюзорным. У Сердца проблемы, носящие название «Злая Эмрис», у Хранителей трудности, имеющие кличку «Задетые чувства Сердца». Все снова в плюсе, никого не обделили.       «Конец света» не про политику. Он про алкоголь, музыку и любовь, самую безрассудную на мертвой земле.       – Что-нибудь посоветуете? – она поворачивает голову налево, на свободное место усаживается миловидный парень лет двадцати, хотя черт знает, побочных и мутантов даже среди бухающих достаточно. Из-за падающего света ей сложно понять какого цвета его волосы: они действительно выкрашены в синий или он всё-таки брюнет?       – А вон тот ром возьмите, – Алекс указывает на бутылку с красочной этикеткой. – Дорогой, но, – она хмыкает в собственный бокал, смешок режет что-то в её груди, – самый лучший путеводитель в счастливую жизнь.       Сама она тоже ром хлещет, но какой-то другой, подешевле. Официантка – тоже вся в блестках, у неё ослепительная улыбка и худенькие ручки, на которых не уместится ни один приличный рукав – забирает у неё пустую тарелку, ставит новую. Алекс пачкает руки, берет горсть дикой малины, закидывает себе в рот, морщится от кислинки и морозности ягод, но жует. Жерониму наполняет бокал её соседа, паралельно выслушивая заказ какой-то шумной компании. Кац покачивает ногой, смотрит на бутылку перед собой: из горла, что-ли, начать заливать? Оглядывается, нашаривая деньги в кармане. Эмрис только минут через десять приедет, может успеет хоть таблетку какую-нибудь проглотить.       Кац не боится высоты, темноты, пауков, лишь самую малость опасается Смерти. Алекс, вместо этого всего, до дрожи и рвоты боится тока; на улицах, на столбах, намотаны провода в такую кучу, что если что-нибудь сломается и нужно будет лезть и разбираться, для начала работникам понадобится день-два всё это распутать. Алекс боится под ними ходить, вдруг они оборвутся и ударят её. В лучше случае она просто умрет.       – Вы новенький тут? – внезапно спрашивает она, сама удивляясь своему любопытству.       – Да, – кивает парень, прося у Жерониму сигарет. – Приехал из одной дальней деревни на краю Несчастья. Вы вряд-ли о ней слышали. Работу найти хочу.       – Надеюсь не у Сердца? – он смеётся, а она ведь совершенно серьезно.       – Нет, что вы, – парень качает головой. Трек меняют после сотого крика кого-то из толпы «выруби это дерьмо!». – Я восхищаюсь Доньей Эмрис. Мне бы хотелось работать у неё.       – Хах, – Эмрис нравится, когда Алекс улыбается так. Она говорит, что у той получается невообразимо трогательная ямочка на левой щеке. Зубы блестят в свете софитов. – Могу замолвить словечко, хотите?       – А вы Хранитель? – искренне интересуется парень и в его глазах появляется то ли надежда, то ли обычное желание поскорее завести дружбу с будущими коллегами.       У неё смутные ретроспекции. Она просит себя заткнуться, пока ещё один шпион не утащил её в своей вонючей машине в то, что осталось от штаба Сердца.       – Нет, что вы, – вторит она ему, качая головой. – У меня дела поважнее есть.       – Но вы знаете Донью лично?       – Я знаю её не лучше всех остальных, – честно признается Алекс, беря бутылку и делая длинный, распирающий глоток. Едва не обливается. Жерониму кидает на неё взгляд: он тут типа главный, реального хозяина – если не считать Эмрис – у заведения нет, и в прошлый раз её похитили, ему совсем не надо, чтобы она ещё тут захлебнулась. – Но это часть её обаяния.       Стоя чуть поодаль от «Конца света» Эмрис наблюдает за неоновой подсветкой, скуривая вторую сигарету. Алекс, прислонившись к ней, дремлет прямо так, стоя. Эмрис не хочет думать. Сегодня она как-нибудь обойдется без своего прошлого, Сердца, дел Ядра. Она гонит свои мысли специально, морщась каждый раз, когда хоть одной удается проникнуть и заставить вспоминать о чем-то важном. Вместо этого Эмрис немного наклоняет голову, втягивая приятный запах, идущий от Алекс. Завтра он превратится в перегар, но сейчас очень даже ничего. Эмрис принюхивается снова и улыбается. Кац, как чувствует, спрашивает именно то, что сейчас нужно.       – Расскажи мне что-нибудь, – мямлит Алекс.       – В центре нашей Галактики есть гигантское облако, – вспоминает Эмрис, обнимая Кац одной рукой. – Из-за высокого содержания этилформиата оно пахнет ромом и малиной.