Восстание короля

      Золотые лучи рассвета били в витражные окна Тронного зала, раскладывая по полированному полу цветные переливающиеся пятна.. Воздух гудел от сдержанных голосов, запаха воска, ладана и металла. Придворные выстроились в строгой иерархии: слева военные в латах с гербами, справа сановники в бархатных мантиях, в центре, у подножия двойного трона из черного дуба, советники.       Принц Ким Сону стоял чуть в стороне, у колонны, будто случайная деталь интерьера. Его наряд был безупречен: камзол из лилового шелка, расшитый серебряными нитями в виде завитков папоротника, тончайшее кружево на манжетах, ботинки с такими узкими носами, что в них едва ли можно было сделать шаг. Он держал в руках веер из перьев райской птицы, медленно обмахиваясь, хотя в зале было прохладно. Его взгляд, томный и рассеянный, скользил по сводам потолка, будто высчитывая, сколько ангелов в лепнине. Ему была чужда вся эта болтовня, он не был и не хотел быть причастным ко всем этим сложным темам, связанным с экономической и политической ситуацией в их королевстве. Сейчас его волновало только то, не заметил ли кто, что одна особо непослушная прядка волос слегка выбивается из его общей причёски.       На тронах восседали король и королева. Их лица были как обычно серьезные, время от времени кто-то из них ронял уточняющие вопросы, участвуя в общей теме обсуждения. Сону слушал их лишь в пол уха, не желая забивать ничем лишним свою прекрасную голову.       Шел доклад министра казначейства о сборах урожая в южных провинциях.       — …а потому, ваше величество, прибавка к казне составит не менее двадцати процентов, что позволит укрепить восточные границы, — бубнил министр.       Король кивнул, его взгляд, острый как клинок, метнулся к старшим сыновьям. Те стояли прямо, подбоченясь, в позах будущих владык. Старший, принц Ёнсан, ловил каждый отцовский взгляд, едва заметно кивая в такт словам министра. Второй, принц Минхо, смотрел на карту в свитке, что держал в руках, наверняка мысленно расставляя на ней войска.       Взгляд короля, скользнув мимо них, наткнулся на Сону. Тот в этот момент слегка наклонил голову, рассматривая, как солнечный луч играет в аметисте на его собственном кольце. Легкая, бессмысленно-изящная улыбка тронула его губы.       — Сону.       Голос короля прозвучал не громко, но так, что все посторонние шумы в зале разом умерли. Министр запнулся на полуслове, обратив взгляд на названного.       Сону вздрогнул, словно разбуженный, и его веер замер. Он поднял глаза, быстро спрятав мгновенную растерянность за маской учтивого внимания.       — Отец?       — Твой брат, — король медленно выговорил слова, давя каждое, как клеймо, — на следующей неделе возглавит карательную экспедицию против разбойников в Черном лесу. Что ты можешь сказать об этой тактике? Каковы, по твоему мнению, риски?       В зале воцарилась тишина, густая и неловкая. Все взгляды устремились на младшего принца. В этих взглядах не было ожидания, было только снисхождение, насмешка и легкая жалость.       Сону почувствовал, как ладони становятся влажными, а под слоем пудры на скулах проступает предательский румянец. В его красивой голове, привыкшей к весу шелка и оттенкам вышивки, а не к тяжести военных решений, беспорядочно вертелись обрывки недавних разговоров, они говорили что-то про южные болота, про участившиеся обозы с ранеными, про недовольство гарнизона, но ничего цельного в голову не лезло, ничего, что можно было бы облечь в уверенные фразы.       — Риски… — начал он, и его голос, поставленный для чтения стихов и светских комплиментов, прозвучал чуть тоньше, чуть выше, чем хотелось бы наследнику престола. — Черный лес… обладает сложным рельефом. Возможно… засад…       Он запнулся, поймав взгляд брата, в глазах Ёнсана плескалось откровенное, торжествующее веселье.              Ну же, продолжай, позорься дальше. Сону мог поклясться, что слышал его мысли.       И тогда что-то в Сону(не гордость, нет, ее давно вытравили, но остатки достоинства) вскипело, он выпрямился и его голос, все еще тихий, обрел ясность.       — Однако я полагаю, отец, — сказал он, глядя не на короля, а чуть выше его плеча, в пустоту, — что обсуждать тактику военной экспедиции в присутствии того, кто никогда не обучался военному делу, занятие столь же бессмысленное, как спрашивать у кузнеца совета по вышивке гладью. Мои слова ничего не добавят к стратегии брата, но могут отнять время у тех, кто действительно понимает в этом толк.       Он сделал паузу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и добавил, чуть склонив голову в сторону военного советника:       — Я полностью полагаюсь на его величества и компетентность наших прославленных генералов. Их опыт говорит громче, чем мое невежество. — с лёгкой, всё ещё не слишком серьёзной улыбкой.       В зале повисла тишина, на сей раз не та, в которой его хоронили заживо, а та, в которой присутствующие переваривали сказанное. Это не был блестящий ответ, достойный будущего правителя, но был ответ человека, который признал свое незнание и превратил его в оружие, или по крайней мере, в щит.       Король медленно наклонил голову, и его лицо, изрезанное морщинами, не выразило ничего, кроме ледяного, оценивающего холода. Он не ожидал, что эта пустая, красивая кукла способна так ловко вывернуться, однако это не слишком его впечатлило, как впрочем и всегда.       — Прославленные генералы, — повторил он, и в его голосе не было одобренияч — Ты прав в одном, Сону: твое невежество действительно не требует публичной демонстрации. Впредь старайся не отвлекаться на игру света в драгоценностях, когда обсуждаются дела королевства, это выглядит… неподобающе.       Королева, сидевшая рядом, даже не взглянула на сына. Её длинные, унизанные перстнями пальцы чуть сильнее сжали подлокотник трона, и она процедила, глядя прямо перед собой:       — Стыдливость к собственному незнанию не заменяет знания, Сону. Запомни это.       Ёнсан не скрывал разочарования, он рассчитывал на представление, а получил лишь сухую, скучную ничью. Минхо, сидевший чуть поодаль, бросил на младшего брата короткий взгляд, в нём было только холодное любопытство, будто он увидел неожиданный ход в давно изученной партии.       Сону опустил глаза, чувствуя, как внутри все дрожит мелкой, противной дрожью. Он не проиграл, но и не выиграл. Он просто… удержался на краю и этого для него было достаточно. Его пальцы снова нашли кольцо с аметистом, погладили холодный, гладкий камень.       — Я запомню, матушка, — тихо ответил он, — Позволите ли удалиться для подготовки к вечернему приему?       Король махнул рукой, уже потеряв к нему интерес, вопрос был закрыт, надоедливая муха улетела прочь. Министр казначейства откашлялся и продолжил доклад, и Сону, сделав идеально выверенный, безупречный поклон, попятился к боковому выходу, стараясь ступать так же легко и бесшумно, как всегда. Прежде чем дверь за ним закрылась, он взглянул на отца, на братьев, на весь этот блестящий, жестокий зал, где ему никогда не было места и лишь шумно вздохнул.       Его путь лежал мимо шеренги гвардейцев. Стоящий на посту молодой лейтенант, встретившись с ним взглядом, быстро опустил глаза, но Сону успел поймать в них почти физиологическую неприязнь воина к чему-то хрупкому и бесполезному.       За спиной принца, как только дверь за ним закрылась, гул голосов возобновился, стал живее и свободнее, будто ненужный предмет убрали со стола.       В коридоре пронизанном пыльцой луче солнца, Сону на мгновение остановился. Он поднял веер и прикрыл им нижнюю часть лица. Он сделал глубокий вдох, выпрямил плечи, поправил непослушную прядь волос и пошел дальше, в свои покои, в свое безопасное пространство, где его единственной задачей было быть прекрасным. Это было все, что он мог и он научился делать это безупречно.       Спустя несколько шагов, его безупречная осанка начала тихо, незаметно для постороннего глаза, сгибаться под невидимым грузом. Он не сутулился, нет, он слишком хорошо выдрессировал свое тело для этого, но что-то ушло из линии его плеч, что-то потухло в глазах, смотревших теперь не ввысь, а себе под ноги, на собственные нелепые, остроконечные носки башмаков.       Именно в этот момент из-за поворота, ведущего в кухонные помещения, вывалилась группа слуг. Их было трое: двое крепких парней в запачканных мукой передниках тащили огромную бочку с солеными огурцами, а за ними, с важным видом и связкой ключей на поясе, шел старший кладовщик, толстый, краснолицый Бартоломью.       Увидев принца, они не остановились, не прижались к стене, не опустили взоры, лишь слегка замедлили шаг, дав бочке грохнуть о каменный пол с особенно громким стуком. И продолжали свой путь, занимая добрую половину узкого коридора.       Сону, по придворному рефлексу, сделал легкое движение, будто собираясь посторониться, но замер. Он ведь был принцем! Пусть самым младшим, пусть презираемым, но принцем. Этикет, вбитый в него с детства, не позволял уступить дорогу слугам. Они сошлись в самом узком месте. Воздух наполнился запахом пота, соленой рыбы и немытого тела.       — Пропустите, — тихо, но четко сказал Сону, едва заметно поморщившись от тошнотворных ароматов.       Старший кладовщик, Бартоломью, хрипло фыркнул, его широкое, отвисшее брюхо в грязной рубахе оказалось в сантиметре от роскошного лилового шелка камзола Сону.       — Осмелюсь напомнить, ваше высочество, — просипел кладовщик, глядя куда-то поверх головы принца, — что бочка тяжелая. Посторониться дело быстрое, а нам в путь по делам королевским.       В его голосе не было открытой грубости, была наглая пренебрежительность, замешанная на уверенности в собственной безнаказанности. Все в замке знали принц-неудачника, на него можно не тратить даже видимость уважения.       Они прошли мимо, намеренно раскачивая тяжелую бочку. Грубый край дубовой клепки с силой чиркнул по рукаву Сону, оставив на нежном шелке грязную, жирную полосу. Принц вздрогнул и отпрянул к стене, прижимая испачканный рукав к груди. Он не сказал ни слова, лишь сжал губы так, что они побелели, чувствуя как в груди разгорается беспомощная ярость.       Слуги же прошли, их грубый смех и перебранка еще долго эхом отдавались в каменном тоннеле коридора. Запах грязи и презрения повис в воздухе.       Только когда их шаги окончательно затихли, Сону медленно опустил руку и посмотрел на пятно. Шелк был испорчен безвозвратно. Этот камзол стоил больше, чем Бартоломью зарабатывал за год. Но это не имело значения, имело значение другое: в этом королевстве, в своем собственном доме, он был ниже самой грубой черной работы. Он был препятствием на пути бочки с огурцами! Никто здесь его не воспринимал всерьёз. Хотелось догнать этих идиотов, закатить истерику и напомнить об этикете, о банальном уважении, но он понимал, что это бессмысленно. Его только ещё больше осудят, за то что он навёл столько шуму из-за ерунды.       В очередной раз шумно вздохнув, парень собрался с мыслями и двинулся вперёд. Размеренно шагая по плитке, Сону намеревался отправиться в свою комнату, расслабиться в ванной, потом снова погрузиться в свои роскошные одежды, тратя время на выбор самого лучшего. Однако, проходя мимо очередного высокого панорамного окна, его взгляд зацепился за фигуру в саду. Сону остановился как вкопанный, прислонившись к прохладному стеклу. Его взгляд скользнул по залитому ясным солнцем двору, по идеально подстриженным живым изгородям, белоснежным дорожкам из гравия и остановился на том самом лице. Имя юноши упорно не всплывало в голове, что-то вроде «Хи» или «Хё», но принц точно знал, что этот юноша был кем-то связанным с магией.       Он подумал всего секунду, прежде чем решительно развернулся и направился к боковому выходу в сад. В голове созрел план, простой и циничный. Сону отлично знал, что его недолюбливают, что его присутствие раздражает, как надоедливая муха, но он также знал универсальный язык этого двора: за кругленькую сумму или фамильную безделушку, кто угодно мог выполнить небольшие поручения. Даже для «никчёмного принца».       Маг стоял у клумбы с пышными алыми королевскими розами и скучающе, почти механически, водил пальцами по воздуху. Слабый, едва заметный поток энергии струился от его кончиков к земле, выполняя рутинное заклинание полива. Капли влаги, сверкая на солнце, аккуратно оседали на лепестках, не касаясь листьев. Он вздрогнул всем телом от неожиданности, когда перед ним возникло то самое лицо, которое он, следуя неписаному правилу, старательно избегал — лицо принца Сону.       — Здравствуй? — первым начал Сону, состроив своё самое милое, безобидное лицо, щедро расцвеченное обаятельной, но чуть натянутой улыбкой. Он знал, что здесь, среди людей дела и знания, на его внешнее очарование редко кто вёлся, но попытаться стоило.       Юноша резко отвёл руку, прервав заклинание, из-за чего несколько капель упали ему на простой башмак. Он даже не взглянул на принца прямо, устремив взор куда-то в область его левого плеча, а губы плотно сжались.       — Допустим, — буркнул он, и в этом слове было столько неохоты и желания быть где угодно, только не здесь, что это было почти физически ощутимо.       Не смутившись, Сону сделал ещё полшага вперёд, сократив дистанцию до неприличной для разговора с почти незнакомцем. Его голос стал тише, заговорщицким, но в нём сквозила та же натянутая лёгкость.       — Знаю, моя компания не та, о которой вы, вероятно, мечтали в этот прекрасный день, — начал он, слегка манерно разводя руками, отчего сверкнули перстни на его пальцах. — Но клянусь, я право ненадолго. И чем быстрее вы согласитесь меня выслушать, тем раньше я от вас отстану и вы сможете вернуться к вашим… влажным делам. — Он кивнул на розы.       Собеседник нахмурился, но молчал.       — Я наслышан, — продолжил Сону, понизив голос почти до шёпота, — о ваших перспективных магических способностях. Говорят, король видит в вас большой потенциал. Потому у меня к вам есть… особенная просьба, не для двора, не для короля, сугубо личная. И, разумеется, не безвозмездная.       Пытаясь уговорить мага, Сону невольно начал его разглядывать. Перед ним был высокий, стройный юноша нереальной красоты. Его кожа светлая и чистая, с налётом бледности, была признаком того, кто больше времени проводит среди заклинаний и древних залов, чем под открытым небом. Лицо утончённое, с чёткими, но мягкими линиями с прямым носом, аккуратными губами и спокойным, уверенным взглядом. Глаза у мага были тёмные, слегка холодные, волосы платиново-пепельные, слегка растрёпанные, с длинной чёлкой, падающей на лоб, он явно не утруждает себя лишними заботами о внешнем виде. Его одежда подчёркивает статус верховного мага: тёмная бархатная мантия глубокого синевато-чёрного оттенка, расшитая серебряными узорами и магическими символами. Эти узоры наверняка не просто украшение, а служат печатями, усиливающими его силу и защищающими от чужой магии. Широкий пояс с тонкой гравировкой удерживает мантию, словно символ его контроля над собственной мощью. Надо признать, он симпатичный, даже обидно видеть в этих глазах предвзятое отношения и полное отсутствие желание находится рядом.       Закончив говорить, Сону выдержал паузу, наблюдая, как в глазах мага, помимо раздражения, мелькнуло любопытство, тут же придавленное осторожностью.       — Хорошо, — наконец выдохнул маг, словно делая одолжение. Он скрестил руки на груди, его взгляд на секунду скользнув по вышивке на камзоле Сону, снова стал отстранённым. — Я выслушаю. А выполнять или нет, решу после.       Сону недовольно хмыкнул, едва сдержавшись, чтобы не закатить глаза к небесам. Какая наглость, решать, выполнять ли приказ члена королевской семьи, — промелькнуло у него в голове. Но стоило радоваться уже тому, что хотя бы не послали сразу прочь. В конце концов, маги всегда считали себя немного выше придворной иерархии.       — Ну знаешь, — протянул он, и в его голосе зазвучали капризные нотки, которые он обычно включал для непокорных портных или ювелиров, — тогда и вознаграждать я буду, оценивая насколько хорошо и скоро вы выполните свою работу. Поэтому…       — Хорошо, — резко перебил его маг, не дав договорить до конца. В его голосе не было ни капли подобострастия, только сухая деловитость, граничащая с нетерпением. Он явно хотел поскорее покончить с этим.       Сону даже слегка растерялся от такой бесцеремонности, его брови поползли вверх, но он быстро взял себя в руки. Раз так, то и церемониться не будет. Он многозначительно поманил указательным пальцем, украшенным небольшим сапфиром, в сторону замка.       — Тогда следуйте за мной. Объясню по дороге, — бросил он через плечо, уже поворачиваясь и делая первый шаг по белой гравийной дорожке, явно ожидая, что маг последует за ним без лишних слов.       Маг, на мгновение замер, его лицо оставалось непроницаемым. Он бросил взгляд на незаконченные розы, на которые уже перестали падать волшебные капли, затем, тихо выдохнув, он стряхнул с рукава невидимую пыль и неспешной, но решительной походкой двинулся вслед за пестрым, как райская птица, принцем. Расстояние между ними было достаточным, чтобы подчеркнуть дистанцию, но достаточно маленьким, чтобы не потерять его из виду в лабиринте дворцовых переходов. Юноша шёл, глядя прямо перед собой, уже чувствуя головную боль от этой «особенной просьбы».       Коридор, где Сону столкнулся с поварами, в послеобеденный час был пуст и безмолвен. Тусклый свет из узких окон ложился на ту самую плиту, где остался невидимый след от бочки. Запах сырости, старого камня и въевшихся кухонных испарений висел в воздухе. Сону остановился посреди прохода, как актер, выходящий на сцену. Он повернулся к магу, который остановился в двух шагах, сохраняя бесстрастное выражение лица.       — Вот это место, — объявил Сону, его голос прозвучал тихо, но с непривычной для него жесткостью. Он указал на участок пола перед собой. — Здесь сегодня, слуги из кухонь, кладовщик Бартоломью и два его подручных намеренно не уступили мне дорогу и испачкали камзол. Никакого уважения!       Он выдержал паузу, ожидая реакции, но маг лишь медленно перевел взгляд с пола на принца, его лицо ничего не выражало.       — И? — спросил маг одним словом.       — И я хочу, чтобы они получили по заслугам, — продолжил Сону, и в его глазах вспыхнул холодный огонёк. — Но не явно, я хочу… мелкую пакость, нечто, что испортит им день, небольшое, но досадное неудобство.       Он заговорил быстрее, в его голосе появился азарт заговорщика.       — Думаю, вы могли бы… не знаю. Сделать так, чтобы следующая бочка, которую они понесут, показалась им невыносимо тяжелой, но только на этом самом месте. Или чтобы у них внезапно развязались шнурки на сапогах все одновременно. Или… или чтобы в их котлах сегодня вечером скисло молоко, но только в их котлах! Чтобы шеф-повар их отчитал.       Маг слушал, не прерывая. Его лицо оставалось каменным, но в глубине темных глаз что-то шевельнулось, не интерес, а скорее… разочарованное понимание. Он смотрел на этого разодетого принца, чьи щеки горели от возбуждения, строящего планы мелкой, детской мести слугам, и видел не грозного властителя, а капризного, обиженного ребенка, играющего в опасные игры, до которых ему, по сути, нет дела.       — Вызвать локальное гравитационное возмущение, — наконец произнес тот ровным, лишенным эмоций голосом, — или манипуляцию со связующими элементами материи ради… испорченного ужина кухонной обслуги.       Он не задал вопрос, просто констатировал. И в этой констатации звучала такая бездонная, леденящая презрительная ясность, что Сону на мгновение почувствовал себя глупо.       — Ну, да… — начал было Сону, но маг перебил его, сделав шаг вперед. Его взгляд теперь был тяжелым и пристальным.       — Ваше высочество, — сказал маг, и в этом обращении не было ни капли уважения, только холодная формальность. — Магическая энергия не игрушка для дворцовых шалостей. Она следует законам. Каждое, даже самое «мелкое» вмешательство, как вы изволили выразиться, имеет последствия. Нарушение баланса здесь может вызвать эхо в другом месте. Сделать камень скользким там, где должен быть упор, может ослабить лестницу, по которой пройдет другой человек. Вы просите меня рисковать благополучием случайных людей ради вашей… личной обиды на грубость.       Он сделал паузу, давая словам висеть в сыром воздухе коридора.       — Это не месть, — тихо, но четко заключил парень. — Это мелочность.       — Вы так говорите, потому что перед вами я, не так ли? — вырвалось у Сону, и его голос, обычно такой мелодичный, стал резким. Он сделал шаг навстречу магу, забыв о дистанции. — Будь на моем месте кто-то из братьев с подобной… «капризной» просьбой, вы бы стали так себя вести? Сморщили бы нос и читали лекции о балансе мироздания? — Он фыркнул, и в этом звуке была вся накопившаяся горечь. — Господин…       — Хисын, — отчеканил маг, представляясь, — И нет. Если бы это была просьба, достойная внимания наследника престола, касающаяся обороны, магических границ или здоровья короля, я бы слушал. Но это… — Он жестом, полным холодного отвращения, обозначил пространство между ними, — …не она. Ваша просьба, ваше высочество, унизительна не для них, а для вас самих. И я отказываюсь в ней участвовать.       Их диалог, острый и тихий, был внезапно разрезан грубыми, нарастающими звуками с другого конца длинного коридора. Сначала это был громкий, раскатистый хохот, затем гулкий стук нескольких пар сапог по камню, перебранка и шум чего-то тяжелого и металлического, волочимого по полу. Сону узнал эти голоса еще до того, как их владельцы показались из-за поворота. Он напрягся всем телом, как струна, его пальцы непроизвольно вцепились в складки своего камзола. Инстинктивно он отступил на шаг к стене, желая стать невидимым, раствориться в тени.       И из полутьмы, весело громыхая пустыми пивными бочонками, которые они тащили обратно в погреба после попойки в честь чьего-то дня рождения, вывалилась та самая троица. Бартоломью, краснолицый и еще более наглый, чем прежде, вел свою небольшую кавалькаду. Увидев принца, он не сбавил шаг. Напротив, его маленькие глазки блеснули знакомым, наглым весельем.       — О-хо-хо! Да мы, кажись, дорогу снова принцу пересекаем! — гаркнул он, и его подручные загоготали. — Ты уж посторонись, ваше высочество, а то опять запачкаетесь. У нас тара пустая, легкая, не удержать и размажет по стенке!       Один из парней, нарочито громко спросил:       — Барт, а не пора ли нам в герольды податься? Мы ж, выходит, каждый день с королевской кровью церемонии проводим — кто кому дорогу уступит!       Они прошли мимо, на этот раз даже не задев Сону, но их презрение, их абсолютная уверенность в своей безнаказанности, были осязаемы, как тухлый запах дешевого пива, исходящий от них. Сону стоял, прижавшись спиной к холодному камню. Он поднял недовольный взгляд на троицу, но молчал. Он глотал это унижение, как глотают горькое лекарство, потому что иного выбора у него не было. Он был принцем, которого не уважали даже собственные слуги.       Хисын, которого работники в своем подпитии едва заметили, молча наблюдал за этой сценой. Он видел, как сгорбились плечи Сону, как дрогнули его ресницы и слышал тупые, злые шутки. И что-то холодное и твердое, доселе спокойно лежавшее на дне его души, вдруг сдвинулось. Это не было жалостью, это было нечто иное, принципиальное неприятие такого открытого, похабного нарушения порядка.       Когда хохот и грохот бочек начали стихать вдали, Сону все еще не двигался, словно завороженный собственным позором. И тогда Хисын, не сказав ни слова, плавным, почти неслышным движением повернулся к уходящим слугам. Его пальцы сложились в быстрый, точный жест, не требующий большой силы, но виртуозный в своей точности. Он не собирался устраивать обвал или насылать порчу. Он просто… слегка скорректировал реальность.       Впереди, под ногой того самого болтливого парня, который волочил бочонок, идеально ровная каменная плита на мгновение, лишь на одно неуловимое мгновение, стала такой же скользкой, как лед после дождя. Это было то самое «локальное гравитационное возмущение», о котором он говорил с таким презрением.       Раздался громкий, нелепый шлепок, за ним звонкий удар о камень и грохот покатившегося в сторону бочонка. Парень рухнул на задницу с глухим воплем, больше от неожиданности, чем от боли. Его товарищи, не сразу поняв, что происходит, споткнулись об него и о другой бочонок, едва удержавшись на ногах, но потеряв всю свою развязную удаль. На секунду воцарилась нелепая, полная замешательства тишина, нарушаемая только руганью и кряхтением.       Хисын уже отвернулся, как будто ничего не произошло. Его лицо снова было бесстрастно. Он посмотрел на Сону, который наконец поднял голову, его глаза были широко раскрыты от изумления.       — Ваше высочество, — тихо произнес Хисын, и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства. Была все та же ледяная, неумолимая точность. — Это исключение, не ждите, что я стану вашим личным духом мщения.       Принц взглянул слегка ошарашенно на сцену хаоса перед ними. Бартоломью, с перекошенным от злости и испуга лицом, пытался подняться, хватаясь за стену и оставляя на камне жирные отпечатки ладоней. Один из его подручных сидел прямо в луже разлитого пивного остатка, бессмысленно глядя на свои испачканные портки. Второй, тот самый болтун, уже поднялся, но стоял, потирая ушибленное место и глотая воздух, весь его наглый пыл развеян нелепым падением. Грохот и ругань уже привлекли внимание, из дальнего конца коридора доносились быстрые, тяжелые шаги и звон доспехов: ближайшая стража, услышав звуки беспорядка, уже мчалась на место.       Сону удивленно, почти не веря, перевел взгляд с барахтающихся тел обратно на мага. Он не ожидал, что после таких громких, принципиальных слов о мелочности, этот человек все же вмешается. И сделает это так… элегантно. Просто легкая “корректировка реальности”, и вот уже грубые насмешники выглядят жалкими и глупыми. Это была не месть, о которой он просил, это было правосудие, пусть и микроскопическое.       И тут Сону осознал ещё одну странную деталь: Хисын не ушел. Он все еще стоял рядом, в двух шагах, его поза была прямой, а взгляд устремлен куда-то в пространство над головой принца. Он… ждал. Словно дожидался формального разрешения удалиться или, возможно, оценивая последствия своего «исключения».       — Вы… — начал Сону, его голос дрогнул. Он сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу. — Вы же сказали, что это мелочность, а теперь…       — А теперь они поскользнулись на разлитом пиве после попойки, — тихо, но отчетливо закончил за него Хисын, наконец повернув к нему лицо. В его темных глазах не было и тени раскаяния. — Что вполне логично и не требует вмешательства магических сил. Просто несчастный случай, дурное стечение обстоятельств.       Сону уставился на него. В голове у него боролись противоречивые чувства: благодарность за этот странный, молчаливый акт защиты и раздражение от его высокомерного тона.       — Но вы же только что… — попытался он снова.       — Я отказался участвовать в вашем плане мелкой мести, — перебил Хисын. Его голос стал еще тише, но от этого только острее. — И я не участвовал. То, что произошло, это следствие их собственного пьяного легкомыслия и нарушения правил распития алкоголя в служебное время на территории дворца. И, как подданный королевства, считаю, что подобное поведение слуг подрывает устои.       Он говорил так, словно читал доклад. Но в его словах была четкая, железная логика, против которой не поспоришь.       Голос капитана стражи уже громыхал в коридоре: «Что здесь происходит?! Встать!»       Хисын, не обращая на крики внимания, слегка наклонил голову, это был жест, более формальный, чем почтительный.       — С вашего позволения, ваше высочество.       Он ждал. Ждал кивка, жеста, чего угодно. И в этой паузе Сону вдруг ясно понял: этот человек, холодный и неприступный, только что совершил для него больше, чем любой льстивый придворный за весь год. Он поступил не из страха, не из желания выслужиться, а потому, что счел это правильным. И это было ценнее любой показной преданности. Сону медленно кивнул, пытаясь придать своему лицу достоинство, которого он сейчас не чувствовал.       — Конечно, мастер Хисын. Благодарю за…       Хисын задержал взгляд на нем еще на секунду, оценивающий, проницательный. Затем, не сказав больше ни слова, он плавно развернулся и зашагал прочь, но не в сторону основного шума, а в узкую, почти незаметную служебную арку, ведущую во внутренние дворы.       Сону ещё несколько мгновений наблюдал с тенью злорадства, как отчитывают парней на полу, после чего бесшумно скрылся за поворотом, наконец направившись к своей комнате.       Покои принца Сону находились в самой дальней, солнечной части восточного крыла. Это была красивая клетка. Комната была залита светом, падающим из высоких стрельчатых окон, завешанных тончайшим шелком цвета утреннего неба. Воздух пах сушеными лепестками роз, лавандой и дорогим воском, хозяин следил за тем, чтобы здесь всегда были исключительно особенные запахи. Бесшумно скользя по паркету из светлого дуба, Сону закрыл за собой тяжелую дверь, он прислонился спиной к резным панелям, закрыл глаза и сделал глубокий, дрожащий вдох. Голоса из тронного зала, усмешка брата, жирная полоса на рукаве, все это кружилось у него в висках, но по крайней мере ему помогли совершить возмездие. И эта маленькая мысль заставляла Сону сегодня сиять. Встрепенувшись, парень направился к своему арсеналу одежды.       Вдоль всей стены тянулись огромные резные гардеробные шкафы. Сону щелкнул сложными латунными защелками, и створки распахнулись, явив миру немое буйство красок и тканей. Здесь висели десятки камзолов, дублетов, плащей, кафтанов из бархата, шелка, парча, муар. В одежде присутствовали все цвета радуги и оттенки, названий для которых не существовало в языке простолюдинов: «пепел розы», «вздох феникса», «полуночный ирис».       Он сбросил испорченный лиловый камзол, бросив его на пол с легким, почти небрежным движением, как выбрасывают использованный носовой платок. Теперь Сону стоял перед своим гардеробом в тонкой льняной рубашке, и его лицо было сосредоточено. Взгляд скользил по многочисленным вещицам, выбирая подходящее с таким видом, словно разрабатывал план осады.       — Глупцы думают, что это просто тряпки, — прошептал он себе под нос, пальцы скользнули по рукаву камзола из серебристо-серого муара.       Он вытащил серый камзол, примерил к себе перед огромным зеркалом в позолоченной раме. Покачал головой, это слишком уныло, слишком… покорно. Хотелось чего-то более вызывающего, его взгляд упал на дублет из плотного шелка цвета спелой вишни. С золотым шитьем по краям в виде цепочки из мелких листьев. Это был цвет власти, который ему не дали, но который он мог на себя надеть. Он уже протянул руку, чтобы снять его с вешалки, как вдруг нечто отвлекло его от своих дум…       Тук. Ту-тук. Ту-тук.       Сначала Сону не понял, звук был легкий, как стук дятла, но ритмичный и настойчивый. Он раздавался откуда-то справа, от одного из высоких окон. В недоумении обернувшись, он увидел: с внешней стороны узкого стекла, цепляясь пальцами за каменный выступ карниза, на опасной высоте второго этажа, висел человек.       Это был Пак Сонхун. Наследник соседнего королевства Кер-Вейн, которого ждали в замке только завтра с официальным визитом. Однако…он был здесь, его темные волосы были растрепаны ветром, щеки раскраснелись от усилия и, вероятно, страха высоты, но в его карих глазах, широко распахнутых, светилась такая безудержная, озорная радость, что Сону на мгновение забыл про все. Он подбежал к окну, с трудом откинул тяжелую железную защелку и распахнул створку. В комнату ворвался свежий, пахнущий дождем и хвоей воздух.       — Сонхун?! Ты с ума сошел! Убьешься ведь! — выдохнул Сону, отступая, чтобы дать ему место влезть.       Принц-скалолаз ловко, хоть и не без грации, перевалился через подоконник и упал в комнату, тяжело дыша и рассыпая с сапог мелкие камешки и мох.       — Ску… скучно было ждать до завтра, — пропыхтел он, отряхиваясь и сияя как солнце. — Поэтому я отстал от свиты… и решил проведать тебя раньше срока. Путь через старую виноградную лозу и водосток еще никто не отменял.       Он выпрямился и его взгляд, еще секунду назад полный авантюрного веселья, задержался на Сону. Принц Аэриана стоял в тонкой, почти прозрачной рубашке, с распущенными по плечам волосами, держа в руках вишневый дублет. Сонхун замер, а весь его балагурский настрой куда-то испарился. Он просто смотрел. Смотрел, как солнечный свет окутывает фигуру Сону, играет в его волосах, просвечивает сквозь тонкий лен. Его взгляд стал сосредоточенным и почти благоговейным. Он не видел здесь «никчемного принца» и никогда, с самой первой их встречи он в нем его не видел. Перед ним стояло существо исключительно хрупкое, прекрасное, к которому его необъяснимо, но неудержимо тянуло всей душой.       Уловив этот пристальный, теплый взгляд, Сону почувствовал, как остатки скованности тают. Его лицо озарилось той самой милой, искренней улыбкой.       — Обязательно было входить через окно? — спросил он, не скрывая смешка в голосе. — Двери для высоких гостей в замке еще не отменили, знаешь ли. Ты весь в пыли и… это мох? В моей комнате теперь будет запах лесной опушки.       — Врата твои охраняют каменные львы, а сердца привратников суровее стали. Солнечный же луч, озаряющий твой лик, и старая лоза, вот мои единственные союзники в стремлении узреть тебя прежде назначенного часа.       — Союзники у тебя, как вижу, весьма шаткие, — заметил Сону. Его взгляд опустился вниз, и лицо вытянулось. — И очень, очень грязные.              Он указал пальцем на роскошный светлый ковер ручной работы, на котором теперь красовались два отчетливых отпечатка подошв, густо облепленных влажной землей и хвоей. Для Сону, который ценил безупречный порядок в своих покоях, это зрелище было почти физически болезненным.              Сонхун неловко почесал затылок, проследив за его взглядом. Озорной блеск в его глазах на мгновение сменился легкой паникой.              — О, это... это поправимо! — поспешно воскликнул принц Кер-Вейна. — Сейчас всё уберем.              Прежде чем Сону успел выставить вперед руку и крикнуть «Стой!», Сонхун схватил не глядя лежащую на кресле шелковую накидку Сону, расшитую серебряными нитями. С энтузиазмом, достойным лучшего применения, он опустился на колени и начал яростно тереть пятна грязи.              Результат оказался катастрофическим. Вместо того чтобы исчезнуть, влажная земля под давлением сильных рук Сонхуна глубоко впиталась в ворс ковра, превращаясь в бесформенное темное пятно, а серебряные нити накидки, зацепившись за грубую подошву сапога, с жалобным треском начали рваться.              — Сонхун, прекрати! — вскрикнул Сону, хватаясь за голову. — Ты не чистишь его! Теперь этот ковер можно только сжечь, вместе с твоими союзниками-сапогами.              Сонхун замер, глядя на дело своих рук. На его щеке теперь красовалась полоса грязи, а в руках он сжимал безнадежно испорченный шелк. Он поднял на Сону виноватый взгляд, в котором, впрочем, всё еще плясали те самые озорные искры. Грязь на его лице лишь подчеркивала белизну зубов, когда он неловко, но обезоруживающе улыбнулся.              — В таком случае, быть может, ты позволишь мне возместить ущерб? — голос его звучал приглушенно, но в нем слышалась та уверенность, что бывает лишь у людей, привыкших получать желаемое. — Клянусь, я достану для тебя лучший ковер, который есть в этом мире. Его соткут из облаков и рассветных лучей, если ты того пожелаешь.              Сону тяжело вздохнул, глядя на то, что когда-то было его любимой накидкой. Он скрестил руки на груди, пытаясь сохранить строгое выражение лица, но предательское тепло уже разливалось в груди при виде этого нелепого, измазанного в земле принца.              — Из облаков? — Сону скептически изогнул бровь. — Боюсь, они так же плохо переносят твои визиты через окно, как и мой пол. К тому же, Сонхун, «лучший ковер в мире» не вернет мне тишины и покоя, которые ты только что раздавил своими тяжелыми сапогами.              Сонхун медленно поднялся с колен, отбросив несчастный кусок шелка в сторону. Он сделал шаг вперед, и на этот раз в его движениях не было неуклюжести, только грация хищника, который наконец-то добрался до своей цели.              — Покой это скучно, — мягко возразил Сонхун, останавливаясь в паре шагов. — Тишина в твоем замке слишком холодная, Сону. Я подумал, что тебе не помешает немного... Кер-Вейнского хаоса.              — Хаоса у меня теперь в избытке, как и вопросов. Например, как ты собираешься объяснять свое отсутствие своей свите завтра утром? Или ты планируешь торжественно вылезти обратно по этой лозе, когда прокукарекают первые петухи?              — Завтрашний Сонхун будет решать все прилегающие проблемы самостоятельно, — ответил он, и его глаза потемнели, становясь серьезными. — Но сегодняшний Сонхун готов простоять на этом испорченном ковре всю ночь, лишь бы ты перестал смотреть на него так, словно хочешь казнить.              Сону фыркнул, хотя сердце его забилось вдвое быстрее. Почему каждый раз, когда этот несносный человек оказывался рядом, у Сону возникало навязчивое, почти пугающее ощущение, словно принц не просто ведет беседу, а ведет тонкую, искусную игру? Раньше Сону послушно списывал это на специфическое воспитание: наследный принц Кер-Вейна с детства был обучен безупречной вежливости и той высокой учтивости, которая граничит с придворным кокетством. Он был одинаково любезен и с дряхлыми советниками, и с суровыми стражниками у ворот.              Однако… всё же речи его, обращённые к Сону, всегда звучали иначе. В них не было той холодной, отполированной до блеска дистанции, которую Сонхун держал с остальным миром. В его голосе, когда он произносил имя Сону, появлялась какая-то особенная, едва уловимая хрипотца, а в словах мягкая бархатистость.              — Казнить это слишком просто. Я заставлю тебя самого оттирать это пятно, но уже без помощи моих вещей.              — Справедливо, — усмехнулся Сонхун, наклоняя голову. — Но только после того, как ты скажешь, что хотя бы немного рад меня видеть. Иначе у меня не будет вдохновения для таких подвигов.              Сделав шаг ближе, и его взгляд скользнул с лица Сону на испачканный лиловый камзол, небрежно брошенный на пол.       — Что это? — спросил Сонхун, он наклонился, чтобы поднять вещь, замечая на ней жирную полосу. — он испорчен…это же твой любимый, из шелка, что прислали с востока.       Сону махнул рукой, стараясь сделать вид, что это пустяк, но его улыбка стала чуть менее яркой.       — Не стоит внимания. Неудачно разминулся в коридоре с бочкой соленых огурцов. Вернее, бочка разминулась со мной, — он попытался шутить, но в голосе прозвучала горечь, которую он не смог полностью скрыть.       — С бочкой? — Сонхун выпрямился, и его брови поползли вверх. В его глазах вспыхнуло что-то острое, защитное. — Что ты имеешь в виду?       — Слуги шли с бочкой, по делам королевским, — процитировал Сону тихо, с горькой иронией. — А я, видимо, на их пути был помехой. Как этот камешек у тебя в сапоге. — Он отвернулся, снова взяв в руки вишневый дублет, будто ища в нем опору. — Ничего нового, Сонхун. Абсолютно ничего.       Тишина в комнате повисла густая, наполненная невысказанным. Сонхун смотрел на его спину, на легкую дрожь в плечах, которую тот пытался подавить. Он знал, каково это быть не на своем месте, чувствовать давление ожиданий. Но его давление было давлением будущего короля, грузом ответственности. Давление Сону было иным, его пытались стереть, сделать невидимым, объявить дефектным.       — Они слепы, — наконец сказал Сонхун, и его голос прозвучал непривычно твердо. Он подошел ближе, остановившись в шаге от него. — Все они в этом замке.       Сону обернулся, держа дублет перед собой как барьер.       — А что им видеть? — прошептал он. — Они правы. Я не могу вести войска, как Минхо, не силён в том, чтобы вычислять налоги, как Ёнсан. Я... я хорош только для этого. — Он потряс дублетом, и золотые листья на нем сверкнули. — Но знаешь, это не важно, меня всё устраивает!       — Это не «только», Сону, — Сонхун перебил его, и его рука сама потянулась, будто желая коснуться его руки, но замерла в воздухе. — Это твой язык. Ты говоришь с миром красотой, когда они говорят силой. И это... это пугает их, потому что они не понимают этой силы.       Сонхун замолчал, смутившись собственной горячностью. Воздух между ними сгустился, зарядился чем-то новым, еще не названным.       — Я признателен за эти слова, Ваше Высочество, но боюсь, они уже ничего не изменят, потому давайте мой драгоценный гость, сменим тему, — проговорил Сону.        — Что ж…так, что за вызывающий наряд ты собрался примерять? Тебе пойдет, но сначала... — он указал подбородком на брошенный камзол. — Надо с этим что-то сделать.       — Выбросить, — безразлично сказал Сону.       — Нет, — неожиданно возразил Сонхун, и в его глазах блеснула искра той самой авантюры. — Мы это... исправим. Принеси иголку и нитки, самые простые. И давай ту твою краску для ткани, про которую ты рассказывал, что ее делают из цветов.       — Ты шутишь? — Сону смотрел на него с недоумением, но в его глазах уже загорался любопытный огонек.       — Я никогда не шучу, когда дело касается исправления несправедливости, — с напускной серьезностью заявил Сонхун, уже снимая свой дорожный плащ и закатывая рукава тонкой рубашки. — Эта бочка оставила тебе шрам на шелке? Мы превратим этот шрам в украшение. Так, чтобы все, кто увидит, спрашивали: «О, принц, что за дивный узор?» И ты будешь отвечать: «А это память о встрече с кем-то очень упрямым и неотступным». Будешь улыбаться своей самой милой улыбкой, а они так никогда и не поймут, о чем ты.       Пространство вокруг заполнил искренний и тихий смех Сону. Здесь, в стенах своей комнаты, в компании этого странного принца, что смотрел на него, словно он целая вселенная, все прежние обиды казались далёкими и мелкими.       — Безумец, — сказал он, но углы его губ всё ещё были приподняты, а в глазах светился неподдельный, живой интерес. Он уже направлялся к изящной инкрустированной шкатулке, стоявшей на столе у окна. — Но раз уж ты здесь, нарушив все законы гравитации и придворного этикета... Ладно.       Он щёлкнул замочком, и крышка отскочила, открыв аккуратно разложенные катушки шёлковых нитей всех мыслимых оттенков, серебряные и золотые напёрстки, иглы разной толщины и маленькие флакончики с красками.       — Покажи, что ты можешь, кроме лазания по стенам и высокопарных речей о силе красоты.       Сонхун подошёл ближе, заглянув через его плечо в шкатулку. Его дыхание коснулось щеки Сону, тёплое и неровное.       — О, — выдохнул он с неподдельным благоговением. — Целый арсенал. Дай мне ту самую краску. Ту, что цвета... — он запнулся, глядя на испачканный лиловый камзол, — ...что будет сочетаться с этим. Но не скрывать пятно, а обыграть его.       — Сочетаться с грязью и рыбной солью? — Сону фыркнул, но его пальцы уже ловко перебирали маленькие стеклянные флакончики. Он выбрал один, где под стеклом переливался глубокий, сложный цвет, нечто среднее между цветом ночного неба и спелой сливы. — Вот. Индиго, усиленный малахитом, он не перекроет, но... преобразует.       Он протянул флакон, и их пальцы ненадолго встретились. Сонхун взял его осторожно, как драгоценность, его взгляд скользнул от флакона к лицу Сону.       — Преобразует, — тихо повторил он, и в этом слове был целый мир смыслов. Потом он вдруг спросил, отводя глаза: — А нитки золотые есть? Самые тонкие.       Сону, не задавая лишних вопросов, молча достал катушку с нитью, которая на свету казалась жидким светом. В комнате воцарилась сосредоточенная тишина, нарушаемая только шелестом ткани и тихим звоном иглы, которую Сонхун, к удивлению Сону, вдел в нитку с уверенностью опытного (хоть и не утончённого) мастера. Они склонились над испорченным камзолом, разложенным на большом дубовом столе. Два принца, наследники королевств, забывшие на время о титулах и долге, занятые общим, почти детским, но невероятно важным делом.       Тишина в комнате стала рабочей, сосредоточенной. Сонхун, сдвинув брови, с видом полководца, изучающего карту перед решающей битвой, водил кисточкой, смоченной в густой краске индиго, по краю жирной полосы. Концентрация была написана на его лице, но результат выдавал полного профана. Краска ложилась неровно, капризными кляксами, то слишком густо, то слишком бледно, местами смешиваясь с остатками грязи и превращаясь в неопрятное фиолетовое месиво. Он водил кистью с таким усердием, словно пытался вырезать скальпелем тончайший узор, но его рука, привыкшая сжимать рукоять меча или поводья лошади, отказывалась понимать хрупкую логику искусства.       Сону, наблюдавший сначала с интересом, а потом с нарастающим ужасом, не выдержал, когда Сонхун, пытаясь «исправить» очередную кляксу, только размазал её на пол-ладони в сторону.       — Остановись! — воскликнул он, не в силах больше смотреть на это побоище. Его голос звучал не с раздражением, а с паникой истинного ценителя, наблюдающего за варварством. — Ради всего святого, Сонхун, ты не на поле боя, а это не вражеский штандарт, который нужно замарать любой ценой!       Он бережно, но настойчиво вынул кисть из его зажатых пальцев и отставил флакон в сторону. Пятно теперь выглядело еще более катастрофическим, теперь оно было грубое, мутно-фиолетовое пятно на нежном лиловом шелке.       Сонхун отпрянул, с виноватым видом разглядывая свои следы. На его пальцах тоже остались синие разводы.       — Я… я думал, идея была хорошей, — пробормотал он, и его уши покраснели. В этот момент он выглядел не как будущий владыка Кер-Вейна, а как мальчишка, пойманный на разорении гнезда.       — Идея была хорошей, — вздохнул Сону, уже смягчаясь при виде его искреннего раскаяния. Он взял испорченную вещь и с профессиональной грустью осмотрел повреждения. — Но её исполнение… — Он покачал головой, но в уголках его губ дрогнула улыбка. — Не гоже принцу, наследнику славного Кер-Вейна, марать руки краской и делать работу скорняка или красильщика. Это… ниже твоего достоинства.       Он произнес это без тени высокомерия, скорее с материнским упреком, как говорят ребенку, взявшему в руки что-то слишком острое. В его тоне была забота, но забота, пропитанная ядом придворных условностей, которые он так ненавидел, но которые въелись в него насквозь. Он сам был продуктом этой системы, где каждый жест, каждое занятие имело свой ранг и статус.       Сонхун, однако, встретил его слова не согласием, а тихим, но твердым протестом.       — Ниже моего достоинства? — переспросил он тихо. — А что есть достоинство, Сону? Сидеть в башне и приказывать? Считать, что руки твои созданы лишь для меча?       — Кроме того, ты ведь и сам принц.       Сону дёрнулся, будто это слово было сказано слишком громко.       — Я не тот принц, которого ты имеешь в виду, — тихо сказал он. — Мне… мне можно. Если я не буду делать всё сам, никто не станет делать это за меня.       Он провёл большим пальцем по краю ткани, стирая засохшую каплю краски. Сонхун вновь собирался возразить, но Сону заговорил быстрее.       — И это не важно, — произнёс он с нарочитой лёгкостью, жестом приглашая Сонхуна отойти от стола. — Забудь. В конце концов, это всего лишь кусок ткани. — Его взгляд метнулся к окну, где начинал садиться вечер. — Ваше Высочество, — продолжил он, уже с лёгкой, игривой формальностью в голосе, которая должна была создать дистанцию, но почему-то звучала ещё более интимно, — может, расскажешь, что происходит в Кер-Вейне? Есть ли какие-нибудь новости? Кроме, разумеется, эпидемии лазания по водостокам среди королевских наследников.       Сонхун понял намёк, отступление было предложено, и он принял его. Он прислонился к столу, скрестив руки, и принял задумчивый вид.       — Новости? О, самые ужасные, — вздохнул он с преувеличенной скорбью. — Наша главная соколиха, леди Буря, решила, что её хозяин трус, раз не позволяет ей охотиться на гусей в королевском пруду. В отместку она устроила гнездо прямо в камине в тронном зале. Теперь каждый совет проходит под аккомпанемент её недовольного клёкота и запаха мышей.       Уголки губ Сону дрогнули, но он сохранял серьёзное выражение.       — Ужасно. И как же ваше величество, король, справляется с таким мятежом в собственном очаге?       — Отец пригрозил супом из сокола, — с невозмутимым видом сообщил Сонхун. — Но мать тайком подкармливает её кусочками дичи, так что леди Буря лишь толстеет и хорошеет в своём тёплом гнезде. Я подозреваю, скоро она начнёт требовать отдельный трон поменьше.       Несмотря на все усилия, Сону не смог сдержать короткий, сдавленный смешок. Воображение сразу нарисовало картину: важная птица, восседающая на резной подушке рядом с королём.       — А ещё, — продолжил Сонхун, видя, что его собеседник наконец расслабляется, и понизив голос до конспиративного шёпота, — наш главный конюх, старик Бартран, влюбился в новую кузнечиху. Девушка ростом с телёнка и с хваткой, как у медведя. Он пишет ей сонеты и оставляет у наковальни. Пока что она использует пергамент для розжига горна, но он не сдаётся. Говорит, огонь её кузницы опалил ему сердце.       — Какие страсти… — Сону уже забыл о притворной строгости, его глаза блестели от смеха. — Старый воин, прошедший три войны, и… сонеты? Бедняга. Чем это закончится?       — Как минимум, потерей всего запаса пергамента в королевстве, — философски заключил Сонхун. — А как максимум, нам придётся искать нового конюха, потому что нынешний окончательно потеряет голову и уедет с ней куда-нибудь ковать подковы для фей.       Искренний, лёгкий смех наконец вырвался у Сону, звонкий и чистый, заполняя комнату тёплым звуком. Он покачал головой, смотря на Сонхуна с тем самым тёплым, дружеским обожанием, которое так редко позволял себе показывать.       — Ты ужасный сплетник, Сонхун. И прекрасный рассказчик. Мне кажется, ты специально приехал на день раньше, чтобы развеять мою скуку этими историями. — Он откинул со лба непослушную прядь. — Значит, у вас в Кер-Вейне интриги, любовь и мятежные соколы. А у нас тут… — он махнул рукой в сторону окна, за которым лежали земли королевства Аэриан, — …всё то же. Только без соколов и сонетов.       — Без соколов и сонетов? — Сонхун поднял бровь с преувеличенным сожалением. — Как же вы тут выживаете? Только на крахмале и придворных интригах? Это же вредно для здоровья, надо срочно что-то импортировать. Хотя бы пару дерзких сорок из наших садов, они умеют воровать блестящие пуговицы и кричать на советников так, что те теряют дар речи.       — Пуговицы они у нас и так воровать умеют, — улыбнулся Сону, подходя к окну и глядя на закат, который окрашивал башни замка в розово-золотые тона. — Только кричать на советников боятся. У наших советников такие лица, что сороки предпочитают молчать и делать вид, что они просто очень чёрные голуби.       Сонхун рассмеялся и присоединился к нему у окна. Плечо его почти касалось плеча Сону. Вечерний ветерок доносил запах готовящегося внизу ужина и далёкого дыма из города. Они стояли так некоторое время, перебрасываясь незамысловатыми фразами. Атмосфера, по крайней мере для Сону стояла исключительно дружелюбная и лёгкая. Он не замечал, с каким искренним обожанием на него смотрит принц соседнего государства. К счастью, Сонхун и сам этого пока не замечал.       В какой-то момент Хун замолчал, глядя на темнеющее небо. Веселье в его глазах понемногу сменилось той самой тихой, серьезной нежностью.       — Мне пора, — тихо сказал он, не глядя на Сону. — Если я исчезну на всю ночь, моя свита поднимет на уши всю округу, а потом и твоего отца. А официально я ещё даже не прибыл.       Сону почувствовал странный укол разочарования в груди. Эти несколько часов были для него глотком свежего воздуха, почти волшебством.       — Ты что, обратно тем же путём? — спросил он, кивнув в сторону окна. — В темноте? Это же ещё опаснее!       — Но куда менее заметно. Представь, если меня увидят выходящим из твоих покоев в неурочный час. Скандал! А так просто призрак, скользнувший по стене или очень неудачливый грабитель.       Он повернулся к Сону, и его лицо стало серьезным.       — До завтра, Сону. На официальном приёме я буду в самом скучном, самом официальном своём камзоле и буду делать самое скучное, самое официальное лицо. А ты… — его взгляд скользнул по вишнёвому дублету, все ещё лежавшему на столе, — …надень что-нибудь, что заставит всех забыть, что на приёме есть ещё кто-то, кроме тебя.       Сону покраснел, но улыбка не сходила с его губ.       — Постараюсь не разочаровать. А ты… будь осторожен. Не сорвись.       — Ни за что, — легко ответил Сонхун. Он ловко перекинул ногу через подоконник, нашел ногой знакомый выступ. Перед тем как скрыться в сгущающихся сумерках, он обернулся. Его силуэт вырисовывался на фоне багряного неба. — И помни про наш план с камзолом. Мы ещё вернёмся к этому.       И прежде чем Сону успел что-то ответить, Сонхун скрылся в тени, оставив после себя лишь легкий скрежет камня под подошвой и ощущение тепла в комнате, которое, казалось, еще долго не рассеется. Сону стоял у окна, пока последние отсветы заката не погасли на стекле. Потом он медленно обернулся, взгляд его упал на испорченный камзол, на следы неумелых, но искренних попыток. Уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. Он не стал убирать вещь, оставил её лежать на столе, как напоминание об этом тёплом вечере.       Звон серебряного колокольца, возвестившего о позднем ужине для членов королевской семьи, донёсся до его покоев приглушённо, как эхо из другого мира. Сону вздохнул, и лёгкость, покинувшая его лицо, сменилась привычной, отточенной маской вежливой отстранённости.       Ужин проходил не в большом банкетном зале, а в Малой семейной трапезной, это была длинная, узкая комнате с высоким потолком, где за дубовым столом, способным усадить двадцать человек, обычно собиралось лишь пятеро: король, королева, два старших принца и он. Сегодня, как он и ожидал, на его месте у дальней стены уже был накрыт одинокий прибор, не в центре стола, не рядом с отцом или матерью, а там, где тень от канделябра падала наиболее густо.       Он вошёл бесшумно, едва слышно поздоровался тихим «добрый вечер», на которое никто не ответил. Король и королева обсуждали с Ёнсаном детали завтрашнего приёма в честь гостей из Кер-Вейна. Минхо что-то чертил ножом на скатерти, погружённый в свои военные расчёты.       Сону был невидимкой и это было лучше, чем если бы родители снова начали свою лекцию о том, какой он бесполезный принц.       Сону сел, и первое, что он сделал, не дотронулся до приборов. Его движения были отточены годами осторожности, он тихо, чтобы не привлекать внимания, постучал ногтем по краю серебряной тарелки проверяя, не подсунули ли ему оловянную, которая могла быть покрыта чем-то неприятным. Потом он поднял серебряный кубок и медленно поводил им, наблюдая, как свет от свечей играет на внутренней поверхности, ища следов мутного осадка.       Затем он принялся за еду. Каждое блюдо он осматривал с невероятной тщательностью. Сегодня это были жареный фазан, тушёные овощи и свежий, ещё тёплый хлеб. Он аккуратно ножом отодвинул кусок мяса, заглянул под него, нет ли там чего-то лишнего (бывало, подкладывали насекомых или куски гнили). Пальцем, он незаметно дотронулся до овощей, проверяя их температуру и текстуру (холодные и склизкие могли означать, что это вчерашние объедки). Хлеб он разломил пополам и принюхался, запах должен быть чистым, без кислинки или плесени.       Только убедившись, что всё в относительном порядке, он начал есть. Маленькими, изящными кусочками, почти не жуя. Наслаждаться вкусной едой в компании семьи не получалось даже если очень хотелось.       За столом тем временем шёл разговор.       — ...и важно показать Кер-Вейну нашу мощь, — говорил король, и его взгляд скользнул по Сону, как по пустому месту. — Ёнсан, ты будешь рядом со мной. Минхо, демонстрируй новых жеребцов из конюшен. Сила, дисциплина, достаток, вот что они должны увидеть.       В какой-то момент речь зашла о форме, в которой предстояло быть всем участникам.       — Сону, ты наденешь что-нибудь…желательно, не слишком выделяющееся, — холодно проговорила королева, даже не глядя на младшего сына. — И будешь вести себя соответствующе. Без излишней... оживлённости. Особенно с наследником Кер-Вейна. Королева Элейн, бывало, проявляла снисхождение, но это не повод забывать о дистанции.       «Снисхождение». Сону вспомнил, как королева Кер-Вейна, Элейн, с доброй, чуть насмешливой улыбкой как-то остановила его после обеда: «Принц Сону, этот узор на вашем рукаве — это же ручная вышивка? Изумительная работа. Скажите, из каких краев шелк?». Она говорила с ним, как с человеком, а не с декорацией. Её интерес был искренним. А Сонхун... Сонхун всегда после трапезы находил способ незаметно отозвать его от общества, увести в сад или на галерею, где они могли говорить обо всём, кроме политики и долга.       — Я... я буду вести себя соответствующе, — тихо сказал Сону, глядя в тарелку. Но он не собирался вести себя как-то по-другому, любое его поведение в итоге выставят как насмешку, так что он и стараться не будет.       Он доел в тягостной тишине, под аккомпанемент их обсуждения, в котором он был лишь проблемой, которую нужно контролировать. Когда он встал, чтобы уйти, его уход снова остался незамеченным.       Но на этот раз, возвращаясь по темным коридорам, он чувствовал не только привычный холод. Он чувствовал лёгкое, почти дерзкое нетерпение. Не сильно выделяющееся? Что ж…он попытается, однако даже самые “обычные” вещи в его гардеробе были изысканы, такие, что даже королева Элейн заметит и одобрительно кивнет. А Сонхун... Сонхун наверняка что-нибудь скажет что-нибудь нелепое, но безусловно искреннее и тёплое.