Досье о том, о чем боятся говорить вслух

Дорога из Гомеля в Витебск заняла почти пять часов. Я гнала по трассе, обгоняла фуры, останавливалась только на заправках — купить кофе и размять ноги. В голове крутились обрывки вчерашних разговоров, но больше всего меня занимала история, которую подкинула редакция. Лесбийская пара удочерила девочку. Официально. Через знакомых в соцзащите. И местные были в ярости. Я не знала, чего ожидать. Ненависти? Слёз? Закрытых дверей? Но я должна была попытаться. В Витебск я въехала ближе к вечеру. Город встретил меня узкими улицами, старыми домами и запахом реки. Я нашла адрес, который дала мне Светлана Викторовна, — окраина, частный сектор, аккуратный домик с синей крышей и палисадником. Перед домом стояли качели, на крыльце — горшок с геранью. Обычная семья. Обычный дом. Но внутри жили те, кого многие считали «ненормальными». Я позвонила в дверь. Открыла женщина лет тридцати, с короткой стрижкой, в джинсах и простой футболке. Уставшая, но с живыми глазами. — Вам кого? — спросила она настороженно. — Я Аля, журналистка. Мы договаривались по телефону. О вашей семье. — А, да. Проходите. Только тихо, дочка спит. Её звали Света. Вторую жену — Лену. Они познакомились пять лет назад в Минске, на квартирнике. Вместе уже четыре года. Год назад удочерили девочку — Аню, ей сейчас два года. Официально оформили опеку, потому что Лена работала в социальной службе и знала лазейки. Соседи узнали быстро. Не из-за документов — из-за того, что Света и Лена целовались у калитки, когда думали, что никто не видит. — Кто-то из соседей позвонил в опеку? — спросила я. — Нет. Написали анонимку в газету. Вышла заметка «Лесбиянки воспитывают ребёнка». Без имён, но все поняли, о ком речь. Нам пришлось объясняться с начальством. Лену чуть не уволили. Но она хороший специалист, оставили. — А как вы объясняете девочке, что у неё две мамы? — Ей два года. Она пока не задаёт вопросов. Когда подрастёт, скажем правду. Что бывают разные семьи. И что её любят — это главное. — А вы не боитесь, что её будут травить в школе? — Боюсь. Но будем надеяться, что к тому времени мир станет добрее. Если нет — переедем в Минск. Или в другую страну. У нас есть план Б. — А что вы думаете о том, как в Беларуси относятся к лесбиянкам? Света вздохнула, посмотрела в окно. — Плохо относятся. Но не все. Есть те, кто поддерживает, — тихо, шёпотом. Есть те, кто не лезет. А есть те, кто готов кинуть камень. Но мы не сдаёмся. Потому что у нас есть Аня. И друг у друга. Я записывала. Вопросы задавала осторожно, чтобы не разбудить ребёнка. Лена пришла с работы через час — молодая, с хвостиком, в очках. Она была более закрытой, но тоже согласилась поговорить. — Самое страшное, — сказала Лена, — не то, что нас осуждают. А то, что нас могут разлучить с Аней. По закону, если кто-то из соседей напишет ещё одну жалобу, приедет комиссия. Им всё равно, что мы любим её и друг друга. Им важно, что мы «неправильные». — А вы не пробовали судиться? — С кем? С обществом? У нас нет денег на адвокатов. Мы просто живём и надеемся на лучшее. Я пробыла у них около двух часов. Света напоила меня чаем с печеньем. Мы говорили о книгах, о музыке, о том, как они украшали комнату Ани. Обычные люди. Обычная жизнь. Но с привкусом страха, который никогда не исчезает. Перед уходом я спросила: — Что бы вы сказали тем, кто только думает о том, чтобы создать такую семью? — Будьте осторожны. Но не бойтесь. Любовь — это не преступление. Даже если его так называют. Я вышла от них с тяжёлым сердцем. Сели в машину, набрала редактора. — Светлана Викторовна, материал будет. Но он горький. — Горький — значит, честный. Возвращайся в Минск. Там ещё поработаешь. Я поехала в Минск. Ночь, трасса, огни встречных машин. Думала о Свете и Лене, об Ане, о том, как хрупко счастье, которое строится вопреки. И о том, что я сама — лесбиянка — никогда не решалась на ребёнка. Может, зря. В Минск я въехала утром. Город просыпался, люди спешили на работу. Я взяла квартиру на сутки недалеко от Немиги — исторической улицы, где всегда много людей, туристов, молодёжи. Здесь же находился торговый центр «Галерея», где я планировала провести опрос. Я переоделась, выпила кофе, взяла блокнот и диктофон. Немига встретила меня шумом, музыкой уличных музыкантов, запахом кофе из киосков. Я встала недалеко от входа в «Галерею», держала в руках табличку «Интервью для статьи. О ЛГБТ. Анонимно». Не самая лучшая тактика, но времени на сложные схемы не было. Первые десять минут никто не подходил. Потом — две девушки. Лет двадцати, с рюкзаками, в удобных кроссовках. Одна — с короткими розовыми волосами, вторая — с длинными русыми. Они улыбались. — О, это про нас, — сказала розововолосая. — Мы лесбиянки. Хочешь интервью? — Очень, — ответила я. Они представились: Маша и Катя. Студентки, живут вместе уже год. Маша учится на дизайнера, Катя — на психолога. — Как вы познакомились? — спросила я. — В баре, — засмеялась Маша. — Я пришла с друзьями, Катя — с подругами. Мы пересеклись у стойки. Заказали одинаковые коктейли. И я подумала: «Вот она». — А я подумала: «Слишком красивая, чтобы быть гетеро», — добавила Катя. — И не ошиблась. — А как вы относитесь к тому, что в Беларуси не очень любят ЛГБТ? — Нам плевать, — сказала Маша. — Мы живём в Минске. Здесь проще. В центре можно держаться за руки — никто не нападёт. На окраине — лучше не рисковать. Но мы не прячемся. Если кому-то не нравится — это его проблема. — А родители знают? — Мои знают, — сказала Катя. — Мама сначала плакала, потом смирилась. Папа не говорит на эту тему. У Маши родители в деревне, она им не сказала. Боится. — А чего боишься? — спросила я Машу. — Что они перестанут меня любить. Или попытаются «вылечить». Знаю такие случаи. Лучше уж молчать. — А что бы вы пожелали тем, кто ещё не решился быть собой? — Не ждите, пока кто-то вас спасёт. Спасайте себя сами. Ищите своих. В Минске есть клубы, чаты, встречи. Вы не одни. Я записала их ответы. Поблагодарила. Девушки ушли, держась за руки. Люди оборачивались, но никто не сказал ни слова. И это уже было маленькой победой. Я ещё постояла у «Галереи», но желающих говорить больше не было. Люди проходили мимо, отводили взгляды. Кто-то улыбался, кто-то хмурился. Я не давила. Собрала материал — и отправилась домой. Дом — съёмная квартира на окраине Минска, которую я снимала последние два года. Маленькая, однокомнатная, с продавленным диваном и вечно капающим краном. Моя крепость. Моя нора. Я бросила рюкзак в угол, разулась, прошла на кухню. Налила чай, села за стол. Блокнот был полон записей. Проститутки на трассе, продавщица магнитов, барменша, Оля, Света и Лена, Маша с Катей. Голоса. Судьбы. Правда, которую я собирала по крупицам. Я думала о том, что за эти дни я встретила больше открытых лесбиянок, чем за всю жизнь. Или они всегда были рядом, но я не замечала? Или они стали смелее? Или мне просто повезло? А ещё я думала о страхе. Он был везде — в глазах Лены, которая боялась потерять дочку, в молчании Маши, которая не сказала родителям, в словах Оли, которая боялась соседей. Страх — это то, что объединяет нас, лесбиянок, даже больше, чем любовь. Но любовь сильнее. Иначе мы бы не боролись. Я выпила чай, убрала кружку. Легла на диван, укрылась пледом. Глаза слипались. В голове всё ещё звучали голоса: «Любовь не выбирает», «Не дайте себя сломать», «Мы не больные». Я закрыла глаза и подумала: «Что я узнала за эту поездку? Что Беларусь — не одна. В ней есть и те, кто ненавидит, и те, кто принимает, и те, кто просто не знает. Но главное — есть мы. Те, кто любит не по правилам. И мы не исчезнем. Потому что правда — на нашей стороне». Я заснула. Без снов, без кошмаров. Просто отключилась, как выключают свет, когда комната больше не нужна. А завтра предстояло обрабатывать записи. Писать текст. Искать новые истории. Но это — завтра. А сегодня — только тишина и долгожданный покой. --- Конец седьмой главы.