severity

Бас колотил где-то в грудине, превращая рёбра в резонаторы. Каждый удар — «бум-бум-бум» — отдавался в позвоночник, заставляя зубы мелко вибрировать. Чонгук ненавидел клубы. Ненавидел липкий пол под подошвами, запах перегара и дешёвых духов, смешанный с озонированной сладостью дым-машин. Ненавидел то, как люди здесь сбрасывали кожу дневных ролей и превращались в нечто суетливое, громкое, чужое. Но сегодня он пришёл. Потому что Хёнджин сказала: «Гук, ты вечно сидишь в своей норе, даже на пиво с нами не ходишь. Ты нас за людей вообще считаешь?» — и в её голосе было то особенное, насмешливо-жалостливое ударение, от которого хотелось провалиться сквозь землю или, наоборот, доказать, что он нормальный. Что он может. Что он не тот странный тихий парень, который ест один в углу столовой и никогда не раздевается на физкультуре. «Нормальный». Какое смешное слово. Сейчас, сидя на продавленном кожаном диване вип-зоны (они каким-то чудом её пробили — может, знакомый вышибалы, а может, просто повезло), Чонгук чувствовал себя всем, кроме нормального. Пот застывал на висках липкой коркой. Голова гудела не столько от алкоголя — хотя его тоже было много, — сколько от перенапряжения: нужно было следить за мимикой, вовремя смеяться, не выпускать из рук стакан, когда кто-то тянулся чокаться. — Гук, да ты откис совсем! — Минджэ, его одногруппник, хлопнул его по плечу так, что Чонгук едва не выронил виски с колой. — Пей давай, мы только начали! Начали. Они были здесь уже часа три. Чонгук потерял счёт тому, сколько раз ему подливали. Сначала было пиво — тёплое, горькое, оно вставало комом у входа в желудок, потому что сегодня он почти не ел. Только яблоко утром и половинку рисового батончика в обед, который потом мысленно отыграл назад, добавив лишнюю тренировку. Вечером, перед клубом, он хотел было заставить себя съесть хоть что-то — тошнота была уже привычной спутницей, — но в последний момент рука дрогнула, и упаковка с тофу улетела в мусорку. «Зато в джинсы влезу», — подумал он тогда с горьким удовлетворением. Теперь желудок выл пустотой, а алкоголь всасывался в кровь с ужасающей быстротой. Голова кружилась. Перед глазами иногда возникали цветные пятна — не от стробоскопов, а от того, что сахар упал куда-то в минус. — Я, наверное, пойду, — выдавил Чонгук, чувствуя, как язык плохо слушается. — Мне завтра… — О, слышали? — Хёнджин закатила глаза, блестящие от блесток. — Наш паинька домой собрался. Гук, расслабься, мы же тебя не бросим. Ещё по одной? Она подвинула к нему высокий стакан с чем-то оранжевым, пахнущим апельсином и, как показалось Чонгуку, чистым спиртом. Рядом захихикали две другие девушки — Чонгук даже не запомнил их имён. Ещё один парень, Джихун, снимал всё на телефон, улыбаясь в объектив с таким видом, будто происходило нечто невероятно весёлое. — Да ладно тебе, Гук, будь человеком, — сказал Джихун, не отрывая взгляда от экрана. — Ты всегда такой бука. Выпей — сразу веселее станет. Чонгук взял стакан. Пальцы слегка дрожали. Он знал, что не нужно пить больше. Знал, что пустой желудок и крепкий алкоголь — это прямой путь в больницу. Знал, что эти люди на самом деле не друзья. Они просто терпели его присутствие потому, что над ним было удобно шутить, а иногда — потому что он безотказно помогал с домашними заданиями по архитектурной графике. Но внутри что-то щёлкало. Та же самая пружина, что заставляла его говорить «да», когда хотелось кричать «нет». Та же самая тоска по принятию, по простому «ты свой», которая была сильнее любого инстинкта самосохранения. Он выпил. Оранжевая жидкость обожгла горло, и желудок тут же сжался в спазме, но Чонгук подавил рвотный позыв, зажав рот ладонью и сделав вид, что кашляет. — Молодец! — Минджэ одобрительно кивнул. — Вот так. А теперь мы в туалет, скоро вернёмся. Ты тут посиди, отдохни. Они поднялись все вместе — Минджэ, Хёнджин, девушки, Джихун с телефоном — и потоком вытекли из вип-зоны в общий зал, где клубился дым и мелькали силуэты. Чонгук остался один. Один на продавленном диване, среди пустых бутылок, пролитого пива и окурков в пепельнице. Сначала он просто сидел, глядя в одну точку — на мигающую неоновую вывеску «EXIT» над дальней дверью. Потом мир начал вращаться. Не плавно, как на карусели, а рывками, как будто кто-то дёргал за угол комнаты. К горлу подкатила тошнота — густая, неотвратимая. Чонгук зажмурился, сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себе контроль. Не помогло. Он наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, и его вырвало прямо на пол, между своими же кроссовками. Тошнота выжимала всё, что было — а было почти ничего, только жёлтая кислая желчь и следы виски с колой. Глаза защипало от слёз. Горло саднило. «Вот так, — тупо подумал Чонгук, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Вот так я веселюсь». Он оставался в таком положении неизвестно сколько — минуту, пять, десять. Музыка билась где-то далеко, как сквозь вату. Мимо проходили люди, кто-то бросил брезгливый взгляд, кто-то споткнулся о лужу рвоты и выругался. Никто не остановился. Чонгук понял, что друзья не вернутся. Или вернутся — но не скоро. А может, он их уже и не узнает, если они придут. В голове был кисель, конечности наливались свинцом. Он попытался встать — ноги подогнулись, и он рухнул обратно на диван, ударившись копчиком о пружину, торчащую из поролона. «Я не доеду домой. Я даже из клуба не выйду». Где-то глубоко, под слоями тошноты и головокружения, прорастал страх. В прошлый раз, когда его так напоили (два года назад, в другой компании, других «друзей»), он очнулся в чужой квартире с провалом в памяти и синяками на рёбрах. Он так и не узнал, что произошло. Может, ничего. Может, всё. Он просто перестал с теми людьми общаться и сделал вид, что ничего не случилось. «Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас». Он снова попытался встать. Удалось подняться на ноги, но их тут же повело — Чонгук схватился за спинку дивана, потом за чьё-то плечо. Плечо оказалось чужим, мускулистым, покрытым татуировками — хозяин плеча резко обернулся, и Чонгук увидел злое лицо, услышал: «Руки убрал, придурок», — и его толкнули. Он отлетел к стене, ударился затылком и сполз по штукатурке вниз. Теперь он сидел на полу, прислонившись к прохладной стене, и смотрел на мелькание ног. Белые кроссовки, чёрные лоферы, красные туфли на шпильке. Мир превратился в калейдоскоп из обуви и грязного пола. «Меня сейчас вынесут, — подумал он безразлично. — Или ограбят. Или… Не всё ли равно?» В этот момент кто-то остановился прямо перед ним. Чонгук не сразу поднял взгляд — только увидел мысы дорогих чёрных ботинок, идеально начищенных, что было абсурдно в этом клубе, где всё залито пивом и содой. Потом — узкие брюки из плотной ткани, ремень с матовой пряжкой, длинное пальто (в клубе? Кто носит пальто в клубе? Слишком жарко), расстёгнутое, под ним — простая чёрная водолазка, облегающая широкие плечи. — Эй, — голос был низким, спокойным, не перекрикивающим музыку, но почему-то Чонгук услышал каждое слово. — Ты в порядке? Чонгук хотел сказать «да», потому что это было автоматическим ответом на любой вопрос о его состоянии. Вместо этого из горла вырвался сдавленный звук — что-то среднее между смехом и стоном. — Вижу, что нет, — сказал незнакомец без тени насмешки. Он присел на корточки, и теперь Чонгук смог разглядеть его лицо. Красивое. Это первое, что пришло в голову, даже сквозь алкогольное марево. Не «красивое» в смысле «миловидное» — нет, в этом лице была странная, немного пугающая глубина. Широкие скулы, полные губы, глаза с тяжелыми веками — в тусклом свете клуба они казались почти чёрными. Но самое странное — в них не было обычного клубного равнодушия или охотничьего блеска. Только внимательная, почти клиническая оценка. — Твои друзья бросили? — спросил незнакомец. Чонгук кивнул. Потом мотнул головой. Он уже не был уверен, были ли они вообще его друзьями. — Неважно, — мужчина слегка нахмурился, заметив лужу рвоты рядом и пятна на футболке Чонгука. — Ты меня слышишь? Как тебя зовут? — Чон… Гук, — выдавил он. Язык ворочался как мокрая тряпка. — Чонгук. Хорошо. Чонгук, ты сейчас очень пьян, и я сомневаюсь, что ты можешь сам дойти до выхода. Я хочу тебе помочь. Ты позволишь? «Нет», — подумал Чонгук. «Никогда. Не доверяй незнакомцам. Ты же знаешь, чем это кончается». — Зачем? — спросил он вместо этого. И удивился собственной честности. Незнакомец чуть склонил голову, как будто вопрос его позабавил, но не оскорбил. — Хороший вопрос. Не знаю. Может быть, потому что я не люблю смотреть, как люди задыхаются в собственной рвоте в клубах. А может, потому что у тебя очень грустные глаза. Выбирай любой ответ. Чонгук попытался улыбнуться — вышло криво. — Я… могу сам. Он сделал попытку подняться, опираясь о стену. Ноги держали секунды три, потом колени подогнулись, и он полетел вперёд, прямо в грудь незнакомца. Тот поймал его без усилий — сильные руки сомкнулись на плечах, удерживая вертикально. От мужчины пахло деревом и чем-то цитрусовым — свежим, чистым, не клубным. И ни капли алкоголя. — Держу, — сказал незнакомец спокойно. — Ты в крови. Ударился? Чонгук поднёс руку к затылку — пальцы стали липкими. Точно, тот толчок у стены. Наверное, разбил кожу. — Меня толкнули, — сказал он отстранённо. — Вижу. Пошли, — это было не предложение, но и не приказ. Просто констатация факта, под которую незнакомец уже начал двигаться, поддерживая Чонгука за талию. — Сначала выйдем на воздух. Потом решим. — Не надо… решать, — пробормотал Чонгук, переставляя ноги как зомби. Каждый шаг отдавался пульсацией в затылке. — Я сам… вызову такси. — На каком языке ты будешь диктовать адрес водителю? На языке коматозников? Это был резонный довод. Чонгук заткнулся и сосредоточился на том, чтобы не упасть и не блевануть снова. Они пробирались сквозь толпу медленно — незнакомец шёл первым, расчищая путь своим телом, а Чонгук просто держался за него как за якорь. Кто-то толкал их, кто-то что-то кричал вслед, но это всё было где-то далеко. Внутри Чонгука разворачивалась собственная буря: стыд пульсировал в такт головной боли, унижение жгло щёки (он надеялся, что в темноте не видно его краски). Его выносили из клуба, как мешок с мусором — пьяный, грязный, беспомощный. И единственный, кто обратил на него внимание, был абсолютно незнакомый человек, который, вероятно, просто не хотел проблем у своего столика. «Кто он вообще такой?» — мелькнула запоздалая мысль. Они вышли на улицу. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, влажный, пахнущий асфальтом после недавнего дождя. Чонгук жадно вдохнул, и это было ошибкой: кислород запустил механизм тошноты по второму кругу. Его вырвало прямо на тротуар, у чьей-то припаркованной машины. Незнакомец держал его за плечи, не давая упасть лицом в лужу, и что-то говорил — спокойно, ровно, как гипнотизёр. — Дыши. Не торопись. Просто дыши. Когда спазм отпустил, Чонгук почувствовал, что его усаживают на что-то мягкое — на ступеньку, наверное. Кто-то промокнул его лицо влажной салфеткой — прохладное прикосновение к щекам, лбу, подбородку. — Открой глаза, — сказал голос. Чонгук открыл. Незнакомец сидел рядом на корточках, и теперь при свете уличных фонарей его лицо было видно ещё отчётливее. Красивое, да. Но не только. В нём была порода — та спокойная уверенность людей, которые привыкли, что мир вращается вокруг них, но при этом не считают нужным это демонстрировать. — Смотри на меня, — голос стал чуть твёрже. — Ты где живёшь? Адрес помнишь? Чонгук попытался вспомнить. В голове был пшик — пустота. Название улицы вылетело. Он знал, что живёт в однокомнатной студии на окраине, снимает за копейки у пожилой пары, но цифры, буквы — всё смешалось. — Не… помню, — прошептал он. И вдруг понял, что хочет плакать. Слёзы подступили к глазам, горячие и обидные. — Я ничего не помню. — Тише, — незнакомец положил ладонь ему на затылок (осторожно, обходя ранку), и от этого жеста по телу Чонгука разлилось что-то тёплое, давно забытое. — Ничего страшного. Тогда сделаем так: я отвезу тебя к себе. Переночуешь, проспишься, завтра разберёмся. — Нет, — Чонгук дёрнулся, но сил хватило только на слабое движение плечом. — Не надо. Я не… не хочу быть должен. — Ты никому ничего не должен. Просто прими помощь, Чонгук. Хотя бы на сегодня. В голосе не было давления — только усталая, немного грустная настойчивость. Так говорят с испуганными животными: не «ты должен», а «я здесь, я не трону». Чонгук посмотрел на него. Слезы всё-таки покатились — по щекам, по подбородку, капая на грязную футболку. Он не мог их остановить. Не мог сказать «да» и не мог сказать «нет». Он просто сидел на холодных ступеньках, грязный, пьяный, разбитый, и плакал перед красивым незнакомцем, который нашёл его в клубе на полу. — Ладно, — прошептал он наконец. — Ладно. Незнакомец кивнул, будто другого ответа и не ждал. Помог подняться, повёл к машине — огромному чёрному внедорожнику, который стоял в двух шагах. Открыл дверь, усадил на пассажирское сиденье, пристегнул ремнём. Чонгук откинулся на кожаное кресло и закрыл глаза. — Как тебя зовут? — спросил он, чувствуя, как сознание уплывает. — Тэхен, — ответил незнакомец, заводя двигатель. — Ким Тэхен. — Тэхен-сси… — Чонгук повторил имя, пробуя его на вкус. — Спасибо. — Не за что. Спи. Машина плавно тронулась, и музыка клуба, шум улицы, весь этот кошмарный вечер остались позади. Чонгук провалился в темноту, последней осознанной мыслью цепляясь за странное ощущение: что-то изменилось. Что-то важное. Он ещё не знал, что только что встретил человека, который перевернёт его жизнь с ног на голову. Он просто спал, убаюканный ровным гудением мотора, и не чувствовал короткого взгляда, которым Тэхен окинул его профиль — бледное лицо, слипшиеся волосы, следы слёз и рвоты на подбородке. Взгляда, в котором смешались любопытство, сочувствие и что-то ещё — то, чему сам Тэхен не смог бы дать имени. А может, просто не захотел. — Ну и что мне с тобой делать? — прошептал Тэхен в темноту салона, сворачивая на набережную. Чонгук не ответил. Он спал. И впервые за долгое время его сон был глубоким, без кошмаров, без ощущения падения в пустоту. Возможно, дело было в алкоголе. А возможно — в том, что впервые за много лет рядом оказался кто-то, кто не торопился его бросить. —————————————— Сознание возвращалось медленно, неохотно, как будто примерялось — стоит ли вообще. Сначала были звуки: ровный, низкий гул где-то далеко, потом ближе — тиканье часов (секундных, с металлическим щелчком), затем чьё-то дыхание. Ровное, спокойное. Не его. Потом запахи. Чистое хлопковое бельё — свежесть, почти стерильная. Кофе, но не резкий, а мягкий, с нотками карамели и, кажется, корицы. И ещё — что-то деревянное, тёплое, сандал или кедр. Дорогой запах. Не из его мира. И наконец — ощущения. Голова. Чонгук не сразу понял, что это такое — просто тяжесть, раскалывающаяся пульсация от затылка к вискам, и ещё тошнота, но уже не острая, а тупая, подкатывающая волнами. Глаза слипались, веки казались налитыми свинцом. Язык — сухим куском наждачной бумаги во рту. Он лежал на чём-то мягком. Слишком мягком. Не его диван, не его кровать. Простыни — гладкие, холодные, с высоким содержанием хлопка, наверное, с сатиновым плетением — его мама когда-то работала в текстильном магазине и научила различать. Подушка под щекой упругая, не сбивается в комок. Одеяло — лёгкое, но тёплое, приятно обволакивает ноги. Чонгук резко открыл глаза — и тут же зажмурился от яркого света, пробивающегося сквозь неплотные шторы. День. Уже день. Сколько времени? Где он? Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Паника поднималась из солнечного сплетения липкой, горячей волной. Он сел слишком резко — мир качнулся, перед глазами поплыли чёрные точки. Тошнота подкатила к горлу, и он зажал рот ладонью, дыша часто и поверхностно. — Не делай резких движений, — раздался голос справа. Низкий, чуть хрипловатый со сна. Или с утра. Спокойный. — Твой организм ещё не решил, благодарен он тебе за вчера или нет. Чонгук повернул голову — медленно, как учили на растяжке, чтобы не спровоцировать новый приступ тошноты. Ким Тэхен сидел в кресле напротив кровати. В кресле — не на стуле, не на краю дивана, а в настоящем кресле, обитом тёмно-синим велюром, с подлокотниками и высокой спинкой. Он был одет в простую белую футболку и свободные серые штаны — домашняя одежда, но и в ней он выглядел так, будто сошёл с рекламной кампании дорогого белья. Ноги скрещены, в руке — кружка с кофе, пар ещё идёт. На столике рядом — вторая кружка, нетронутая. — Доброе утро, Чонгук-сси, — сказал Тэхен без тени насмешки. — Ты у меня дома. Вчера ты не смог назвать свой адрес, поэтому я привёз тебя сюда. Как голова? Чонгук сглотнул. Горло саднило, будто его драили металлической щёткой. — Где моя одежда? — спросил он. Голос сел, звучал чужим — тонким и хриплым одновременно. — На сушке. Ты заблевал футболку, когда мы вышли из клуба. Джинсы я постирал — они были в пятнах, но, к счастью, не пострадали. На тебе сейчас моя футболка и мои домашние штаны. Не волнуйся, переодевал тебя не я — позвал помощника. Всё прилично. Чонгук опустил взгляд. Действительно — широкая чёрная футболка, пахнущая тем самым деревом и цитрусом, мягкие серые штаны на три размера больше. Под ними — его собственное бельё, и это немного успокоило. — Спасибо, — сказал он автоматически. И тут же добавил: — Мне нужно идти. Он попытался встать. Ноги слушались плохо — мышцы казались ватными, а голова, стоило принять вертикальное положение, запустила новую волну головокружения. Чонгук пошатнулся, схватился за спинку кровати и замер, закрыв глаза. — Сядь, — голос Тэхена стал чуть твёрже. — Пожалуйста. Ты не в том состоянии, чтобы ходить, не то что куда-то идти. — Я в порядке. — Ты вчера упал в обморок в моей машине, потом тебя вырвало ещё два раза. У тебя рассечена кожа на затылке — я обработал, но шов не нужен, повезло. Ты не ел минимум сутки — это видно по запаху изо рта и по тому, как твой организм реагировал на алкоголь. И сейчас у тебя, вероятно, обезвоживание и ацетонемический синдром. Это не «в порядке», Чонгук-сси. Это «скорая помощь, если повезёт». Чонгук открыл глаза и посмотрел на Тэхена с новым выражением — смесью страха и удивления. — Откуда вы… знаете про еду? Тэхен пожал плечами, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — У меня есть знакомый врач. И я не вчера родился. У тебя ключицы выпирают так, что можно считать позвонки через кожу на шее. И когда ты спал, я слышал, как урчит живот. Не зловеще, нет — жалобно. Так урчат, когда желудок забыл, что такое нормальная порция еды. Чонгук почувствовал, как кровь приливает к щекам. Стыд — горячий, удушающий — залил всё тело. Он ненавидел, когда замечали. Ненавидел, когда комментировали. Ненавидел, когда кто-то смотрел на его тело и делал выводы, потому что выводы всегда были неправильными. «Анорексичка», «дистрофик», «смотри, какой тощий, наверное, сидит на диете, как девчонка». Или ещё хуже — «бедный мальчик, не кормят дома». Никто не знал правды. Никто не знал, что это не диета и не бедность. Что это — тихий, методичный контроль, единственный способ чувствовать, что хоть что-то в его жизни подчиняется ему самому. Единственный способ заглушить голоса — сначала мамины («ты слишком много ешь, посмотри на себя, кто тебя таким полюбит?»), потом свои собственные («ещё один кусок, и ты ничтожество»). — Это не ваше дело, — сказал Чонгук тихо, почти шёпотом. — Мой вес. Моя еда. Всё это. — Ты прав, — Тэхен кивнул, и это немного обезоружило. — Не моё. Я просто констатировал факт. Не для того, чтобы тебя пристыдить, а для того, чтобы ты понимал: твоё тело сейчас не в ресурсе. И если ты выйдешь на улицу в таком состоянии, то с большой вероятностью упадёшь в обморок через полчаса. А потом кто-нибудь вызовет скорую, и врачи начнут задавать вопросы — и вот тогда это станет делом уже не только моим. Чонгук молчал. Он всё ещё стоял, держась за спинку кровати, но ноги дрожали, и он знал, что долго не выстоит. — Садись, — повторил Тэхен. — Пожалуйста. Просто посиди. Выпей воды. Я не буду тебя ни в чём убеждать, не буду лезть в душу. Просто дай своему организму немного прийти в себя. Пауза затянулась. Чонгук смотрел на Тэхена, пытаясь прочитать его — как книгу на незнакомом языке. Красивое лицо, спокойные глаза, никакого намёка на раздражение или нетерпение. Он просто сидел в своём велюровом кресле с кружкой кофе и ждал. Без жалости, без осуждения, без того мерзкого любопытства, с которым обычно разглядывают чужие несчастья. «Он не хочет мне помочь, — подумал Чонгук. — Он просто… не хочет, чтобы я умер у него на пороге? Или что-то в этом роде». Это была странная мысль. И почему-то она помогла. Чонгук медленно опустился обратно на кровать, поджал ноги под себя, натянув одеяло до подбородка. Сейчас, при дневном свете, он мог рассмотреть комнату. Большая, с высокими потолками и панорамными окнами, выходящими на реку. Минималистичная мебель — кровать, кресло, низкий столик, пара картин на стенах (абстракция, ничего кричащего). Никакого бардака, никаких следов вчерашнего. Чисто, просторно, дорого. И очень пусто — как будто здесь не жили, а просто ночевали. — Тэхен-сси, — сказал Чонгук, не глядя на него. — Почему вы мне помогаете? Мы не знакомы. Вы могли просто вызвать такси и отправить меня домой. Или оставить в клубе. Никто бы вас не осудил. Тэхен поставил кружку на столик, откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. Солнечный свет падал на его профиль, высвечивая золотистый оттенок кожи. — Хороший вопрос, — сказал он задумчиво. — Я и сам его себе задавал. Несколько раз. Особенно когда ты ночью вцепился мне в руку и прошептал «не бросай меня». Я тогда подумал: чёрт, что я ввязался? Чонгук замер. Он не помнил этого. Совсем. Может, это было в машине, может, уже когда его вели в квартиру. Он помнил только смутные обрывки — тёплую ладонь на затылке, запах дерева и цитруса, голос, который говорил «дыши». — И что вы ответили? — спросил он тихо. — Сказал, что не брошу, — Тэхен повернул голову, и их взгляды встретились. — Потому что так надо было сказать. Потому что ты был в состоянии, когда любой другой ответ мог тебя сломать. Я не знаю, что с тобой случилось до меня, но я видел, как ты цепляешься за жизнь — даже пьяный, даже на грани обморока. Ты не хотел умирать, Чонгук-сси. Ты просто не знал, как иначе попросить о помощи. Эти слова упали в тишину комнаты, как камни в воду — круги пошли во все стороны. Чонгук сжал пальцы на одеяле, чувствуя, как ногти впиваются в ткань сквозь хлопок. Он хотел сказать «вы ничего не знаете», «вы не понимаете», «отстаньте от меня». Вместо этого спросил: — Почему вы так уверены? — Потому что я видел этот взгляд раньше, — Тэхен сказал это просто, без драмы. — У людей, которые сдались, но ещё не умерли. У тех, кто плавает в открытом море слишком долго и уже не верит, что берег существует. Разница в том, что они обычно не просят «не бросай». Они молчат и тонут. А ты попросил. Значит, где-то внутри ещё есть кто-то, кто хочет жить. Чонгук отвернулся к окну, потому что почувствовал, что слёзы снова подступают. Чёрт, сколько можно? Он не плакал годами — а тут дважды за двенадцать часов. Это было унизительно. Это было слишком. — Мне нужно в туалет, — сказал он глухо. — Вторая дверь по коридору. Твои вещи висят в ванной — футболка ещё влажная, но джинсы сухие. Возьми мою толстовку, если холодно. Входная дверь не закрыта — если захочешь уйти, я не буду останавливать. Но сначала выпей вот это. Тэхен встал, взял со столика вторую кружку и протянул Чонгуку. Внутри был не кофе — тёплый, прозрачный бульон с плавающими кружочками моркови и тонкими нитями лапши. — Это не еда, это просто жидкость с электролитами, — пояснил Тэхен. — Домашний куриный бульон, очень лёгкий. Соль поможет восстановить водный баланс, а белок даст хоть какую-то энергию. Я не заставляю тебя есть. Просто выпей. Как лекарство. Чонгук взял кружку. Руки дрожали, бульон плескался, обжигая пальцы через керамику. Он поднёс её к губам, сделал маленький глоток. Тёплый, солоноватый, с намёком на сельдерей и лук. Желудок дёрнулся — сначала в спазме, потом, через секунду, в слабом, удивлённом урчании. Чонгук сделал ещё глоток. И ещё. — Не торопись, — сказал Тэхен, но Чонгук и так пил медленно, почти по каплям, давая организму привыкнуть. Внутри разливалось тепло — не то, которое бывает от алкоголя (фальшивое, обжигающее), а настоящее, глубокое, идущее откуда-то из живота. Когда кружка опустела наполовину, Чонгук поставил её на столик и поднялся — на этот раз медленно, прислушиваясь к себе. Голова кружилась, но уже не так сильно. Тошнота отступила. — Спасибо, — сказал он ещё раз, не глядя на Тэхена, и вышел из комнаты. В коридоре он нашёл ванную — просторную, с тёплым полом и большим зеркалом во всю стену. Чонгук закрыл дверь на щеколду и только тогда позволил себе посмотреть на своё отражение. Тот, кто смотрел на него из зеркала, был незнакомцем. Бледное, почти серое лицо, тёмные круги под глазами, потрескавшиеся губы. Волосы спутаны, на затылке — подсохшая корочка крови, аккуратно обработанная, без признаков воспаления. Чужая чёрная футболка висела мешком, подчёркивая выступающие ключицы и плечевые суставы. Шея тонкая, с едва заметными позвонками. «Ты похож на скелет, — подумал Чонгук с привычной, давно ставшей частью его горечью. — И этот человек спас тебя. Зачем?» Он умылся холодной водой — долго, тщательно, растирая щёки, лоб, шею. Почистил зубы пальцем с мятной пастой, которую нашёл на раковине (дорогой бренд, органическая). Потом переоделся в свои джинсы — сухие, но всё ещё пахнущие клубом и потом. Чужую футболку снял, положил на стиральную машину — может, потом вернут. Свою, ещё влажную, пришлось надеть — другой не было. Толстовку Тэхена он всё-таки взял. Серую, мягкую, с капюшоном. В ней пахло тем же самым — деревом, цитрусом, домом. Чонгук натянул капюшон на голову, спрятав спутанные волосы, и вышел из ванной. Тэхен ждал его в прихожей. На нём были уже не домашние штаны, а тёмные брюки и простая рубашка с закатанными рукавами — на работу, наверное. В руках он держал небольшую визитницу из чёрной кожи. — Вот, — сказал он, протягивая Чонгуку прямоугольный листок плотной бумаги. На белом фоне — только имя, номер телефона и название компании. «KIM TAEHYUNG | VANTAGE YACHTS». Никакой должности, никаких лишних слов. — Зачем это? — Чонгук взял визитку, повертел в пальцах. Бумага была приятной на ощупь — с тиснением, дорогая. — На случай, если понадобится помощь. Не с деньгами — с этим, — Тэхен кивнул на голову Чонгука, на его впалые щёки, на всё его тощее тело. — Если станет совсем плохо. Если не будет к кому пойти. Если вдруг решишь, что всё-таки не хочешь тонуть в одиночку. — Я не буду звонить, — сказал Чонгук, пряча визитку в карман джинсов. Он не знал, зачем её взял. Может, из вежливости. Может, из глупого любопытства. — Мы не друзья. Вы меня не знаете. Я вас не знаю. — Значит, не будешь, — Тэхен пожал плечами. — Просто держи. На всякий случай. Чонгук открыл входную дверь. В коридоре пахло цветами — на тумбочке стояла ваза с белыми лилиями, свежими, ещё с каплями воды на лепестках. За дверью была лестничная площадка, лифт с зеркальными стенами и вид на реку через большое окно. — Тэхен-сси, — сказал Чонгук, не оборачиваясь. — Я не попросил бы о помощи. Даже если бы умирал. Так что… спасибо, что не спросили. Что просто помогли. — Я запомню, — ответил Тэхен из прихожей. — Если когда-нибудь передумаешь, ты знаешь, где меня найти. Чонгук шагнул в лифт, нажал кнопку первого этажа. Двери закрылись, и он остался один — в чужой толстовке, с чужой визиткой в кармане, с бульоном в животе и странным, непривычным чувством, которое он не мог идентифицировать. Это не было счастьем. Не было надеждой. Это было что-то более простое и более редкое. Это было ощущение, что его увидели. Не его худобу, не его молчаливость, не его странности. А его самого — того, кто внутри, кто кричит, но не умеет просить о помощи. «Я не позвоню», — сказал он себе, выходя из подъезда на солнечную улицу. «Я не позвоню». Визитка в кармане грела бок. Он не выбросил её. Не в этот раз. --- Вернувшись в квартиру, Тэхен прошёл на кухню, налил себе вторую чашку кофе и сел у окна. Внизу, на набережной, он увидел тощую фигуру в серой толстовке — Чонгук шёл медленно, иногда останавливаясь и хватаясь за фонарные столбы. Голова всё ещё кружилась. — Ну и что мне с тобой делать? — повторил Тэхен вчерашний вопрос, глядя, как фигура сворачивает за угол и исчезает. Он не знал ответа. Но чувствовал, что это не конец. Что-то в глазах этого парня — не сломленность, нет. Скорее, усталость от собственной храбрости. Усталость от того, что нужно каждый день выбирать жизнь, когда внутри всё кричит «сдайся». Тэхен достал телефон, открыл чат с Юнги. «Юнги-я, помнишь, я говорил про клуб? Мне нужно кое-что проверить. Парня зовут Чонгук. Фамилию не знаю. Учится на архитектора. Поможешь?» Ответ пришёл через минуту: «Ты серьёзно? Тэ, ты его даже не знаешь. Зачем тебе?» Тэхен посмотрел на пустую кружку из-под бульона, которую Чонгук оставил на столике. На дне осталась тонкая плёнка жира и несколько кружочков моркови. «Не знаю, — написал он. — Просто… что-то в нём есть. Что-то, что не даёт мне покоя. Пожалуйста, помоги». Юнги ответил смайликом — вздыхающим котиком. А потом: «Ладно, босс. Но ты мне должен. Чимин уже в курсе и требует подробностей». Тэхен усмехнулся и отложил телефон. За окном светило солнце, на реке покачивались белые яхты, а в кармане у незнакомого парня лежала его визитка — маленький якорь, брошенный в мутную воду. Утонет или ухватится — покажет время. А пока у Тэхена была работа. И странное, щемящее чувство, что сегодняшнее утро изменило что-то в нём самом. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия.