Вампир и полукровка

Он проспал двое суток. Когда Нил открыл глаза, в комнате было темно — плотные шторы не пропускали ни лучика света. Эндрю сидел в кресле у окна, всё в той же позе, с книгой в руках. Той же самой. Не перевёрнутой. — Ты следил за мной всё это время? — спросил Нил хрипло. — Ты метался. Кричал. — Эндрю закрыл книгу. — Я боялся, что ты не проснёшься. — Полувампиры не умирают во сне. — Ты — первый полувампир во втором поколении. Нет никаких данных о том, что ты можешь или не можешь. — Эндрю встал, подошёл к кровати. — Как ты себя чувствуешь? Нил прислушался к себе. Голод — тот самый, новый, вампирский — притих, свернулся где-то в глубине живота. Чужие воспоминания потускнели, превратившись в смутные сны. Зато появилось кое-что другое. — Я чувствую их, — сказал Нил. — Вампиров. В городе. Я чувствую каждого, кто старше ста лет. Они как костры в темноте. Яркие. Жгучие. — Это нормально. — Эндрю сел на край кровати. — Ты научишься фильтровать. — А тебя я чувствую иначе. — Нил посмотрел на него. — Ты не горишь. Ты… светишься. Как луна. Холодный, тихий свет. Эндрю отвел взгляд. — Это потому, что ты пил мою кровь. И я пил твою. Между нами связь, которую нельзя разорвать. — Хорошо, — сказал Нил. — Что? — Я сказал — хорошо. — Он сел, потянулся к Эндрю, взял его лицо в ладони. — Я не хочу её разрывать. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься. — Я всегда ввязываюсь во что-то, чего не понимаю. Это моя специальность. Эндрю смотрел на него долгим взглядом. Потом наклонился и поцеловал — не в губы, в лоб. Легко, почти невесомо. — Ты нужен мне, — сказал он. — Не как еда. Не как оружие. Как причина. — Причина чего? — Не превращаться в то, от чего я бежал сто лет. Нил прижался щекой к его плечу. — Мы оба бежали. Может, хватит? — Может быть. Они так и сидели — на краю старой кровати, в полумраке зашторенной комнаты, — и впервые за долгое время обоим было не страшно. --- На следующий день Нил вернулся в магазин. Он думал, что будет странно — снова стоять за прилавком, пробивать чипсы и сигареты, улыбаться случайным покупателям. Но оказалось, что рутина лечит лучше любой крови. — Ты бледный, — сказала миссис Харрисон, постоянная покупательница, беря с полки молоко. — Плохо спишь? — Бессонница, — соврал Нил. — Молодёжь, — покачала она головой. — Вам бы режим, а не телефоны. Нил улыбнулся. Её сердце билось ровно, громко, горячо. Кровь пахла молоком и старушечьими духами. Обычная. Человеческая. Не его. Он справился. Не смотрел на шеи. Не облизывался. Не представлял, как впивается зубами в чужую плоть. — Молодец, — сказал Эндрю, появившись в дверях ровно в десять. — Ты видел? — Я всегда за тобой слежу. — Это должно меня пугать. — Пугает? Нил подумал. — Нет, — ответил он честно. Эндрю кивнул и занял своё место у стены с газетами. Как в старые добрые времена — когда он был вампиром, а Нил человеком, и никто из них ещё не знал, чем это кончится. — Что теперь? — спросил Нил. — Теперь живём, — сказал Эндрю. — Просто живём. Пока кто-нибудь снова не попытается нас убить. — А когда попытаются? — Тогда убьём их первыми. Нил усмехнулся. Взял тряпку и принялся протирать стойку — без надобности, просто чтобы занять руки. За окном таял снег. Приближалась весна. Первая весна, которую Нил встретит не в бегах, а в одном городе, с одним вампиром, который научил его, что быть монстром — не всегда значит быть чудовищем. — Эндрю, — позвал он, не оборачиваясь. — М-м? — Спасибо, что не дал мне умереть. Тишина. Потом — шорох одежды. Эндрю подошёл к прилавку, опёрся на него локтями и посмотрел Нилу прямо в глаза. — Спасибо, что дал мне причину жить, — ответил он. И это было страшнее любых признаний в любви. Потому что это было правдой. Через год они сидели на крыше особняка и смотрели на звёзды. Нил больше не работал в магазине — продал его миссис Харрисон, которая давно мечтала о своём деле. Вместо этого он открыл маленькое агентство по поиску пропавших. Вампиры, полукровки, потерянные дети ночи — те, кому некуда было идти, находили дорогу к нему. Эндрю всё так же не пил человеческую кровь. Донорские пакеты, редкие глотки из вены Нила — когда голод становился невыносимым. Но чаще они просто лежали рядом, дыша в унисон, и этого хватало. — Ты счастлив? — спросил Эндрю, глядя на россыпь звёзд. — Странный вопрос для вампира. — Ты не ответил. Нил повернулся к нему. В свете луны глаза Эндрю казались почти золотыми — тёплыми, живыми, настоящими. — Я счастлив, — сказал Нил. — Впервые в жизни. И это самое страшное, что со мной случалось. — Почему страшное? — Потому что теперь есть что терять. Эндрю взял его за руку. Сплёл пальцы — холодные с холодными, но почему-то им обоим было тепло. — Ничего не потеряешь, — сказал он. — Я не дам. — Обещаешь? — Вампиры не дают обещаний. — А ты? Эндрю посмотрел на него. Долго. Так, будто хотел запомнить каждую чёрточку — рыжие волосы, льдистые глаза, серебряные шрамы на шее. — Я даю, — сказал он. — Тебе. Всегда. Нил улыбнулся. Той улыбкой, которую никто не видел до Эндрю. И которой не увидят больше никогда. — Тогда, — сказал он, — я остаюсь. Они сидели на крыше, под звёздами, которые видели их смерть и возрождение. И никто из них не знал, сколько ещё ночей им отмерено. Но это было не важно. Важно было только то, что эти ночи — их.