Клубничный дым

      Весна тонет в апрельских лужах подобно студентам в производственной и сдаче документов в колледже на эту самую никому не сдавшуюся практику — только для галочки; как новые кеды утопают в разводах бензина среди грязной ледяной воды в углублениях на пошедшем возрастными микротрещинами тротуаре, по которому спешишь убежать из родных стен из колледжа как можно скорее.       Потому что приспичило просто обнять крепко-крепко, до самого хруста, любимого человека, вжимая в собственное и оставаясь так до тех пор, пока не затекут ноги от стояния в одном положении, мир схлопнется ржавой пружиной, отрезав прихожую от всего остального, скаканувшего в моменте, пространства. Пока в плечо не упрётся ладонь, отпихивая в шутливой манере: не всерьёз — дышать будет нечем, запах цитрусов и клубничного дыма тонких дамских сигарет вопьётся в прокуренные почерневшие лёгкие китайскими иглами, пустив по альвеолам глубокие трещины.       Потому что есть в этом какой-то сакральный, понятный лишь двоим, влюблённым идиоткам, смысл, без которого многие аспекты жизни теряются в серости будней, пачкаются всеми оттенками дыма и растворяются в провинциальном воздухе при первой затяжке.       Полный усталости тяжёлый вздох привычно сорвётся с губ, потонув в ответном касании.       Виктория. Всегда она, здесь, рядом и в каждом метре её присутствие не ощущается инородным телом, как до, раскалывая на после сорок квадратов пространства, не кажущегося тесным на двоих. И больше некому налетать так внезапно, подходя со спины, обхватывать в кольцо рук необъятное для собственного восприятия тело, прижимаясь грудью к лопаткам, обдавая духами за двадцать тысяч и вытащенными из чужой куртки сигаретами так нагло, но вполне естественно. В местах соприкосновения с жаром чужой обнажённой кожи расползаются приятные до одури мурашки, теряясь меж позвонков и среди обилия родинок, образующих на полотне эпидермиса созвездия да узоры запутанного содержания, вынуждая улыбку не прятать и тянуться навстречу.       Мало. Мало-мало-мало, всего мало.       Виктория целуется как в последний раз, будто прощаться собирается, а Катрин умирает по пятницам, похоронив себя под приятной тяжестью чужого тела, и воскресает под утро субботы, открывая глаза и просыпаясь на краю кровати в выходной, смотрит по сторонам, тая под рёберной темницей алмазную пыль, превращает которую Королёва в драгоценные камни одним своим присутствием.       Это успокаивает и придаёт сил, тянущийся со скоростью престарелой улитки день не кажется ублюдским, снизив желание ворчать на количество домашней работы своей широкой улыбкой с ямочкой. Весьма целовательной, к слову.       Многие называют это романтикой суровой большой страны, раскинувшейся по материку тысячами километров и часовыми поясами, а Катрин считает это происками Судьбы, свалившей на голову здоровые отношения и полную идиллию, нарушает которое изредка только рыжий разносчик недовольства, просящий еды шесть раз на дню настойчивым мурчанием, и в случае игнорирования прямых требований опускается до истошного ора и царапок на обоях.       Но Катрин по-прежнему любит эту бестолочь, а его владелицу и подавно готова на руках носить и целый мир (без прикрас) к ногам бросить, если только позволят и дальше быть рядом, отдавать всю свою искренность и не требовать ничего взамен.       Только будь рядом, пожалуйста. Пусть даже просто так, по-дружески, а с остальным я справлюсь, ну же.       Идиллия, где точно теперь нет бывшего, а любое упоминание о нём не приносит боли под рёбрами и бессильной ярости с желанием переломать лицо до кашеобразного месива, вкладывая в каждый удар всю осевшую на плечах тяжесть предательства, лжи и манипуляций, без который реально дышать легче, проще и свободнее впервые за долгое время с момента расставания.       Нет его колких, когда-то бьющих наотмашь фразочек, смахивающих на открытые оскорбления с целью провокации: показать всем и каждому, с какой неадекватной истеричкой встречался и терпел Сазонов Вадим; и какой он бедный и несчастный парень с сорванной поясницей, что объясняется довольно просто — не потянул ни физически, считая спортзал бесполезной тратой времени, а ношение девушки на руках — блажью и баловством, ни морально, предпочитая живой девушке другую; такую гибкую, стройную, как кипарис, силиконовую куклу в обуви стоимостью с крыло самолёта и квартирой в бизнес-центре, не зная, что Анастасия сама бросит его через месяц, посчитав простым мудаком, недостойным и её мизинца.       Мусором, чьё место только на помойке среди таких же неудачников и улетевших следом планов на манипуляции над очередной глупышкой, какая легко на речи сладкие купится, влюбится по уши, впустив сначала в уже поделённое на двоих сердечко, затем в жизнь её пустит корни паразитирующей болячкой. И затем она просто сломается, как все те наивные девчонки из списка лёгких побед, что были до неё.       Сазонов ведь умеет играть грязно, пудрить мозги и строить из себя обиженного мальчика, ползающего на данный момент в ногах Насти и умоляющего простить его и начать всё с самого начала.       Бес попутал.       Был не прав, этого больше не повторится.       Меня спровоцировали раздвинутыми ногами.       И все те многочисленные оправдания, снимаемые с ушей вилами, до закатывания глаз и пальцев у виска, описывающих несколько кругов в небезызвестном жесте, кричащем без рупора красноречивое: долбоёб и в Африке долбоёб.       Надо было думать нужной головой, а не той, что отвечает за деторождение, чешется чаще появления здравомыслия в черепушке и норовит присунуть кому-то.       С третьим пунктом, как показывает практика и общение с нужными людьми, теперь придётся повременить, проклиная возвращающуюся бумерангом карму, большую часть своих решений, заведших в некомфортную ситуацию, и свою бывшую (одну из), всегда виноватую по умолчанию.       И это даже не шутка: расставание парочки года ещё долго будет ходить притчей во языцех из уст в уста, шепотки в коридорах будут всё громче и громче — вывернутое наружу чужое грязное бельё всегда откроет ящик Пандоры и выпустит наружу злословие, пустив по колледжу круговорот из сплетен, — прятаться больше некуда. Нет нужды ходить с расправленными плечами и задирать нос гордым псом. Нашкодившим щенком, носом уткнутым в собственное дерьмо, приходится прятаться по углам и не высовываться лишний раз, однако позора избежать и не стать при этом предметом обсуждения на несколько недель не получается.       Для хрупкого эго, кажущегося крепче стали, это слишком жёсткий удар, опустивший к тараканам вместе с гордостью, которой изначально в этом человеке не было ни грамма.       Никому не хочется терять денежный мешок и подушку финансовой безопасности, легкодоступное с виду тело, оказавшееся с мраморным стержнем и моральным компасом выше, чем у всех маменькиных сынков вместе взятых, заполонивших планету из-за крохотной ошибки в генетическом коде.       Катрин даже думает посмеяться тихо, но хохочет в открытую, привычно наблюдая из-за своего родного гаражного укрытия, где всё ещё удобно и комфортно курить и дышится спёртым табачным воздухом легче, чем душным и пыльным кислородом аудитории, за выяснением отношений, цепляется за злорадство, как маленькая, и даже фотографирует для потомков.       Вике понравится это безобразие. Вика оценит, поставит в рамочку на полке с книгами между Ремарком и Достоевским и будет любоваться, припоминая Катрин в плохие дни о важности вовремя заметить гнильцу в человеке и вырвать паразита с корнем, прекратив распространение угрозы процветания и дальше.       Ползающий Вадим на коленях перед своей очередной бывшей пассией, указавшей на дверь, пробуждает всплеск странной, иррациональной радости, не давая во всём спектре эмоций дорогу для сострадания, ведь природа над ним и так посмеялась, а её вопли ситуацию не изменят никак, сделав хорошо лишь одной обиженной девчонке, всё ещё сидевшей внутри и требующей возмездия даже лет через двести за пролитые литры слёз и ушат помоев на голову с клеймом шлюхи.       Зачем кому-то отработанный шлак, способный на измену, ложь и предательство? Зачем трепать нервы и тратить на такого человека с натяжкой драгоценное время, если рядом есть действительно те люди, кому ты искренне дорог? Те, кто не смотрит на внешность и количество бывших партнёров, а глубже — в самую душу.       Кто видит за количеством не принимаемых самой собой недостатков именно конкретного человека с большим мягким сердцем, способным любить и быть любимым, а не погружённое в себя бесполое существо, закопавшееся с головой на тридцать три метра под землю только потому что какой-то урод посчитал забавным вытереть ноги, опустить ниже плинтуса и выставить виноватой кого угодно, но не себя самого.       Теперь мудак сам там — пожинает плоды своих действий, а нависшая над ним Анастасия, словно богиня возмездия, отвешивает тому смачную пощёчину и уходит с гордо поднятой головой.       Этот день становится всё лучше и лучше.       Глядя на это и отправляя сделанную с прямого ракурса фотографию в чат, висевший в закреплённых сообщениях телеграма, как самый важный, нужный и необходимый до зуда в пальцах, Катрин с улыбкой наблюдает за растущим количеством смеющихся стикеров, прослушивает прилетевшее голосовое, нажав на воспроизведение. Смех Виктории как те самые колокольчики, перезвон которых напоминает о важном, отпечатывается в барабанных перепонках, звуча в голове всё чётче, словно рядом где-то, а не из динамиков.       Обычно та редко смеётся. Улыбается чаще, выражая молчаливое одобрение, даёт развёрнутые комментарии и поясняет, почему та или иная вещь кажется ей забавной, а не наоборот.       Потому Катрин и старается все эти моменты сохранить, записать на подкорку мозговых оболочек, память телефона забить, лишь бы слышать звонкий заливистый смех этой девушки чаще.       Какая это форма романтики? А чёрт её знает. Что-то в этом, видимо, такое важное есть, как все те свидания на кухне в три утра за чашкой кофе, если не спится, а пустая постель холодит рёбра, как сорокаградусный мороз в июле — такой же бесполезный. Как те разговоры по душам обо всём и ни о чём, если молчание кажется убийственным и тяжёлым, как привязанный к шее кирпич, тянущий на дно только глубже, и это настолько въедается в нутро, что не воспринимается без катализатора в виде светлых волос на подушке, в которые лицом зарываешься и дышишь, не в силах отсраниться.       А той приятно, заразе, стискивать короткие тёмные пряди и оттягивать, наматывать на пальцы с абсолютным осознанием того, что Катрин растекается мороженым под палящим солнцем и млеет, подставляясь под касания сильнее, лишь бы продлить момент между ними на как можно дольше.       Желательно навсегда.       Как сам тот факт сосуществования на квадратных метрах вместе с котом, воспринимаемых общими, а друг без друга чужими, морально тяжёлыми и холодными. Привыкание за полгода вырабатывается настолько, что отсутствие больше чем на два дня заставляет лезть на стены, выть по ночам в подушку, лёжа в пустой постели, пропитанной цитрусами и клубникой.       Убийственное сочетание во всех смыслах, а вся эта романтика только в книжках да фильмах радужно-розовая, сопливая и слащавая, аж сахар на зубах хрустит. Никому это просто не надо.       Пояснять за неё нет никакого смысла подавно: у каждого свои формы и способы любви, каждый несёт этот крест по-разному, но одинаково трепетно и бережно, как самое ценное сокровище на свете. Для кого-то это цветы, конфеты и мягкие мишки. Кто-то выражает через многострочия стихов и красоту слога, а некоторым нравится выводить линии на холсте, в рисунках выражая весь тот спектр искренности.       Виктория же любит Катрин не за умелый рот и не за пальцы, на которые можно молиться, поставить им памятник в гостиной и тыкать всем и каждому, хвастаясь способностью своей девушки довести до оргазма и звёздочек в глазах. Не за всегда аккуратно написанные подробные конспекты по философии и возможность списать на проверочных по-быстрому, пока преподаватель не видит, сжать бедро под столом и получить за это по пальцам под весёлое фырканье и чертей в ореховых радужках, которых Швецова обожает, но не даёт им слишком расшалиться, пресекая поползновения своей второй половинки.       Не во время пар же этим заниматься. После, на перерыве, я твоя сколько угодно.       И за это тоже Вика обожает её: за умение охлаждать вулканическое жерло, заземлять и давать понять: взаимно, надолго, чёрт возьми.       И это по-прежнему кажется самой правильной вещью между ними.