Цветы сирени

Don't push me aside

Don't let me to die

You hold me so tight

It all seems so right.

На улице зацвела сирень. Эл приоткрыл окно. Оно не издало никакого звука, но всё равно он вздрогнул и метнул взгляд на дверь. Всё было тихо. Камера в углу по-прежнему мигала красным глазком, сейчас приглушённая намотанной на неё полоской белой ткани, которую Эл несколькими минутами ранее оторвал от подола водолазки. Сейчас она была слишком короткой и топорщилась жёсткими нитками. Они царапали живот и мешали трезво мыслить, затопляя мозг ложной, отвлекающей паникой. Из окна подуло, и Эл снова вспомнил о своей задаче. На улице бушевала весна. Солнце слепило глаза, отражаясь от свежих зелёных листьев, нагревало жестяной карниз, на который Эл отважно поставил босую пятку и едва не взвыл. Экстремальные температуры всегда сводили его с ума – отчасти потому что он так редко их испытывал. Эта затея нравилась ему всё меньше и меньше. В целях безопасности Ватари всегда снимал ему номера на втором этаже или ещё выше. В этот раз Эл повезло, и оставалось спрыгнуть только лишь со второго этажа. Всего-то. Захотелось вернуться обратно. Обратно – это перемахнуть через низенькую раму. Вперёд – спрыгнуть с высоты трёх метров, пускай и на газон. Если он останется стоять так на карнизе и обжигать себе ноги, рано или поздно Ватари заметит его трюк с камерой, зайдёт в его комнату, поохает, поднимет его на руки и спустит в комнату. Потом мягко, беззлобно пожурит за то, что Эл так подверг себя опасности, обнимет и снова оставит, предварительно сняв с камеры самодельный футляр, чтобы и дальше продолжить наблюдать за Эл мудрым заботливым глазом. Эл спрыгнул. И в этот раз не смог сдержать крика, когда упал, подвернув лодыжку. Ещё несколько минут он пытался считать до ста, как обычно, когда хотел преодолеть неприятное ощущение и собраться, но каждый раз сбивался на первых десятках. Он лежал на траве, глотая солёные слёзы боли. Встать он не мог – даже не пытался – да и не хотел этого делать. Может, Ватари услышал его крик с улицы и придёт его забрать. Не пришёл. В бок упирался острый кусок гравия, который, кажется, и стал его основной мотивацией. Эл перекатился на живот и опёрся на локти, с силой оттолкнул себя от земли. Он слепо нашёл рукой выступ в стене и осторожно встал, стараясь не опираться на правую ногу. Ему в лицо ударила пахучая ветка сирени. Эл поморщился и отвёл её от лица. Издалека маленькие розоватые цветочки выглядели куда красивее. Но раз он пришёл за сиренью, без сирени он не уйдёт. Это было абсолютно не обязательно. Пусть финансовые операции Эл и отслеживались Ватари, любой – даже самый большой – букет цветов мог дойти до отеля до того, как тот смог бы заметить денежный перевод и как-то отреагировать. Весь этот поход был не более чем плодом тех ростков сентиментальности, которые Эл до сих пор не успел в себе растоптать. «Раньше, когда мы ещё не выезжали из Винчестера, — любил вспоминать Ватари, — прямо под окном моего кабинета рос большой куст сирени. Кажется, он остался там ещё от прежних владельцев поместья, хотя сейчас я уже не могу сказать точно — так это было давно. Весной, в мае, когда на нём появлялись первые цветы, я регулярно вставал из-за стола, распахивал окно и подолгу слушал этот аромат. О, Эл, если нам когда-нибудь доведётся застать май в Англии!» Но в этом году они снова не вернулись домой. Ватари уже который год был в разлуке с любимым кустом, а из любимых вещей возил с собой одного только Эл. Наверняка это было невероятно одиноко, думал Эл ночью ранее. Тогда как детектив с детства не имел никаких личных вещей, к которым испытывал особенную привязанность, к своим годам Ватари уже точно оброс ими, как какой-то морской моллюск — водорослями. Из-за работы Эл они постоянно путешествовали по миру и положиться могли лишь друг на друга. Его грызла совесть за то, что он будто бы пользуется Ватари и его бесконечной добротой. Старик готов был исполнять любые его капризы за одно простое обещание — никогда его не покидать и не уходить куда-то в одиночку. Эл с удовольствием его исполнял: всё-таки и его самого на волю никогда не тянуло, к тому же он прекрасно понимал, что и это Ватари делает для него — для его безопасности. Эл решительно потянул цветущую лапу сирени, которая сопротивлялась и льнула к ветви, гнулась, но всё не хотела ломаться. Нимало не стесняясь прохожих, давно уже косившихся на него с подозрением, он отгрыз основание ветви, мгновенно сплёвывая горький древесный привкус. Вот и всё. Теперь пора обратно. Только он ступил на правую ногу, как она тут же напомнила ему о себе острым жжением. Эл был процентов на семьдесят уверен, что кость треснула, и надеялся лишь, что это был не открытый перелом. Текущая по голени кровь надежд, однако, не внушала. — Рюдзаки! Эл прислушался к своим эмоциям. Он всё никак не мог решить, чем было это новое, прежде не испытанное чувство. Страх ли, боль ли заставляла его сердце отчаянно стучать в груди? Стыд ли, усталость ли прилила кровью к щекам? Благодарность ли, облегчение ли расплывалось улыбкой на лице? Он не знал, какой из ранее приготовленных ярлычков прикрепить на эту неожиданную эмоцию, и это его волновало. Пожалуй, даже больше, чем возможный перелом. Но Ватари подошёл ближе, и эти переживания как рукой сняло. Эл позволил себе рухнуть в его надёжные руки, наконец имея возможность полностью расслабить травмированную ногу. — Это, кстати, тебе, — невнятно пробормотал он и приподнял ветвь сирени. — Поставишь, там, в вазу или куда… — Идиот, — ласково покачал головой Ватари, — полнейший идиот, а ещё гений. Разве мне нужна эта ветка? Разве мне нужно, чтобы ты рисковал жизнью и здоровьем, пытаясь её для меня достать? Ну скажи: нужно мне это или нет? — Нет… Конечно же нет. Зря, всё-таки зря… — Я ценю, что ты обо мне подумал, но больше так не делай, хорошо? В этот раз, кажется, легко отделался, хвала небесам. Подумай: что бы я без тебя делал? — Я больше так не буду. — Вот и славно. Эл притворно вздохнул, как он всегда делал в таких случаях, но тут же снова растаял, когда Ватари его поцеловал. Это был очень целомудренный поцелуй — так целуют внуков добродушные дедушки, которые не понимают, почему первые так копошатся из-за простого поцелуя в губы. Эл не копошился: он знал, чего может ожидать, и действительно ожидал таких проявлений отеческой любви, редких и потому значимых. Но всё равно сердце на мгновение остановилось, и тут же снова понеслось, как бешеное. «Высшая степень благодарности», — определил Эл и, успокоенный, позволил своему мозгу вновь утихнуть и попросту раствориться в ощущении.