in lieu of the bells

      — Ты уверен?       Джонни щурится на мужчину рядом — не может понять, он серьёзно или просто пускает в ход тот самый фирменный сухой юмор, который, собственно, и привёл их обоих к этой самой точке.       Саймон лишь приподнимает бровь, подчёркивая тот факт, что так и не ответил.       На деле — это Джонни трясёт коленом вверх-вниз, нервная дрожь заставляет перекладывать бумаги на коленях то так, то эдак, рот приоткрыт, будто заевший аварийный люк.       — Конечно, — отвечает он уверенно; так почему же это звучит, как хрип?       Они сидят бедро к бедру на двух тесных стульях в приёмном зале ЗАГСа — ближайшего к лондонской квартире Саймона, выбранного исключительно из соображений удобства, как и всё остальное в этом предприятии.       Удобство. Ничего пышного, ничего чрезмерного. Просто вопрос, который нужно решить между ними двоими.       Под «вопросом» подразумевается не самое тривиальное решение — тайно расписаться в это душное воскресное утро в июне.       — Просто подумал, — тянет Саймон, чуть подавшись ближе, кожзам его стула пронзительно скрипит, — ну, не знаю… не жалеешь, что не сказал им?       Джонни понимает, что речь о семье, и хотя бы это утешает — Саймон не имел в виду «всю эту ёбаную затею», когда спрашивал, уверен ли он.       В плане спонтанности они определённо превзошли самих себя на этот раз, но Джонни не станет притворяться, будто у него не было уймы возможностей хотя бы намекнуть родне.       Прошла едва ли неделя после отъезда Саймона в мае, когда он взял и подал заявление, заскочив в городской совет в Блэргоури, пока Рут делала ногти в салоне по соседству. Сестра взяла за привычку предлагать его подвозить — вынужденная попытка сближения, возможно, но скорее — ради козыря «У меня брат инвалид, имейте совесть!», который она без зазрения совести пускает в ход, паркуясь во всё более противозаконных местах.       Можно было сказать тогда — дать знать, зачем он сюда зашёл, — но заполнив форму, Джонни замялся и предпочёл вместо этого привести в порядок кутикулу, пока Рут заканчивала штукатурить собственные обгрызенные ногти блёстками.       А за прошедший месяц… просто не нашёл повода.       — Не могу отделаться от мысли, что они могут слегка… обидеться, — добавляет Саймон, телепатически подтверждая текущую Джоннину вину.       Фыркнув, он пихает мужчину плечом. — Ты про маму?       Саймон дипломатично не подтверждает и не отрицает.       — Ну, ты вряд ли станешь её любимым зятем, когда выяснится, что ты не пригласил её на свадьбу единственного сына.       — Эй, — шипит Саймон, — это была твоя блядская идея, помнишь? — И, ей-богу, в его голосе слышится неподдельная паника.       Джонни фыркает: — Мы же вместе решили, нет? Без суеты?       Мужчина лишь бурчит себе под нос что-то отдалённо похожее на: — МакТавиши без суеты, ага, щас…       Продолжая нервно отбивать ритм ногой, Джонни окидывает партнёра внимательным взглядом. Сам Джон выбрал приличную рубашку на пуговицах и приталенные брюки, тогда как Саймон ограничился чёрной футболкой и джинсами. Не то чтобы они планировали нечто чрезмерно торжественное, учитывая прагматичность затеи, но беглый осмотр зала выявляет самый пёстрый ассортимент — от строгих костюмов до свадебных платьев в пол.       В целом тут около дюжины пар, и у каждой куда больше свидетельств грядущего бракосочетания, чем у двух убогих парней, перехватывающих взгляды на своих слишком тесных стульях. Одна из невест, похоже, тихо закатывает истерику по поводу цветочной композиции, которая так и не была доставлена, пока её жених выглядит так, будто прикидывает ближайший путь к выходу, шустрый ублюдок.       Им сказали при записи, что можно организовать церемонию на любой вкус, предложить декор, музыку, пригласить сколько угодно гостей и так далее.       Но нет. Футболки и джинсы — вот их выбор.       Джон дёргает ворот рубашки, расстёгивая пару наиболее удушающих пуговиц.       Господи… неужели так и надо?…       Словно ища какое-то подтверждение правомерности их нестандартного внешнего вида и, собственно, того факта, что они единственная целиком мужская пара здесь, Джонни замечает двух девушек, сцепивших руки, напротив — слабое утешение в том, что они не единственные квиры в помещении. Мелкие радости.       Случайно встретившись глазами с одной из дам, Джонни зачем-то кивает ей. И, слава богу, девушка кивает в ответ.       — Это что было? — бурчит Саймон, вклиниваясь в его позорный обмен любезностями. — Ты её знаешь?       Слегка замявшись, Джон мотает головой, а его партнёр одаривает его лукавой ухмылкой, наполовину скрытой чёрной медицинской маской.       — Это был «гей-кивок», МакТавиш?       — Заткнись, — шипит Джонни, теперь окончательно сгорая со стыда.       Он отвлекает себя, снова перетасовывая бумаги на коленях, и Саймону приходится вырвать их у него из рук — настолько невыносимой задницей он себя ведёт.       — Просто сиди, блядь, смирно, — одёргивает Саймон, разглаживая бумаги на своём колене и подталкивая его забитым татуировками локтем, ещё одним бельмом на глазу для тех, кто ведёт счёт претензий к их внешнему виду.       Джонни, надо отдать ему должное, сидит тихо, пока они продолжают ждать своей очереди. По сути, единственным источником развлечения для прочих бедолаг, выбравших это самое место в этот самый неприметный день, остаётся невеста и её ботанический апокалипсис.       Девятое июня. Примерно за неделю до годовщины его травмы.       С тем же успехом можно превратить эту дату во что-то поприятнее — так они решили.       В какой-то момент тихое ворчание сбоку заставляет Джонни поднять бровь: Саймон изучает бумаги с въедливым прищуром.       — Что это? Зачем ты это написал? — спрашивает мужчина с тем же оттенком паники в голосе.       Джонни наклоняется, чтобы разглядеть, о чём речь.       Это бланк свидетельства о браке, который он с таким усердием заполнял почти месяц назад, и Саймон тычет в строку: «Фамилия после заключения брака».       Аккуратным почерком Джонни выведено: Джон МакТавиш-Райли.       Мужчина уставился на него с обвинением во взгляде, теперь уже сам заикаясь: — Джонни, какого хера? Я же говорил тебе не брать мою фамилию!       Негодующе фыркнув, Джон парирует: — Ну так это моё решение, разве нет?       — Но я… но ты… — Саймон продолжает заикаться, листая свою форму. — Но теперь они… не совпадают.       И ей-богу — это, пожалуй, самое печальное маленькое признание, что Джонни когда-либо слышал от него.       Ещё трогательнее — видеть, как грубый почерк мужчины выводит: Саймон Райли МакТавиш.       О…       Боже… он же обещал себе — без соплей сегодня, но чёрт возьми, если слёзы не стоят наготове.       Джонни яростно моргает несколько раз, настаивая: — Ты сам сказал не менять!       — Да, но я… я, блядь, не знаю… — Господи, ну почему ему обязательно звучать таким застенчивым?       Всё ещё ощущая сердце где-то в районе трахеи, Джон качает головой: — Ай, не парься, любимый, поменяем твою сейчас.       — На что?       — МакТавиш-Райли, конечно.       — Почему твоя должна быть первой?       Этого достаточно, чтобы Джонни снова фыркнул, закатив непрослезившиеся глаза: — Ай, ну просто… так лучше смотрится.       — Ну ты и баран.       — Ой! Я, блядь, настаиваю! Просто… плавнее звучит, что ли.       — Ладно, будь по-твоему.       К счастью, у Саймона при себе ручка как раз на такой случай, но он продолжает ворчать по поводу того, какой бардак сейчас устроит на их аккуратных бланках: — И чё мне, блядь, делать — замазать?       Резонное замечание: впихнуть «МакТавиш» попросту некуда, словно шотландскую начинку в сэндвич на последних секундах. Не то чтобы Джонни был против попытки — собственно, это напоминает ему о той ночи после…       — Ой! — Саймон пихает его локтем, обрывая фривольную мысль и возвращая к текущей проблеме.       Лихорадочно оглядев зал, Джон наклоняется к ближайшей паре и бестактно просит: — Скажите, у вас случайно не найдётся корректора? — Он понимает, как абсурдно это звучит, едва произнеся.       Мужик просто пожимает плечами, хмыкнув: — Не-а, братан. Чё, передумал? — Сопровождая это многозначительным взглядом на вышеупомянутую комбинацию джинсы-футболка-тату-угрюмая-рожа.       Да пошёл ты — Джонни мысленно пророчит ему скорейший развод.       Повернувшись к своему избраннику-катастрофе, Джон обнаруживает, что Саймон обрамил бывшую фамилию сплошным чёрным, точь-в-точь засекреченная строка в закрытом досье. Рядом он выцарапывает новое имя, не заботясь об аккуратности, но старательно выводя заглавные М и Т.       Чёрт побери… опять этот комок в горле при виде того, как он это пишет, и вдруг —       Всё это становится настоящим.       Ёбаный в рот…       Они, блядь, женятся.       — Ну, выглядит как дерьмо, но что поделаешь, — фыркает Саймон, закрывая ручку и кладя бумаги обратно на бедро.       Из последних сил удерживая голос от предательских нот, Джон бормочет: — Ты забыл дефис.       Саймон моргает. — Какой, нахуй, дефис?       — Ну… чёрточка между фамилиями, нужно поставить такую маленькую палочку.       — Зачем?       — Потому что я так сделал.       — Но в чём, блядь, смысл?       — Я, на самом деле, не знаю.       — Тогда нахера мне ставить?       — Ну ты же, блядь, хотел, чтоб совпадали, Христа ради! — Если он и повысил голос, то это теряется в рыданиях несчастной невесты без цветов и жениха. По крайней мере их собственные проблемы решились оперативно…       Саймон раздражённо откупоривает ручку зубами, вцарапывает нужный дефис, убирает ручку обратно в карман и оборачивается к Джонни с приподнятым взглядом.       И, возможно, просто в ответ на тот секундный страх, что мелькнул в нём раньше, услышав первый вопрос, Джонни возвращает его обратно — просто для стопроцентной уверенности: — А ты уверен?       Ждать внятного ответа от Саймона Райли — пустая трата времени, это он усвоил за все их совместные годы.       Но когда мужчина протягивает руку и переплетает их пальцы — ухмыляясь потолку, пока его ладонь крепко сжимается, — это стоит всех ворчаний и односложных ответов.       Ага. Он склонен согласиться.

***

      Им приходится ждать чуть дольше, чем рассчитывали, но Джонни не особо против.       Он приехал в Лондон в пятницу; оба всё ещё привыкают к этим отношениям на расстоянии, ни один не готов озвучить очевидные проблемы. С момента краткого визита Саймона в мае они виделись лишь раз. Так что, по логике вещей, следующим шагом стало — просто покончить с этой свадьбой.       Удобство, как они говорили. Со всем остальным разберутся потом.       Когда очередь пар начинает редеть, телефон Саймона жужжит в кармане, и тот негромко отвечает, одной рукой по-прежнему послушно удерживая Джоннину ладонь.       — Подтверждаю. Да, тот самый. Мнгн. Принял.       Теперь это отчаянно умиляет, Джонни бы признал, — то, что он находит сухие телефонные разговоры Саймона одной из любимых вещей в нём.       — Проблемы на работе, дорогой? — тянет он, прижимаясь к его боку с ухмылкой.       Убрав мобильник, Саймон бросает: — Гэррик здесь.       Джонни моргает пару раз, прежде чем выдаёт красноречивое: — Э-э… чего?       — Сказал, что пробки — пиздец, но он не совсем бесполезный.       Всё ещё мотая головой, Джонни уточняет: — Нет-нет, стоп — в каком смысле он здесь? Мы же вроде никому не говорили?       В том и заключался весь смысл этого «побега», верно? Чтобы не столкнуться с более хаотичными последствиями — а именно, с тем, что семья и друзья узнают.       Саймону было проще согласиться — везучий ублюдок, у которого не осталось семьи. Чёрт, он целый год держал Джонни своим ближайшим родственником в документах, а тот даже не подозревал.       — Ну так нам же нужен, блядь, свидетель, разве нет? — резонно поясняет Саймон, и хух — Джонни начисто об этом забыл.       Хотя, раз уж речь зашла…       — Погоди — нам разве не нужны двое свидетелей?       И тут же, словно в ответ, дверь зала отворяется, и в проёме появляется непринуждённая походка Кайла Гэррика и одного совершенно неуместного здесь сержанта Гэри Сандерсона.       Ну, этого достаточно…       — Здорово, кэп? — Газ первым здоровается с Саймоном, быстро пожимая руку начальнику, а потом выдёргивает Джонни из стула в нелепые объятия: — О, а вот и он!       Они виделись совсем недавно — Джонни заезжал на базу пару недель назад и с удовольствием обнаружил, что мало что изменилось в его отсутствие, за исключением, пожалуй, нового соучастника казарменных безобразий.       Стоящий рядом Сандерсон не производит особого внешнего впечатления. Русоволосый, типично британская бледность и веснушки. Но за те немногие встречи, что были у Джонни с ним, он знает достаточно, чтобы счистить часть этой неприметной оболочки.       — Рад снова вас видеть, МакТавиш, — застенчиво обращается сержант, намёк румянца на лице — напоминание им обоим, что Джонни застукал парня самозабвенно горланящим мюзикловые хиты в одних трусах, заглянув к нему в казарму в прошлый визит.       Всегда тихони, думает Джонни.       — Сэр, — обращается Сандерсон к своему капитану, отвешивая Саймону жёсткий, настороженный кивок.       — Ты не на службе, — напоминает тот, тихо фыркнув, направляя Джонни обратно на стул. — Расслабь жопу.       В лучшем случае Гэри опускает плечи на сантиметр. Но Джонни успевает подмигнуть ему, ощущая почти что передачу эстафеты — от одного уникально отмороженного сержанта к другому.       Хороший парень, разве что слегка дёрганый.       — Так что тут у нас? — спрашивает Гэррик, сунув руки в карманы шортов и стоя перед ними в блаженном неведении. — Нужно подпись подделать, или чё, босс?       Судя по всему, Саймон не удосужился объяснить подчинённым суть задания. Но Сандерсон незаметно подталкивает товарища-сержанта в руку, кивая на зал.       Газу и правда требуется комично долгое время, чтобы сложить два и два, — он опомнился, лишь заметив ту самую рыдающую невесту во всём её белоснежном, кружевном великолепии.       — Да вы гоните! — изящно обвиняет он. Если на них и раньше косились…       Джонни просто пожимает плечами, мельком указывая на сплетённые пальцы. Саймон не утруждается даже ворчанием.       — Охуеть! — великолепно сыплет Газ, проводя ладонью по стриженой голове, протягивая обоим руки. — Ребят, поздравляю, ебать, круто!       Не в силах скрыть улыбку, Джон принимает ещё одно рукопожатие от Сандерсона с его искренним: — Ну ни фига себе!       — Ни слова от вас обоих, — предупреждает Саймон, вкладывая в голос достаточно командирских обертонов, чтобы Гэри слегка вздрогнул. — Это всё чисто… дипломатическое.       Ну, от такого заявления Джонни точно не млеет. Впрочем, они и так распрощались с любой претензией на «романтику» в тот момент, когда Саймон запулил в него коробкой с кольцом, даже не потрудившись сделать предложение как полагается.       Но вот, месяц спустя — они здесь.       К счастью, вскоре зал освобождается от предыдущих молодожёнов, и Джонни позволяет Саймону поднять его на ноги, перехватывая трость в левую руку, чтобы выровнять шаг, хотя, по правде, походка сейчас под вопросом из-за внезапного приступа нервов.       Никакого прохода по центру зала, никаких церковных колоколов, никакой заплаканной мамы под руку.       И Джонни не уверен, что должен чувствовать по этому поводу, поэтому якорится за крепкую ладонь в своей руке, пока они проходят через свою предельно краткую, дипломатичную, практичную свадебную церемонию.       Регистратор — какой-то тусклый лысый мужик, но Джонни без труда отключается от его бубнежа, вступая в нужных местах, Гэррик и Сандерсон почтительно стоят в стороне, вольно, лишь лёгкий намёк на ухмылку между ними двумя.       Рядом Саймон стоит навытяжку, наконец без маски, хотя лицо по-прежнему поразительно лишено каких-либо следов эмоций.       Они произносят свои формулы — «Я свободен по закону для вступления в брак с этим человеком» — и всё такое.       Но когда доходит до главной фразы, Джонни снова чувствует, как сдавливает горло, и он запинается, хотя лысый ублюдок зачитывает ему слово в слово, и там его собственное, блядь, имя.       — Я, Джон МакТавиш, беру тебя, Саймон Райли, в законные мужья.       Глаза стекленеют, тяжёлый выдох вырывается из груди под тяжестью всего этого. Но он поднимает взгляд и —       Саймон ему улыбается.       Совсем чуть-чуть. Едва заметное подёргивание уголка изрезанного шрамами рта.       И когда он слышит то же самое в ответ —       — Я, Саймон Райли, беру тебя, Джонни МакТавиш, в законные мужья.       — он чувствует определённое тепло в груди, секрет только для их сердец.       Любовь, сказали бы некоторые. Джонни всё ещё ищет слово поинтимнее.       Им предложили добавить личные слова, обмен клятвами, если пожелают, но ни один не счёл это нужным.       «Мне не нужна пышная свадьба, родной», — шепнул он в обнажённое плечо своего возлюбленного две недели назад. Ни цветов, ни музыки. Ни голубей в небе.       Ни колоколов. Ни фанфар.       Только эта идеальная улыбка.       И рука, что ищет его инстинктивно, пальцы переплетаются, связывая крепче любых слов.       Джонни в жизни ни в чём не был увереннее.       И вот так — церемония окончена. Меньше пяти минут.       Регистратор машет руками в их сторону, казённо произнося: — Поздравляю счастливую пару.       Предсказуемо, Саймон слегка теряется, потирая ладонью рот и пялясь в пол, а Газ тихо присвистывает за их спинами: — Ну давайте, парни. Там, типа, поцелуй полагается, не?       Лицо Саймона вспыхивает ещё сильнее, бормотание: — Пиздец… я не буду целоваться у Гэррика на глазах… — а Джонни просто посмеивается над его смущением.       — А я типа не свидетель, не? — поддразнивает сержант.       — Тебе программа защиты свидетелей понадобится, если не заткнёшь свою ёбаную пасть, — рычит Саймон.       Служба или не служба, Сандерсон узнаёт угрозу начальства с полуслова и вытягивается по стойке смирно, а Кайл настаивает: — Да ладно тебе, кэп! Я ж видел, как ты его чмокнул после того вертолёта, а?       Ещё одна сноска в их неортодоксальной истории романтики. Хотя поцелуй был знатный, Джонни помнит.       — Я сказал — ни слова, — рычит Саймон, регистратор уже расчищает место для следующей пары.       Понимая, что партнёра накрывает волной интимного стыда, Джон осторожно проводит ладонью по его груди, обхватывая шею, тихо шепчет: — Эй.       И Саймон моргает, опуская ладонь.       — Это просто я, любимый.       Он наблюдает за глазами мужчины — как они скользят по всему его лицу, тёмные, низкие, с намерением останавливаясь на губах.       Это просто мы — без слов.       Прежде чем Джонни успевает подготовиться, Саймон обхватывает его рукой за спину, разворачивая так, что они оказываются почти прижаты к стене, — уединённее некуда.       И поцелуй — мучительно нежный, бережно прижатый к его губам, всё тело Саймона укрывает его от восторженных зрителей.       Задыхаясь, Джонни подаётся навстречу, едва ли больше секунды, загибая уголок в улыбку, притягивая его ближе.       Просто это…       За спиной он слышит, как Гэри хлопает, ликование Кайла, ни намёка на церковные колокола или ангельское пение, но, возможно, что-то священное всё же звенит вокруг них в этом душном ЗАГСе посреди Лондона.       Для Джонни это звучит как тихий, сухой смешок, выдохнутый ему в губы, когда Саймон медленно отстраняется.       — Красавцы, парни, — поздравляет Газ, ещё рукопожатия, влажные ладони и раскрасневшиеся лица.       — Ладно. Двинули, — коротко бросает Саймон, просовывая руку под локоть Джонни и направляя его к выходу.       Ну вот и всё. Вопрос решён.

***

      Послесвадебное торжество состоит в том, чтобы отыскать ближайшую, более-менее приличную на вид забегаловку с фиш-энд-чипс, раунд напитков и жареной рыбы за счёт заведения, поскольку Газ нахально выпаливает: — Ой, мои кореша только что расписались! — что вполне могло бы стать боевым кличем в менее толерантном районе, но Джонни и Саймон принимают посредственные дары моря с облегчением, что им не пришлось по ходу дела набить морду ни одному потенциальному гомофобу.       Они прижимаются друг к другу в липкой кабинке, Джонни по-прежнему завис между полублаженством и полунедоумением.       Он пока не до конца понимает, что чувствует, но списывает это на новизну всего происходящего.       Его законный муж… ёбаный стыд, к этому ещё привыкать и привыкать…       Кайл и Гэри заводят мелкую перепалку из-за допустимого количества уксуса — Джон на стороне Сандерсона, его много не бывает, — а Саймон ворчливо выдаёт своё мнение о приправах: — Похуй, лишь бы не эта безглютеновая дрянь, — говорит человек, считающий нефильтрованную гороховую воду кулинарным деликатесом.       А потом Сандерсон имеет наглость спросить: — Вы оба ведь не веганы, да?       — Не, он Скорпион, — бурчит Саймон, и Джонни давится от смеха над своими чипсами.       Что касается пиров — бывало и хуже; армейские парни, что с них возьмёшь.       Зато в утешение — никаких МакТавишей, от которых нужно отбиваться, никакой мамы, на которую приходится шикать за суету из-за убогого заведения, никаких сестёр, никаких закатываний глаз на дурацкие комментарии, никаких нечленораздельных реплик деда.       Но пока Джонни трётся рукой о Саймона, тихо посмеиваясь над тем, как Сандерсон творит абстрактное искусство из салфеток, он не может отделаться от чувства…       Не неудовлетворённости, нет — не с тем теплом, что разливается по всей груди, удовлетворением от росписей на одном документе, дефис и всё прочее.       Просто…       Никаких МакТавишей, устраивающих сцены, никакого папы, хлопающего Саймона по плечу, никаких племянниц, путающихся под ногами и хихикающих, почему они всё время держатся за руки…       — Ты как? — бормочет Саймон ему на ухо после еды, чуткий как всегда, вычерчивая большим пальцем ленивый круг на запястье Джонни.       — Мнг-м, — мычит Джон и, в подтверждение, прижимается лбом к виску мужчины, коротко целуя.       — Это наш знак, бро, — говорит Гэррик товарищу-сержанту. — Думаю, пора оставить голубков наедине.       На пути обратно к квартире Саймона становится до боли очевидно, что сейчас всего около половины четвёртого.       Пятиминутная церемония и заход в местную рыбную забегаловку как-то не тянут на целый день, увы.       Саймон ковыряется с ключами, прежде чем войти в квартиру; даже без шуточки о том, чтобы перенести Джонни через порог.       Они стоят в прихожей, нерешительно, Саймон подкручивает термостат, Джонни просто бродит по кухне с тростью.       И когда они встречаются где-то в районе гостиной, из обоих вырывается неловкий смешок — странная робость, акцентирующая то, что они только что сотворили.       — Чем хочешь заняться? — тупо спрашивает Саймон, а Джонни уже подходит ближе, отставляя трость к дивану, чтобы освободить руки.       Ощущая прилив нервов, будто он чёртов девственник, которому вот-вот повезёт, Джонни просто склоняет голову, покусывая нижнюю губу.       На самом деле, прийти к выводу не так уж сложно.       Входя в личное пространство Саймона, обнимая его за бёдра, Джон решает: — Хочу поцеловать своего мужа как следует.       И видеть, как идеальный розовый заливает шею мужчины, как тот чуть наклоняется, губы приоткрыты — нервы Джонни рассеиваются в безоговорочный жар.       Он впечатывает свой рот, ловя изгиб Саймоновых губ, пальцы зарываются в короткий блонд.       И Саймон впускает его, тает от страсти, сухой вздох, лёгкие сбоят, нет нужды быть нежным ради приличий.       Поцелуй — знатный, если Джонни позволено так о себе.       Они не торопятся, изучая друг друга, Джонни скользит языком, соль и уксус, лаская крепкую шею Саймона обеими руками.       Осознание всё-таки догоняет — что это его муж.       Саймон Талмадж МакТавиш Дефис Райли, его ёбаный муж.       И как тот самый восторженный, краснеющий подросток, Джонни хихикает, отрываясь от поцелуя, утыкаясь лбом в грудину мужчины, давление в горле — скорее беззвучная молитва, чем комок, та клятва, которую он никогда не произнесёт вслух.       То, что он всё-таки произносит, едва ли передаёт то, что чувствует сердце, но достаточно.       — Я люблю тебя, — бормочет он, задыхающийся выдох, который хоронит в ключице мужчины.       Даже сейчас он не говорит это в надежде услышать то же в ответ.       Потому что дыхание Саймона тяжелеет, стук его сердца — более точный индикатор безмолвных чувств, обещания, которое он по-прежнему боится произнести.       Вместо этого он сжимает объятия вокруг Джонни, руки стискивают почти до боли. Потом подносит жёсткую ладонь к его затылку, притягивая крепко к своей груди.       И в ритме его выдохов — тот рисунок, который Джонни знает достаточно хорошо, чтобы прочесть: Я тебя не заслуживаю.       Я не заслуживаю это произнести.       Но он позволяет Саймону держать себя вот так, щекой прижатого к его виску, вдыхающего запах волос, руки колыбельно обнимают и стискивают одновременно, словно Джонни — и самое драгоценное, и самое опасное, что есть в этой гостиной.       В конце концов они добираются до кровати.       И Джонни расстёгивает ремень возлюбленного, стягивает уставную футболку, обнажая просторы бледной, побитой жизнью кожи, которую знает и любит, раскинувшейся под ним на матрасе — дом, если такое место вообще существует.       Они не из тех, кто растерял навыки, но что-то в этом ощущается как первый раз заново. Бережность, любопытство. Словно они открывают друг друга заново, в этом новом, более постоянном свете.       Иметь и хранить…       Джонни не торопится, прокладывая путь руками и губами, Саймон цепляется за его волосы, удерживая на месте, чтобы выдохнуть его имя на ухо.       В радости и в горе…       Они перекатываются, конечности путаются в простынях, груди прижаты, ни один не берёт бразды, просто позволяя телам вести.       В болезни и в здравии…       Саймон скользит ладонью вдоль позвоночника Джонни, целуя вверх по шее, отвлекая, уводя от того факта, что его пальцы по-прежнему считают каждый шов, подсчёт в голове, напоминающий им обоим, как близко они были. К тому, чтобы потерять всё это.       Пока смерть не разлучит нас…       Джонни обводит черепа, колючую проволоку и пламя по чернилам руки, что держит его крепко, но им легко раствориться в лихорадочном мареве, глаза закрываются, когда Саймон начинает вытворять нечто грешное руками, хватая вверх-вниз, туда-сюда, любить и лелеять…       И если у кого-то из них были клятвы, которые стоило произнести, — пара отчаянных стонов справляется лучше.       Джонни получает, так сказать, на свои уши: его возлюбленный становится нехарактерно красноречивым в своих чувствах после нескольких творческих поворотов. Рваные вздохи, ругань, нежнейшие вздохи, его имя рядом с Божьим, словно те равны в своей власти над ним.       Они дают и берут, обкатывая новообретённые обязательства: МакТавиш-Райли — комплект.       Половина четвёртого, как выяснилось, даёт им ровно столько времени, чтобы убить остаток дня.

***

      Когда Джонни уезжает ранним поездом в понедельник утром, он смотрит, как Саймон стоит на перроне, ожидая, пока тот превратится в крошечную точку вдали.       Больно ничуть не меньше. Если не больше.       Но они разберутся.       Отец забирает его со станции в Данди, и когда спрашивает: — Ну, чем занимались? — всё, что Джонни отвечает:       — Да ничем особенным.       — Ага, — кивает Джек. — Надеюсь, ты передал ему от нас привет.       И что-то шевелится в той вине, которую он упорно отказывался называть по имени, тело сползает чуть глубже в кресло, холодный металл спрятанного кольца давит на грудь.       Но он молчит.       И оставляет всё как есть.

***

      Джонни, по правде сказать, сам не понимает, зачем именно держит всё в тайне.       Может, это врождённая потребность держать всё при себе — тактика, которой он придерживался большую часть жизни, особенно в том, что касалось его ориентации.       Он действительно терпеть не может объясняться.       Но, к удивлению никого, коту не слишком долго сидится в мешке.       Шотландское лето — разительный контраст с тоскливой, тусклой хваткой зимы, и даже при этом солнца тут не на что ставить.       Но, похоже, год выдался на редкость удачный: Джон пребывает в приподнятом духе большую часть июня и июля, недавняя «подработка» даёт ему повод наслаждаться пребыванием на свежем воздухе — сколько позволяет здоровье, — нагуливая лёгкий загар, которым его всегда баловала природа.       В результате стечения непредвиденных обстоятельств Джонни был назначен на должность нежданного тренера детской футбольной команды Джесси. Выяснилось, что предыдущий бедолага не вынес орущих детей — а заодно и его орущей сестры, — так что, когда племянница со слезами призналась, что их команду распустят, Джон подхватил знамя.       Не то чтобы он считал себя спортивным экспертом — учитывая, что он наполовину калека и большинство инструкций выдаёт, тыкая тростью в различные техники, — но ради одного только зрелища, как маленькая Джесси носится по дому с воплями «Тренер Соуп! Тренер Соуп!», это того стоило.       В качестве дополнительного стимула — они затащили и Агату, его старшую племянницу, которая согласилась присоединиться к виду спорта, что «Вообще-то ужасно дурацкий», по её словам, но хотя бы под присмотром дяди Джонни обе девчонки заняты делом.       Ну, они и ещё дюжина разномастных детей.       Помимо общеизвестного нытика Арчи — внука Миджи Макдаффи, — здесь есть пара близняшек по имени Лилли и Дэни, которых больше интересует заплетание кос друг дружке, один из отпрысков миссис Харрисон по имени Алекс, которому явно хотелось бы быть где угодно, только не здесь, местный ребёнок по прозвищу «Скути», что объясняется его манерой елозить по полю на заднице, тихая девочка по имени Кристин, которая повадилась собирать кусочки мха и тайком распихивать их по Джонниным карманам, а также Эмми, Келл, Керри и Иви, которые, судя по всему, метят в профессионалы, если судить по свирепому соперничеству — каждая норовит скорее подставить другую, чем улучшить собственную игру, — что неизменно заканчивается тем, что Джонни разводит всех четверых по разным углам поля.       Вишенка на торте — он предоставил этой шайке-лейке высокую честь назвать команду, и теперь они зовутся «Ультра Выдры», талисман — кролик, а командный клич — нелепый вой, не имеющий отношения ни к выдрам, ни к кроликам, но, похоже, неплохо поддерживающий боевой дух.       Он бы признал, что большую часть времени сам не вывозит, но честно — Джону доставляет дикое удовольствие наблюдать, как эти сорванцы гоняют мяч.       Единственная проблема — то внимание, которое это привлекает.       Большинство родителей знают его как дядю Эгги и Джесс, или сына Джека и Элейн. Но некоторые стали смотреть на него совсем иначе, а именно — одинокие мамочки из числа болельщиц.       Ну, как водится в маленьком городке — его статус свободного мужика быстро становится мишенью.       Две мамаши уже прочно обосновались на трибунах, доходя до того, что торчат на каждой тренировке, чтобы «присматривать» за его спиной. На днях мама Келл подошла поблагодарить его лично за то, что научил дочку бить головой — не бог весть какой подвиг, по правде, он просто полчаса кидал мяч девчонке в голову. Но она весьма недвусмысленно вцепилась ему в руку и предложила выпить, хотя он уже пытался вежливо от неё отделаться.       — О, они аж слюни на тебя пускают, — подтвердила Рут, забирая Джесси после одной из игр, успев подслушать часть пересудов в перерывах между своими воплями с бровки. — Полный отстой, если хочешь моё мнение, сейчас блевану.       Мнение сестры в сторону — Джонни, по правде, не знает, что делать с этим внезапным приливом к его эго.       На этот раз ещё одна из них пытается привлечь его внимание на парковке, когда они уходят. Но, к счастью, Джесси устраивает своевременный отвлекающий манёвр, подставив подножку своему приятелю Арчи и удрав, оставив бедолагу реветь, под вопли Рут: — Ой, ты буйная мелкая засранка!       Хоть на этот раз внимание с его задницы переключилось.       Саймон, по иронии судьбы, считает всё это уморительным.       — Я серьёзноо, чувак, — ноет Джонни в телефон, безвольно раскинувшись на кровати. — Эти тётки на меня охотятся!       — Ну, с вашим тамошним ассортиментом, насколько помню…       — Ой, ты!       — Не льсти себе, Джонни, половина этих куриц хотят тебя только ради пенсии по инвалидности.       После этого летит череда креативных оскорблений, пока сонливость не берёт верх над обоими, и Джонни тихо шепчет в мобильник: — Спокойной ночи, любимый, — и гасит свет.       За мили и мили от него — а ответ по-прежнему лежит прямо над сердцем.       Поэтому на следующей тренировке Джонни снимает золотое кольцо с цепочки на шее — и пресекает хотя бы одну проблему на корню.       Он не может не залюбоваться, как оно ловит солнечный свет и как мгновенно заткнулись любопытные мамаши, стоило им заметить блеск на его пальце.       Как ёбаная мишень на его шесть часов: отбой, отбой, не приближаться.       Джонни осторожничает — надевает кольцо только на тренировках, — но после того, как ведёт обеих племянниц и кое-кого из их одноклубников в кафе-мороженое — недавняя традиция, делающая их снова постоянными клиентами, — его одолевает шкодливый порыв проболтаться.       — Слышьте, девчонки, вы можете хранить для меня секрет? — Он хмыкает, глядя, как обе синхронно поднимают головы от комично огромного десерта, который делят на двоих, нетерпеливо кивая.       Джонни нагло сверкает кольцом, понимая, что смысл, скорее всего, до них не дойдёт.       — Очень красивое, дядя Джон, — утверждает Агата, пока Джесси щурится на кольцо без особого интереса и возвращается к поглощению мороженого, как одичавшая кошка.       — Ага, а вы знаете, что оно означает? — дразнит он дальше, теперь уже с полной самоотдачей.       Агги кривит рот, размышляет, потом мотает головой.       Он наклоняется ближе, стараясь не задеть локтями бардак на столешнице, краем глаза наблюдая за Арчи, чья бабушка — одна из ближайших маминых подруг, но мелкий пакостник вроде занят тем, что проливает половину десерта себе на футболку.       — Это значит, что я женат, — шёпотом сообщает Джон двум девочкам, наблюдая за их реакцией.       Джесси наклоняет всю голову набок, брови сморщены: — Не-а!       Довод Агги куда весомее: — Это не может быть правдой, дядя Джонни! Ты же даже белое платье не надел!       Едва не подавившись собственным молочным коктейлем, Джонни посмеивается: — Это не значит, что я не женат, птичка.       — Ну и на ком тебя женили? — спрашивает Джесси, по-прежнему больше заинтересованная в том, чтобы присвоить большую часть совместного десерта.       Он наклоняется ещё ближе — да хрен с ними, с локтями: — На дяде Гоусте.       Обе девочки переглядываются, и Агата вскрикивает: — Это нечестно! Я хотела выйти за дядю Гоуста!       — Нет, это я собиралась! — настаивает Джесси, а Джонни давится хохотом в трубочку, не в силах вмешаться в их мелкую ссору.       Ещё одно самолюбие укреплено.       Прежде чем он успевает взять с них клятву молчания, Арчи начинает рыдать, потому что «Лилли столкнула моё мороженое, тренер Соуп!», хотя Джонни собственными глазами видел, как неуклюжий пацанёнок уронил его сам, — и снова бардак, снова слёзы, но Джонни улыбается до конца дня, убирая ухмылку с лица только тогда, когда снимает кольцо с пальца.

***

      Следующей узнаёт случайно.       Он стал регулярно встречаться с Шелли Кирклэнд в местном зале или городском бассейне: мотивирующий партнёр по тренировкам, если такие вообще бывают, — девица обожает спорить, кто проплывёт больше дорожек, и, Господи, — руки у неё как у молотобойца.       Но физкультура ему нужна — возможность восстановить потерянную мышечную массу доставляет удовольствие, заодно снимая нагрузку с больного позвоночника. Плюс побарахтаться — хорошая разрядка.       Джонни рассчитывал на вежливость подруги и на тот факт, что она лесбиянка, — мол, не будет пялиться на него в раздевалке, — но стоит ему стянуть футболку перед очередным заплывом на спине, как он слышит заинтересованное хмыканье.       — А это что? — Шелли стоит прямо перед ним, руки в боки, кивая на кольцо, болтающееся на жетонах на его шее.       Вот тебе и козырь «я гей»…       — Да ничего, — пробует он, получая приподнятую бровь, подтверждающую, что он несёт хуйню. — Ну… может, слегка обзавёлся мужем, типа, — мямлит он, не в силах удержать тёплый румянец.       — Это он, тот твой блондинистый хрен?       — Ага.       — Молодец ты, — поздравляет Шелли. — Хороший улов, а?       Ну, Джонни определённо так считает, как и обе его племянницы.       — Будет кому поплакаться, когда я в очередной раз размажу тебя по бортику. А теперь давай, за дело, Тэвви.       И, конечно же, она снова его обставляет. Но, может, Джонни был чуть рассеян от нелепого восторга, что испытал, произнеся это вслух.       Он и правда звонит Саймону позже — не жаловаться на проигрыш, а просто услышать сухое «Да?» и ответить:       — Как поживаете сегодня, мистер МакТавиш-Райли?       Он определённо не хихикает, как школьница, лёжа в кровати, нет…

***

      Следующее признание — скорее из практических соображений.       Литературный кружок по-прежнему остаётся еженедельной традицией, но если кто-то из участников и заметил перемену в их штатном угрюмом не-поэте с первой недели июня, то списал его всё более романтические пассажи на смену стиля.       На деле же… ситуация выходит из-под контроля.       Его последний образец определённо был достаточно пикантен, чтобы попасть на прилавок с обложкой, где красуется голый качок, — до того, что юная Мэйзи деликатно поинтересовалась потом, не подумывал ли он когда-нибудь попробовать себя в эротике.       Ты когда-то уважал себя, чувак, — внушает он себе, строча очередную «оду длинным ногам и светлым ресницам» в бездарно растраченное свободное время.       Первой его раскалывает Элис — ближайший друг и поверенная. Джону, честно, совестно, что он скрывал от неё так долго — почти месяц.       — Ты просто светишься, Джонни, милый, — замечает она, когда они совершают еженедельную прогулку по парку после кружка, менее интенсивное упражнение, чем с Шелли.       — Я женился на Саймоне, — выпаливает он, как с броневика.       Женщина замирает на месте, оборачиваясь к нему с круглыми глазами.       Джон лишь смущённо качает головой, просовывая руку ей под локоть, чтобы продолжить обходить живую изгородь из можжевельника в тени, лицо наверняка пунцовое.       — Ну и хитрец ты, — заключает Элис, улыбка слышна в голосе, когда она ласково похлопывает его по руке.       — Ага, мы не могли никому сказать, потому что вся операция была совершенно секретной.       — Неужели, дорогой?       — Мнг-м, очень высокие ставки, жизнь или смерть, буквально. У меня даже допуска нет, чтоб тебе это рассказывать.       Элис тихо хихикает, качая головой, пока они продолжают прогулку. — Полагаю, там было много стрельбы и взрывов, без сомнения.       — Ага, оказалось, что у носителя колец при себе живая граната! Попробуй скажи «Да» в таких условиях — нервы ни к чёрту, я те скажу.       Это как мгновенное облегчение, ещё один камень с души, даже если единственное, чего Джонни хочет — это сесть и строчить сопливые, слезливые стихи целыми днями…       Когда он в следующий раз видится с Саймоном в конце месяца, то не забывает передать пожелания от Элис, вместе с образцом её знаменитого тэблета и напоминанием, что по нему скучают.

***

      Рассказать Грегу не входило в планы, но так уж вышло.       Приняв импульсивное решение в первую неделю июля, Джонни просит зятя — максимально ненавязчиво — помочь ему разобраться с одним… вопросом, связанным с недвижимостью.       Грег, как всегда, рад помочь и возит его по нескольким потенциальным вариантам, достаточно тактичный, чтобы не задавать лишних вопросов, дай бог ему здоровья.       Это стало чем-то вроде звонка будильника после того, как годовщина аварии пришла и ушла — осознание, что жить с родителями вечно он не может.       Не то чтобы он не ценит все их усилия — напротив, они ближе, чем когда-либо, если не считать суетливости.       Но, возможно, они стали слишком близки.       Тревожный звонок зазвенел вовсю, когда отец загорелся идеей снова собрать группу (в шестьдесят шесть лет, между прочим), а Джонни и мама в один и тот же момент, в один и тот же тон воскликнули: — Ты рехнулся, что ли?! — Он клянётся, жизнь пронеслась перед глазами.       Ага, Джон и так достаточно унаследовал от Элейн внешне — можно обойтись без экзистенциального кризиса по поводу новых совпадений.       В любом случае — ему тридцать чёртовых лет, и давно пора обзавестись собственным жильём.       И Грег рад помочь, показывая варианты в нескольких районах, не слишком далеко от семейного дома.       На данный момент, помимо очевидной проблемы — партнёр живёт за шестьсот с лишним километров, — его главное беспокойство — это… вопрос здоровья.       Стало очевидно ещё во время последнего визита к Саймону, после инцидента, который встряхнул обоих, что Джонни не стоит жить одному.       Он и сам понимал, если честно, что ему по-прежнему нужна помощь в некоторых вещах — всегда есть риск упасть, или бывают дни, когда он просто не в состоянии ходить.       Но страшно признавать, что ты не способен полностью позаботиться о себе. И это не та тема, которую ему нравится обсуждать, даже по ту сторону годовой отметки, — что, скорее всего, помощь ему будет нужна всю оставшуюся жизнь.       — В некоторых из этих недавно отремонтированных домов есть удобные встроенные штуки, — говорит Грег, пролистывая отфильтрованный список, пока Джонни рассеянно кивает. — Открытая планировка, доступные ванные. Есть парочка с поручнями и всё такое, знаешь, потому что пожилым людям это нравится.       Зять бросает виноватый взгляд в его сторону и тут же даёт задний ход: — Ну, не то чтобы тебе нужен дом престарелых. Уверен, найдём тебе нормальную холостяцкую берлогу, а?       Джонни лишь фыркает от его ляпа, но ловит себя на признании: — Дело в том… что я не… совсем холостяк.       Скорее наоборот, если точнее.       И Грег заикается ещё сильнее, достаточно уважительный, чтобы не раздувать из этого историю, но предлагает угостить Джонни выпивкой — хороший парень, — и они договариваются продолжить поиски.       Жаль, что мужик не столь щепетилен в вопросах конфиденциальности.       Потому что на следующее же утро Джонни получает панический звонок от сестры Кэролайн, визг в ухо, который звучит примерно как: — В смысле ты, блядь, женился?!       Он встречается с Каро на бранче у какой-то забегаловки рядом с её работой, чтобы объясниться, — и чтобы она зачитала ему — абсолютно серьёзно и довольно устрашающе — список условий, которые он должен передать Саймону, суть которых сводится к: если ты обидишь моего ёбаного брата, я убью тебя лично :)       Это… мило, в своём роде. Хотя он уверен, что Саймон расценит это как объявление войны — ещё одну чёрточку против него в иерархии клана МакТавишей.       Но Джонни знает, что Каро можно доверить хранить секрет от мамы — именно от неё он прятался всё это время, она тут главнокомандующая, тиран чёртов.       Но видеть, как сестра смотрит на него вот так, берёт обе его руки и говорит: — Господи, Джонни. Почему ты ничего не сказал? — заставляет его задуматься, зачем он вообще так поступил.       — Я… не знаю, Каро. Я просто…       Он думал, что так будет проще. Продолжать притворяться, может быть, что всё само встанет на место.       — Наверное, я решил, что это должно быть важно только для нас двоих. Не хотел впутывать кого-то ещё.       Он видит, как в её глазах мелькает что-то — разочарование. Но она быстро сменяет его слабой улыбкой: — Ты счастлив, родной?       Снова этот жар на щеках, его главный предатель. Ухмылка пробивается на лицо Джонни прежде, чем он успевает совладать с собой, выдавая в нём вечного сентиментального дурака. — Да, — мямлит он, пытаясь сделать вид, что всё нормально, но Каро подталкивает его локтем, и он ловит себя на том, что добавляет: — Я так, блядь, в него влюблён, что аж стыдно.       В подтверждение снова закрывает лицо руками, всё ещё ухмыляясь во все зубы, когда Кэролайн поддразнивает: — Мой младший братик — тот ещё нежный пирожок.       Ещё бы.       Он позволяет сестре заключить его в крепкие объятия, благодарный за поддержку, даже когда она целует его в висок и бормочет: — Но я всё равно прикончу его, если обидит, ясно?       Может, держать Саймона на здоровом расстоянии в шестьсот километров было правильной ставкой, теперь-то он подумал…

***

      Его младшая сестра узнаёт самым что ни на есть рутовским способом.       По-прежнему поддерживая шараду «сближения», девица настаивает на том, чтобы таскать Джона по всевозможным делам и шоппингу ради «качественного совместного времени».       На этот раз радость жизни состоит в том, что Джонни наполовину укуривается лаком для волос, пока Рут ругает его за отсутствие совета, стоит ли стричь чёлку покороче, во время очередного визита в парикмахерскую.       А когда ей надоедает ждать укладку феном, любопытная стерва внезапно хватает его руку из ниоткуда, разглядывая с пристрастием.       — Господи, Джонни, у тебя линия судьбы извилистее, чем река Тей, неудивительно, что у тебя в жизни ни хера направления нет.       Джон фыркает, блаженно не понимая, о чём вообще речь, чтобы как-то оскорбиться.       Сестра какое-то время анатомирует его ладонь — у него «земляные руки», оказывается, — но когда просит левую, обнаруживает нечто неожиданное, к хиромантии не имеющее отношения.       — Ого! — восклицает Рут, вздёргивая его руку вверх и обвинительно тыкая в провинившийся палец. — Секретничаем, значит?       И точно — вокруг безымянного пальца Джонни виднеется тонкая бледная полоска.       Вот тебе и «только на тренировках»; проклятье и его способность так легко загорать!       Рут, в редком проявлении зрелости, не слишком его доставала. Просто несколько слов поздравлений и хитрое: — Тебе будет приятно узнать, что линия сердца у тебя весьма длинная и глубокая, — что бы это, блядь, ни значило.       Но получить её одобрение всё-таки приятно.       Жаль, что того же нельзя сказать о короткой чёлке, которая оказывается очень большой ошибкой.

***

      Что до того, как его секрет медленно разматывается — МакТавиш за МакТавишем, — Джонни не может решить, лучше или хуже то, что мама узнаёт последней.       Середина июля на носу, так что он продержался неплохо. Но рано или поздно его собственная тупость должна была одержать победу и выплеснуть всё наружу.       Он развалился на диване в шортах и футболке — один из самых жарких дней в году. Под ним, на полу, Эгги и Джесси играют в «боевых роботов», а Фрэнки сидит у него на груди, пока дядя пытается научить малыша хлопать в ладоши.       Краем уха слышит, как отец заходит с кухни: — Заскочил на почту, Лэни, кажется, пришла твоя рассылка. И тебе что-то есть, Джон.       Джонни издаёт невнятное «угу», по-прежнему больше занятый тем, чтобы добиться сотрудничества от юного племянника. — Давай, обезьянка, я знаю, что ты умеешь.       Фрэнки коротко хихикает, слюнявя подбородок, а Джонни утирает ребёнку рот краем своей футболки.       Осознание приходит на секунду позже, чем нужно: пока он не горел желанием забирать почту, кое-кто слишком любопытен, чтобы не сунуть нос за него.       Внезапно вспомнив о письме, которое ждёт, Джонни подскакивает с дивана, едва не опрокинув бедного Фрэнки, и усаживает его ровно. Но поворачивает голову и видит, что мама уже стоит у стойки, распечатанный конверт в её пронырливых руках.       — Джонни, солнышко… это что? — обвиняет она, глаза расширяются, когда до неё доходит содержимое новой банковской карты, которую он только что заказал. Той, на которой его обновлённое имя — Джон МакТавиш-Райли — выведено словно ордер на его кровный арест, судя по тому, как мать на неё пялится.       — Я… эм…       — Что ты натворил, дитя?       Нетвёрдо поднявшись на ноги, Джонни пытается поднять руки — жалкая оборона, учитывая, что без трости он нормально ходить не может. Тем не менее он стоит как вкопанный под тяжестью маминого взгляда.       — Я… собирался тебе сказать, — пробует, уже морщась.       — Сказать что?! — вопит она, размахивая картой с новым обвинением. — Что ты, чёрт возьми, натворил, Джонни?!       Глаза близки к тому, чтобы вылезти из орбит; Элейн ищет взглядом дочерей — Каро и Рут сидят за её спиной на кухне с одинаковым выражением тревоги.       — Полегче, мам, это было его решение, — защищает Кэролайн, но от этого мать лишь ещё сильнее брызжет огнём.       — Значит, вы все знали?! — рявкает она, отчего Рут пытается спрятать виноватые глаза за слишком короткой чёлкой, безуспешно. — Все за моей спиной, вся шайка!       Чтобы окончательно его утопить, возвращается отец, заглядывая ей через плечо: — Что там, Лэйн? — И щурится на блестящую новую банковскую карту, брови вверх. — А, ясно. Уже думал, когда ж ты тоже узнаешь.       И Элейн оборачивается к мужу с обвинением ровно в ту же секунду, что и Джонни, оба вопя: — Это как понимать?! — одновременно.       Джек просто отступает на шаг, повторяя тот же манёвр с поднятыми руками, что только что провалился у сына, вздрагивая, когда жена спрашивает: — Откуда ты знал, а я нет?       — Он мне сказал, — констатирует папа.       И Джонни разворачивается к нему, столь же ошарашенный: — Нет, не говорил! — Насколько он помнит, перед отцом он ещё не прокололся, надеясь на его врождённую рассеянность.       — Не ты, парень, — уточняет отец. — Саймон.       Выражения лиц Джона и Элейн — очередное свидетельство их жуткого сходства: одинаковая оторопь.       — Ну да, — невозмутимо поясняет Джек. — Я ему звоню время от времени. Поначалу хотел спросить про мотоцикл, понимаешь, а потом мы просто разговорились.       — Т-ты… — заикается Джонни, совершенно сбитый с толку, — ты общался с Саймоном?       — Ага, он хороший собеседник, — говорит папа, пожимая плечами, будто ничего особенного.       Уже шатаясь без трости, Джонни практически рушится обратно на диван, пока мама продолжает устраивать монументальный скандал от его имени: — Мой сын! Мой собственный сын женится, и ни у кого нет совести мне сказать!       — Успокойся, летучая мышь, — пытается Каро, но уже поздно.       Джонни закрывает лицо рукой, когда включаются водопроводные краны: бесконечные «Как вы могли так со мной поступить?!» и «Тебе вообще наплевать на сердце своей матери, Джон?!»       Он лишь сползает глубже в диван, бормоча полуоправдания, а Элейн заканчивает тираду, вылетая из комнаты; единственное, что аккомпанирует хлопку её двери — маленький Фрэнки, одаривший сцену крохотными аплодисментами, нахалёнок.       Удивительно, но всего через три минуты она возвращается. Поймав несколько сочувствующих взглядов от родни и недоверчивый прищур папы, Джонни глубже зарывается лицом в диванную подушку, слыша, как мать подходит, шмыгнув носом: — Дайте мне его номер, — обращается к мужу, даже не глядя в сторону Джонни.       — Чей, дорогая? — спрашивает Джек, невежда экстра-класса.       — Саймона, — заявляет она с ещё более драматичным шмыганьем. — Моего нового зятя! — И завершает показательным рыданием, от которого обе дочери закатывают глаза за её спиной.       Скатившись с дивана, Джон решительно мотает головой: — Ой, это очень плохая идея.       У него не будет возможности предупредить мужика о надвигающемся шторме, никак его не защитить. Но Элейн просто сверлит его взглядом, протягивая руку за домашним телефоном.       И Джонни с Джеком топчутся у двери её спальни, пока она звонит, — ни у одного не хватает яиц её отговорить.       Нервы, мягко говоря, на пределе — тем более что подслушать практически нечего: мамин голос по ту сторону двери зловеще тих.       Впрочем, через пять минут Джек хлопает его по плечу. И Джон поднимает к нему взгляд с виноватым изгибом бровей, бормоча: — Мог бы и сказать, что ты знаешь.       Папа фыркает: — Ага, и ты мог бы сказать мне тоже.       Справедливо.       — А о чём вы вообще с Саймоном разговариваете? — Вот этот разговор ему ещё предстоит, в довесок к более… насущным проблемам.       — Да так, о том о сём. Помогаю придумать название для моей новой группы.       Ёбаный Иисус, мать его…       Джонни не может сдержать смешок — абсурд всего происходящего наконец-то настигает.       Справедливости ради, дверь снова приоткрывается довольно скоро: сдержанная Элейн выходит из спальни, чтобы вернуть телефон на место у холодильника.       И Джонни плетётся за ней, как безнадёжный щенок, Джек суёт ему трость, чтобы он не грохнулся на плитку и не пополз, ещё глубже продавая свою жалкость.       — Ну… эм… — Боже, он звучит, как чёртов четырнадцатилетний; прямо как тогда, когда объявлял родителям о решении пойти в армию, тренируясь говорить достаточно басовито. — Э-э… что ты ему сказала?       Элейн задерживается, ставя телефон на базу, но когда оборачивается — в её выражении какая-то странная невозмутимость, которой Джонни не верит ни на секунду.       — Ничего особенного, милый, — говорит она. — Просто передала пожелания, немного советов.       Советов — вот что Джонни беспокоит.       — А-а что он сказал? — Господи, у него два десятка лет после полового созревания, почему голос-то ломается?       Мама просто склоняет голову, по-прежнему зловеще спокойная: — Он сказал очень приятные вещи о тебе. Было мило послушать.       Подозрительно щурясь, Джон заикается: — И-и всё?       Тихое «Мнг-м» мало утешает его текущую паранойю, — он слишком хорошо знает контрастные характеры Саймона Райли и Элейн МакТавиш, чтобы поверить в подобие цивилизованной беседы между ними.       Но мать не даёт пояснений, и Джонни вынужден записать это в победу — по крайней мере в плане контроля ущерба.       Предсказуемо, от Саймона он получает ещё меньше, когда звонит ему тем же вечером.       — Ну, как выволочка? Задницу тебе надрала?       — Не понимаю, о чём ты, Джонни.       — Ай, давай, рассказывай. Мне ждать бумаги на развод с завтрашней почтой?       Тишайшее хмыканье в трубке: — У нас был очень конструктивный разговор.       Теперь Джонни фыркает, качая головой, невзирая на мили между ними: — Ну да, конечно.       — Я серьёзно. Твоя мать — честная женщина, и ты должен относиться к ней с уважением.       — Ох, она тебя конкретно обработала. — Остаётся только гадать, столь ли действенна её пассивная агрессия даже по телефону.       Мотая головой, добавляет: — А что за дела с тем, что ты корешишься с папой?       Он прямо видит небрежное пожатие плеч на том конце: — Да ничего особенного.       — Ага, коне-ечно. Ты и Джек Мак, не разлей вода, а?       — Не понимаю, в чём проблема.       — Ой, завязывай! Ты чё, в его группу вступишь?       — Вряд ли, — тянет тот. — Хочет, чтоб я был менеджером.       Закрыв глаза и хохотнув, Джон переворачивается на живот, мечтая, чтобы партнёр был прямо рядом, — пнул бы его по голени.       — А когда ты ему рассказал про свадьбу? — спрашивает он.       Короткая пауза, Саймон наверняка жуёт губу, потом: — На следующий день.       — Ёбаный стыд, — бурчит Джонни, ничуть не удивлён. — Я думал, мы пытаемся держать мою блядскую семью подальше от этого дерьма…       — Не вижу смысла.       — Ага, тебе-то легко говорить. Не тебе же разгребать слёзы и нытьё. Цирк-шапито, натурально.       — Ой! Они хорошие люди, неблагодарный ты хрен, — одёргивает его Саймон, и это отсылка к тому, что он говорил раньше. Перед самым отъездом после Рождества — о том, как он рад, что семья Джонни рядом, чтобы о нём заботиться.       И разом — Джона накрывает вся глубина его собственного идиотизма.       Потому что это он принял решение — держать всё между ними двоими, без участия семьи, — но так ни разу и не спросил Саймона.       Какой необдуманный, эгоистичный и жестокий поступок — отказать человеку, которому он поклялся быть верным, в той же связи, с людьми, которыми следовало делиться, а не прятать.       Типичный ёбаный кретин, МакТавиш…       Теперь приходится гадать, что за «очень приятные вещи» Саймон мог сказать о нём маме по телефону.       Прежде чем он успевает подобрать слова, мужчина сухо выдыхает ему в ухо: — Слушай, мы тут, возможно, скоро организуем кое-что. Что-то вроде ориентирования на местности.       — А, выводишь парней на экскурсию? — поддразнивает Джонни, несмотря на тяжесть в животе. Они почти никогда не говорят о работе Саймона.       — Ей-богу, им позарез нужен свежий воздух. База — как ёбаный контактный зоопарк.       Джонни хмыкает, всё ещё ощущая странную вину: — Ну, если это вытащит тебя из кабинета, да?       После своего ранения на задании Саймона в основном посадили на бумажную работу, по крайней мере пока сломанная рука не заживёт достаточно.       Хотя один раз за этот месяц он всё же выходил в поле — небольшая операция, насколько Джонни было сказано при всём его отсутствии допуска.       Судя по всему, его «инвалидный» статус до сих пор под вопросом.       Ещё одна тема, которую он сейчас предпочёл бы не трогать.       — Обсудил с командованием, думаю, можно организовать что-то в августе, — продолжает Саймон. — Есть частная военная база где-то в Кэрнгормах, Прайс знает одного человека. Устроим парням высокогорную подготовку, ага? Чтоб не закисли тут в этом ёбаном пекле.       Значение местоположения от Джонни не ускользает. Он переворачивается на спину, мурлыча в телефон: — Кэрнгормы, значит? Прелестное место в это время года.       — Так говорят, — тянет Саймон, и где-то там прячется намёк на ухмылку.       Ну не может же это быть совпадением — выбрать место, которое практически у Джонни под носом. Неплохая экскурсия, ничего не скажешь.       — Буду довольно загружен подготовкой к учениям, но найду повод заскочить.       — Ага, конечно, повод. — Как будто мужик не спланировал эти учения специально с определённой остановкой, хитрый ублюдок.       — Ну, мне будет трудно не заехать, — говорит Саймон. — Твоя мама сказала, что хочет меня видеть.       — Вот это жутковато. — И всё же Джонни не может не находить это безнадёжно умилительным — мысль, что Саймон, возможно, согласен заехать исключительно потому, что Элейн МакТавиш так велела.       Господи… что ещё эта чертовка могла наговорить ему в том звонке? Джонни передёргивает от одной мысли.       Они ещё болтают, Саймон посвящает его в детали этой импровизированной поездки. А Джонни рассказывает про свой день — всякую скучную ерунду, не имеющую отношения к важной работе, которую делает его партнёр. Но всё равно — ощущение, что они чем-то делятся.       И когда Джонни снова переворачивается на живот, бросив взгляд на поздний час, его тихое признание звучит грустнее, чем ему бы хотелось.       — Скучаю по тебе, — бормочет в телефон, и сердце ощутимо ноет.       — Надеюсь, рука у тебя не в штанах, МакТавиш.       Закатив глаза с фырком, Джонни не может сдержать ухмылку, вжимая подбородок в подушку: — Тут я ему нежности, а он…       — Не понимаю зачем. Нечего особо скучать по ворчливому старому хрену вроде меня.       Ещё одно хмыканье, более нежное, чем предыдущее: — Не знаю, чувак, ты ж вроде «хороший собеседник».       — Ещё бы.       Они зависают, как и большинство ночей, — приглушённое дыхание по радиоволнам, и сказать, собственно, нечего.       Но когда Джонни зарывается глубже в простыни, собираясь выключить свет, ему достаётся поцелуй на ночь.       — Я тоже скучаю, — бормочет Саймон, невозможно тихо.       Джонни держит телефон у уха всю ночь.

***

      Раз секрет раскрыт, Джон не видит смысла и дальше ходить на цыпочках вокруг семьи.       По иронии судьбы, того же нельзя сказать о них.       Примерно через четыре дня после разоблачения Джонни возвращается домой чуть раньше из бассейна с Шелли и обнаруживает всех родственников, сбившихся в кучку в гостиной, — весьма подозрительно.       — Всегда есть «Зелёная корона», — говорит папа, а Джонни пробирается вокруг кухонной стойки на трости, забавляясь тем, что его до сих пор не заметили.       — Совсем рехнулся? — шипит Рут, качая головой. — Там нельзя, это дыра.       — Чего? Я думал, мы там все ваши причастия отмечали.       — Вот именно, — подтверждает Каро. — Это не совсем тот вайб, на который мы метим, нет?       — Дыра, — повторяет Рут по слогам, и папа в бессилии качает головой.       — Было бы совершенно шикарно устроить это в замке Глэмис, — вносит свой вклад мама, и обе дочери энергично кивают, пока Джек стонет.       — У нас тут, значит, денег куры не клюют? Не, нужно что-нибудь поскромнее.       — Ну, у нас ещё довольно много осталось от того выигрышного билетика, дорогой, — добавляет Элейн, имея в виду счастливые лотерейные цифры, что папа вытянул пару недель назад — неплохой куш, около трёх тысяч фунтов. — С тем же успехом можно распорядиться ими по уму.       — Ага, а это должно было пойти в наши сбережения, — ворчит Джек. — А не на блядский замок.       — Ой, ну хватит, это не так уж нам не по карману, правда, пап? — утверждает Кэролайн, а Грег выразительно качает головой, мол, ещё как.       Любопытство Джонни взыграло, и он входит в гостиную: — Кто это собрался кутить в Глэмисе?       Все головы поворачиваются к нему, комично округлённые глаза; мама откуда-то выхватывает швабру, словно собираясь отбиваться.       — Ты ж должен был быть в бассейне с Шелли, — обвиняет она, опуская швабру лишь чуть-чуть.       — Был, — фыркает Джонни, лохматя всё ещё мокрый затылок в доказательство своего алиби. — Она просто подбросила меня, надо было по делам. — Прислоняется к кухонной стойке, руки в карманах шортов, брови задраны, подчёркивая факт, что на его предыдущий вопрос никто так и не ответил.       — Мы планируем вечеринку, — сообщает Каро, и от этого Джонниевы брови ползут ещё выше.       — Для Джесси, — добавляет Рут, и все кивают чуть слишком энергично. — У неё же день рождения на носу, да? Первая неделя августа.       Взяв яблоко за спиной и нарочито откусив, Джонни щурится на сестру: — И вы хотите забронировать замок для её вечеринки? — Отец одобрительно грозит пальцем. — Господи, ей семь исполняется, а не коронуют.       — Ну, на самом деле это очень важная веха, — оправдывается Рут. — Семь — значимое число с точки зрения духовности, мифологии и—       — Ага, конечно, — обрывает её Джонни. — А вы вообще думали спросить у девчонки, чего она хочет?       Все моргают на него мгновение, прежде чем Джонни переводит взгляд на пол гостиной, где обе племянницы невозмутимо кувыркаются на ковре.       — Ой, Джесс! — зовёт он, ухмыляясь при виде того, как она вскидывает голову, точно луговая собачка. — Чего ты хочешь на свой день рождения?       Девчонка тут же принимается прыгать на месте: — Надувной замок!       И Джонни тычет большим пальцем в её сторону, поворачиваясь к семье: — Ну вот и всё.       Мама на секунду запинается, пойманная с поличным, но они продолжают спорить с возрастающей степенью абсурда — «Можно на пляже!», «Или все полетим в Лондон!», «Слышала, устраивают круизы вокруг Гебридских островов!» — пока сам Джонни не предлагает:       — А может, на местном гольф-поле, а? По-моему, они сдают одну из лужаек в аренду, поставим палатку или что-нибудь. Плюс это рядом.       — Это… — Каро склоняет голову, обдумывая, — на самом деле неплохая идея.       — О, мы даже можем сами всё украсить, — подхватывает Рут.       — Ага, — кивает Джек. — И у меня ж членство, может, скинут цену.       Даже мама, похоже, согласна, уже суетливо составляя список необходимого.       А Джонни откидывается на стойку, доедая яблоко, довольный, что им удалось прийти к убедительному согласию.

***

      При всём при том Джонни неприлично долго складывает два и два.       Не первый раз МакТавишей обвиняют в тупости…       Он стоит на краю футбольного поля, мучая больную спину, завязывая очередную пару шнурков, дети радостно верещат на заднем плане, и тут Рут подходит вручить ему холодный напиток, плюхаясь рядом на скамейку.       — Спасибо, — говорит Джонни, смахивая тыльной стороной ладони пот со лба и возвращаясь к заданию. Малышка Эмми снова наступила на шнурки — ей бесконечно нужно, чтоб он их перевязывал. — Готово, птичка, — заверяет он, наблюдая, как девочка мчится обратно на поле, где ей хватит минуты на две, чтобы развязать их снова.       — Замучили тебя, а? — подначивает Рут, толкая его плечом. — Небось жалеешь, что взялся за это.       Разминая шею с лёгким прищуром, Джонни цокает: — Не, они кайф, эти мелкие чудовища. — Ухмыляется, наблюдая, как «Ультра Выдры» перекатываются по полю, точно рассыпанные шарики. — Достаточно весело. Прикинь, как будет здорово, когда все они придут на вечеринку Джесси.       При этих словах Рут поднимает глаза, что-то хитрое в её взгляде: — Хочешь всех этих мелких на вечеринку?       — Ну а чё нет? Это день Джесси, нет? Уверен, она хочет, чтоб все друзья были.       — Господи, какой же ты тупой, Джонни…       Прежде чем он успевает понять, что она имела в виду, к скамейке подбегает ещё один ребёнок — маленькая Дэни с тем, что выглядит как мельчайшая в мире ранка, скорее порез от бумаги, но по пронзительности рёва можно подумать, что конечность требует ампутации.       — Ой, дай посмотрю, бедная овечка, — воркует он, усаживая девочку к себе на колено, чтобы осмотреть локоть, а Рут продолжает буравить его подозрительным взглядом.       Она сложила с себя полномочия «самого раздражающего родителя на поле» — неожиданный поворот. На самом деле большинство выходных матчей — приятная возможность для брата и сестры наконец-то провести это «качественное время» вместе: Рут сидит рядом, едко комментирует других мамаш, свою новую работу, которая звучит выдуманной, или просто… составляет компанию.       Нет, не сестра едва не довела команду до дисквалификации за «ненадлежащее поведение на бровке».       Эта честь, что забавно, досталась Грегу.       — Следи за защитой! Ровнее! Присмотри за десятым номером, у него подозрительная рожа!       Агата согласилась играть через силу, зато её отец, похоже, довёл роль болельщика до абсурда. Вопли судье, бредовые указания игрокам, не одна ссора с родителями соперников…       — Судья! Видал — видал, что он сделал?! Это фол, я тебе зуб даю!       Джонни и Рут синхронно качают головами от выходок зятя, с облегчением, что его отселили минимум на десять метров от скамеек, хотя это не особо умерило его нелепый ор.       — Давай, Эгс! Шевелись! Бей по мячу, солнышко, да, по мячу, бей по мячу!       — Весьма проницательно, — ехидничает Джонни, наблюдая, как Агата в отчаянии вскидывает руки, лицо пунцовое от стыда.       — Ну да, он, похоже, справляется с тренерством лучше тебя, — парирует Рут, будто сама не была ничуть не хуже пару месяцев назад.       Фыркнув в её сторону, Джонни доклеивает пластырь на локоть Дэни, которая по-прежнему упорно льёт слёзы; Господи, она стала хуже Арчи, как чёртов фонтан с косичками.       — Тш, смотри, уже всё хорошо, зайка, обещаю, — утешает он, нежно похлопывая по локтю и пытаясь спустить её с колен.       И без того паршиво — его больная нога разыгралась в последние дни; ему вообще не стоит таскать детей в его состоянии. Профессиональные риски.       Похлопав мокрыми глазёнками, девочка тычет пальцем ему в плечо: — У тебя тоже ауч, тренер Соуп?       Она про никотиновый пластырь, который он стал носить, — бросил курить в начале месяца; что-то в его ожидаемой продолжительности жизни вдруг стало ощущаться чуточку более значимым, по непонятной причине…       — Ага, — говорит он с деланной гримасой, постукивая по пластырю. — Но я стойко держусь, видишь? И ты тоже должна. Не дадим какой-то царапине нас сломить, правда? — Подмигивает ей и ухмыляется, глядя, как малышка ковыляет обратно на поле, хотя слёзы тут же возобновляются, когда Грег орёт: — Куда ты дела свою команду?! Включись в игру, ёлки!       — Блин, по-моему, пора выкинуть его на парковку, — морщится Джонни, прекрасно зная, что именно там старшая сестра с отцом передают друг другу пинты, чтобы не иметь дела со всем этим гвалтом. Мудрый ход.       Он сидит на скамейке, выкрикивая полуживые указания своей команде, пара реплик от Рут, очередные вспышки Грега, крутит золотое кольцо на пальце, стараясь не предаваться тоске.       Ещё одного ребёнка снимают с поля с ободранным коленом — Алекс, бунтарь миссис Харрисон, который, судя по виду, совершенно не парится. Забито несколько голов — Джонни, честно, не уверен, кто из команд. Маленькая Кристин подходит к нему в какой-то момент, набивая ему карманы очередными комочками мха — пополняя коллекцию.       Но он принимает всё как есть.       — Ты хорошо с ними ладишь, — замечает Рут, теребя края своего недавнего маникюра, яркий фиолетовый уже облезает. — Даже слишком, — добавляет с ноткой ревности.       Джон фыркает, откидываясь назад и наблюдая за своей шайкой неудачников с толикой гордости.       Да, пожалуй, так и есть…       Следующий вопрос сестры застаёт его врасплох: — А что твой мужик думает насчёт детей?       Совершенно сбитый с толку, его выражение лица, должно быть, выглядит абсурдно, потому что Рут уточняет без нужды: — Саймон. Твой муж.       Господи, он понял, о ком речь, просто…       Идея, что он и Саймон… заведут детей — это не то, о чём он когда-либо задумывался.       Особенно учитывая, насколько нестандартным было всё остальное в их отношениях.       — Мы даже не живём вместе, — его первая отговорка, но, чёрт, — звучит ещё жальче, когда он это формулирует.       Рут скривилась, подтверждая, насколько жалко их семейная жизнь пока что выглядит, но продолжает: — Ну ладно, но вы хотя бы обсуждали это, или чё?       Нет, если уж начистоту, за все их ночные, приглушённые разговоры он ни разу не затрагивал тему воспитания детей с человеком, которого, он почти уверен, к любой детской площадке не подпустили бы ближе чем на пятьсот метров, судя по одной только его зловещей физиономии.       Жаль, что о Греге того же не скажешь…       — Шевелитесь, Выдры! Вы вообще знаете, где ворота, ради бога?!       Качая головой, Джон может лишь возразить: — Не уверен, что Саймон — прямо «материал для отцовства».       Рут пожимает плечами, обдирая остатки облупившегося лака зубами: — Я бы не была так уверена. Джей-Джей от него не отлипает, говорит, хочет вырасти точно такой же.       — Уф, это серьёзная планка. — Не то чтобы у него были хоть какие-то намерения позволить племяннице пойти по опасным стопам кого-то из них двоих. Он до сих пор пытается убедить её перенаправить интерес к полевой медицине на что-нибудь помягче — ветеринар, предложил он. Всё, к чему это привело, — бойня среди плюшевых игрушек, бедняги.       — Она и про папу спрашивает, — добавляет Рут, теперь звуча настолько по-взрослому, насколько может. — Джесси, — уточняет, намекая на своего прошлого отморозка-бывшего, в честь которого назвала дочь. — Его выпускают через пару месяцев, слышала.       Хмыкнув, Джонни бурчит: — Господи, какого хрена они выпускают этого ублюдка?       — Там всего пара наркотических статей, не могут же его вечно держать.       — А стоило бы. Он угроза обществу.       Рут фырчит, раздувая ноздри. Но выражение её лица становится серьёзнее: — Даже не знаю, что ей сказать…       Джонни обдумывает это, выискивая взглядом племянницу на поле, едва заметно улыбаясь этой маленькой шкоде, которая носится по кругу в припадке энергии.       Им всем и так было нелегко — та история с похищением бывшим Рут, её другим отморозком, несколько месяцев назад. Бедный ребёнок хлебнул, это точно.       — Может, просто… скажи ей правду, — говорит Джонни, понимая, что это легче сказать, чем сделать. Как лучше всего объяснить шестилетней, что её отец сидит? — Она знает, что мы у неё есть. Это главное, да?       Рут кивает, по-прежнему выглядя растерянной.       — Мы позаботимся, чтоб за ней хорошо присматривали, — заверяет он.       Джон вспоминает слова, что сестра пробормотала ему — Неужели ты не знаешь, как сильно тебя любят? — на его день рождения, в полукоме от собственного горя, когда почти не за что было держаться.       Он уже собирается сказать ей, как много это для него значило, когда —       — Ой, ты, урод! Это офсайд, и ты сам знаешь! — ревёт Рут прямо ему в ухо, вскочив, чтобы наорать на судью, эффектно уничтожив момент.       Явно порох в ней не выгорел.       — Блин, им семь лет, — цокает Джонни, когда она возвращается на скамейку с ворчанием. — Они даже не знают, что такое офсайд.       — А разве не ты должен их учить? — обвиняет Рут, и — ну, она не так уж неправа.       Может, эта тренерская история была больше ради других бонусов — греться в редком солнце, дышать свежим воздухом. Проводить время с племянницами и всей остальной мелюзгой. С сестрой тоже.       Джонни не уверен, но когда очередной малолетний сорванец вопит с поля: «Тренер Соуп!» — он чувствует себя… чуточку живее.       Чуточку ближе к тому лидеру, которым он должен был стать. В другой жизни.       — Ой, Скути! — кричит в ответ. — А ну подними свою задницу с земли, хулиган!       Тихо посмеивается в ладонь, наблюдая, как ребёнок елозит по полю, остальная команда — в различных проявлениях дурости, выдающая свой лучший звериный вой и заставляя его сердце делать ту штуку, когда оно не знает, как себя вместить.       Вздохнув с удовлетворением, Джонни снова крутит кольцо на пальце, наблюдая, как оно играет на свету, ерошит волосы племянницы после матча, а кто-то додумался сделать групповое фото — все в ряд, чумазые и лыбящиеся.       Он даже не знает, выиграли они или нет.       Но отправляет снимок Саймону с подписью: Думаю, мой отряд круче твоего.       Чемпионы по футболу — вряд ли. Но он предпочтёт эту шайку неудачников кому угодно.       И когда партнёр отвечает согласием, Джонни задумывается о вопросе, что задала Рут, — и о том, найдётся ли когда-нибудь ответ.       Пока рано загадывать, решает он.       Так что просто позволяет себе отвлечься, когда Саймон отвечает, что устроил учения на первую неделю августа — как раз к вечеринке Джесси.       Хм. Подумаешь, совпадение…

***

      В пятницу, второго, Джонни едет забирать своего парня.       Вместе с текущим составом бойцов 141 Саймон совершил бросок до частной базы, расположенной в засекреченном месте где-то в Национальном парке Кэрнгормы — на двухнедельную вахту. По слухам, контакт Прайса, старый боевой пёс по фамилии МакМиллан, держит личную штаб-квартиру для некоторых… неофициальных военных операций.       Джонни даже не уверен, что это законно.       И вообще существует.       Но он следует указаниям Саймона, подъезжая к базе к полудню, и с удовлетворением отмечает, что база, по факту, существует — и в данный момент гоняет взвод вспотевших бойцов 141 по впечатляющему плацу ради какого-то богом забытого упражнения.       Джонни паркует машину прямо у главных ворот, надо полагать, получив допуск на въезд, — что объясняет, почему его не взяли на мушку по прибытии.       Он выходит, посмеиваясь над шумной компанией, сдвигая солнцезащитные очки, чтобы помахать паре знакомых с виду новобранцев.       Он не планировал нарочно устраивать шоу. Просто быстро забрать, туда-обратно. Но Джон облокачивается на машину на минутку, вытягивая ноги в джинсах, которые возможно чуток тесноваты, и скрещивая руки на футболке, которая тесновата безусловно, ухмыляясь, когда слышит, как один из парней кричит: — Ой, кэп! Доставка для вас!       Любые попытки посвистеть мгновенно пресечены, когда капитан Саймон Райли прокладывает себе дорогу из двери базы, гаркнув: — Вернулись, блядь, к работе! — отчего не одна пара берцев вздрагивает.       Вот он, думает Джонни, любовь всей моей жизни.       Все бойцы мигом выдают свои «Так точно, сэр!», даже не глядя в его сторону, пока их командир делает целеустремлённые шаги к воротам — нерабочая кепка и хирургическая маска скрывают выражение лица, которое Джонни так отчаянно хочет увидеть.       Уже млея, Джон просто разваливается ещё живописнее у дверцы, испытывая джинсы на прочность, пропуская пальцы через волосы; они снова отросли, падая на лоб, но ему кажется, в них есть толика того художественного беспорядка, что работает на его образ Джеймса Дина. Очки и ухмылка — лишь дополнительные бессовестные попытки быть отрадой для очень уставших глаз.       Саймон едва моргает в его сторону, шаркая из ворот, но этого достаточно, чтобы осмелеть.       Преодолев крохотное расстояние между ними, Джонни встречает мужчину на полпути, ни секунды не колеблясь, стягивает его маску вниз и утаскивает в страстный поцелуй, смакуя резкий вдох, оставляющий его губы открытыми и беззащитными.       — Аа-ох!       — Давай, кэп!       — Вот как это делается, парни!       Теперь присвисты не остановить — несколько наглых свистов и возгласов восторга, пока Джонни идёт ва-банк и тянется обхватить Саймона за задницу — редчайшая публичная демонстрация нежности.       Он клянётся — мужик чуть не подавился.       — Скучал, а? — бормочет Джон, отрываясь от поцелуя, чтобы оценить масштаб покраснения на лице партнёра.       Саймон просто пялится на него пару секунд, потом оборачивается и рявкает через плечо: — Хорош пялиться, бесполезные хрены! Двадцать кругов, все! — мотая головой, пока заваливается на пассажирское сиденье.       Джонни возвращается к машине, отдав шутливый салют ликующим новобранцам, быстро сдавая с базы задом и остро сознавая, что Саймон теперь даже не смотрит на него — сверлит взглядом лобовое стекло, лицо до сих пор пунцовое.       Через минуту мужчина бурчит себе под нос: — У меня репутация.       — Ага, конечно, — парирует Джонни с подмигиванием. — А я её только что улучшил.       Всё, что он получает — ещё один натужный рык.       Не проезжают и километра от базы, как Саймон тихо бормочет: — Тут обочина впереди. — Кивает на пустую дорогу. — Прижмись к краю.       Джонни гадает, не забыл ли тот чего или его мутит, но стоит поставить машину на ручник, как мужчина срывается с места и —       — Господи… мнг… так ты скучал, значит!       — Заткнись.       Саймон неистово набрасывается на его рот, хватая лицо обеими руками и перебираясь с пассажирского сиденья, нависая над ним, ни на секунду не отрывая губ.       — Потише… пот— ой! — Джонни хихикает, когда Саймон врезается головой в зеркало, но это быстро перекрывается несколькими жаркими стонами, когда мужчина вполне однозначно заявляет о своих намерениях языком.       Оба неловко возятся в тесном салоне, Джонни позволяет Саймону уложить его в развалку, зафиксировав больное колено вокруг руля, пока тот, длинный, притирается сверху.       А потом руки Саймона жадно стягивают с него футболку, горячечное дыхание только ускоряется, когда он раскрывает ладони по бокам Джонниного торса, что-то почти религиозное в его голосе, когда шепчет: — Блядь… посмотри на себя.       Джонни рассчитывал на ту крупицу уверенности раньше, но теперь она вся растеклась кашей, пока он наблюдает, как партнёр впитывает его взглядом.       Нечасто в последнее время Джону удаётся гордиться своим телом. Он старался изо всех сил последние месяцы — все эти тренировки с Шелли, бережно обращаясь со своими ограничениями, — так что, пожалуй, нарастил мышц побольше: подтянутый, но по-прежнему крепко сбитый.       Всё ещё сильный.       Но пока Саймон продолжает изучать его грудь, шершавые руки скользят вверх по рёбрам, жадно блуждая по грудным мышцам, ключицам, сердцебиению, — главное, что привлекает его внимание, — тот маленький проблеск золота, которого больше нет на цепочке.       Мозолистая ладонь хватает его руку, и крохотный выдох, тихое: — Ты… носишь его… — вот что по-настоящему показывает Джонни, сколько самообладания потребовалось Саймону, чтобы не рвануть к нему и не сграбастать в охапку в ту же секунду, как берцы коснулись земли за воротами.       Саймон долго смотрит на кольцо на его пальце.       По крайней мере пока Джонни не начинает расстёгивать его джинсы, тянется вверх, хватая горсть светлых волос, чтобы притянуть ближе, футболка Саймона летит на приборку, пока они ищут угол, при котором ни один из них не рискует включить сигнализацию.       Повезло, что эта глушь такая пустынная; неплохое место для секретной базы, а?       И Джонни, наверное, стоило бы чувствовать вину за кощунство трахаться в родительской машине, но всё это теряет смысл в ту секунду, когда мужчина хватает оба их члена в тесную хватку, колени скрипят по кожаному салону, а крики Джонни всё труднее и труднее сдерживать.       — Боже… Саймон… блядь… мнгх…       Он тоже скучал.

***

      Прибытие Саймона в дом встречает мама в своей обычной деспотичной экстравагантности, практически вытащив бедолагу из машины в очень агрессивные объятия.       — Иди сюда, дорогой, дай на тебя посмотреть! — Саймон не протестует, когда она стискивает его ещё крепче; впрочем, он, скорее всего, и не может — задыхается в её свитере. — Так давно тебя не было, ты похудел, милый? Надеюсь, ты нормально ешь, я сейчас что-нибудь приготовлю—       Маленькое благо — Элейн не замечает, что его футболка наизнанку.       Менее удачно то, что женщина разражается слезами, увидев, как Джонни берёт его за руку по дороге к двери: — Батюшки, посмотрите на них! Я до сих пор поверить не могу, женаты, Господи милостивый! Никогда бы не подумала, что мой Джон остепенится.       — Иисус плакал, мам, — ворчит Джонни. — Рад, что ты так высоко обо мне думаешь.       Мама продолжает доставать, доходя до того, что берёт Саймона за другую руку и настаивает: — Пожалуйста, Саймон, милый, можешь спокойно звать меня «мам» теперь тоже, ладно?       Заметно ошарашенный, мужчина лишь мямлит: — Я… не буду так делать, — пока его препровождают внутрь семейства, к которому он только что, к своему сожалению, присоединил фамилию.       Реакция Джека спокойнее, как и ожидалось, но Джонни чувствует, как его собственная выдержка даёт трещину, когда отец обнимает Саймона за плечо: простое, искреннее — Рад, что ты вернулся, сынок.       Кто тут говорил о слезах…       Остальная семья тоже здесь: обе сестры приходят поприветствовать нового шурина, Грег выглядит чуть обиженным, будто утратил звание главного зятя, но позволяет малышу Фрэнки стянуть кепку с мужика, прежде чем сам выдаёт крепкое рукопожатие.       Джесси и Эгги тоже примчались, и Саймон не может сдержать вспышку радости на лице — лёгкое подёргивание уголков губ, когда он подхватывает обеих девочек на руки.       — Эй, мои два лучших бойца.       — Дядя Гоуст! Дядя Гоуст! — скандируют они, и Джонни чувствует, как его внутренности мгновенно плавятся.       — Что это за вечеринка, о которой я слышал? — спрашивает Саймон, устраивая обеих у себя на коленях за стойкой, пока Элейн выставляет перед ним экстренную подборку из примерно девятнадцати различных блюд.       — Это я! Мне исполняется семь, дядя Гоуст! — вопит Джесси, подпрыгивая от возбуждения.       — Ну, ты знаешь, что говорят о днях рождения, малыш, — говорит он. — Слишком много — и можно копыта откинуть.       Озадаченные рожицы обеих племянниц подтверждают, что шутку они не поняли, но Джонни тонет в безнадёжном обожании ещё глубже, особенно когда Саймон добавляет:       — Почему маленькая девочка получила ванну с пеной на день рождения?       Джесси любопытно моргает на него, и он невозмутимо выдаёт: — Потому что это был соуп-рприз.       Вот за это я вышел замуж, думает Джонни, без тени раскаяния.       Он подходит и встаёт позади, просто чтобы уткнуться лицом в затылок Саймона, пока племянницы хихикают, — ещё одно редкое проявление нежности, от которого мама снова пускает слезу.       Что касается посвящения в клан МакТавишей, папа задирает планку, предложив заставить нового зятя участвовать в приготовлении хаггиса с нуля по их «священному» семейному рецепту.       — Это тот варёный мешок с кишками, верно? — спрашивает Саймон, подобающе настороженный.       — С потрохами, — поправляет Джек, на что Саймон лишь бормочет: — Сам сказал.       Это оказывается первоклассной комедией, как и должно быть: вся семья участвует в разной степени, даже Рут, которую снова понесло на хиппи-волне и она настаивает на своей вегетарианской версии, к возмущению традиционалистов.       — Нельзя называть хаггис без мяса хаггисом! — спорит Джек. — Это же, блядь, оксюморон!       — Это богохульство, вот что! — заявляет Грег; смелые слова от человека, который чуть не грохнулся в обморок при виде бараньих потрохов и до сих пор выглядит зеленовато.       — Это наааамного здоровее всего этого дерьма, — утверждает Рут, прилежно шинкуя морковь и сельдерей, при том что Джонни вчера засёк её за воровством остатков мясного пирога из холодильника.       — Я хочу шоколадную версию! — объявляет Джесси, и кое у кого загорается в глазах.       — Ты на верном пути, мелюзга.       Так Саймон и девочки берутся за создание того, что можно назвать лишь «десертный хаггис» — как бы проклято это ни звучало.       Результаты… определённо интересные.       — У тебя есть джем? — спрашивает Саймон Джонни, по локти в жуткой россыпи раздавленного печенья, помадки, половины тарта Бейквелл и того, что, возможно, осталось от рождественского пудинга.       Господи, выглядит так, будто он арестовал Пряничного Человечка и вышиб из него дух. Всегда на службе, а?       — Какой?       — Весь.       Джонни может лишь фыркнуть, наблюдая, как мужчина доводит до совершенства их диабетический эксперимент, племянницы усугубляют бардак, когда все втроём пытаются впихнуть эту мерзость в форму хаггиса, заворачивая в пищевую плёнку.       Как специалист по подрывному делу, Джонни точно знает, чем это кончится.       Так и есть…       Агата и Джесс хохочут от восторга, когда штука взрывается им в лица, а Саймон выдаёт редчайший приступ смеха, ради которого весь бардак того стоит — по совершенно непредвзятому мнению Джона.       Даже его семья опешила: все глаза на мужчине, пока тот тихо посмеивается, обляпанный сладкими внутренностями.       — Напоминает тот случай, когда в—       — Не надо! — обрывает его Джонни, слишком хорошо знакомый с той конкретной военной историей, чтобы пощадить родню от мерзких деталей.       Саймон просто продолжает улыбаться.       Мама настаивает, чтобы тот отмылся в ванной, и Джонни использует отсутствие партнёра, чтобы осмыслить, какое счастье быть живым в этот момент, — попутно проверяя свою закалку истинного шотландца: ему удаётся не блевануть, пока он возится с бычьим рубцом — скользким и вонючим, пахнущим голубым сыром. Бедный Грег взглянул на это один раз и вышел на улицу, потому что ему «Нужно подышать».       Но Джон помогает отцу, — грязной работы он никогда не боялся, — хотя и жалеет, что не снял блестящее новое кольцо.       Саймон возвращается через пару минут, устраиваясь за стойкой, чтобы оценить руины своего обречённого десерта. Он не только умудрился почистить футболку и вывернуть на правую сторону, отмечает Джонни с интересом. Ещё и надел очки — стандартные коричневые оправы, — явно стараясь не привлекать внимания.       Это было вынужденное смирение после плановых медосмотров, которые Прайс обещал ему устроить пару месяцев назад. Подтвердив все подозрения, Саймон завалил тест на цветовосприятие, результаты которого пока держатся в тайне, поскольку не соответствуют определённым армейским требованиям.       Но его медосмотр выявил и другие диагнозы, а именно — зрение Саймона оказалось настолько плохим, что окулист не понимал, как тот вообще функционировал в повседневной жизни, не говоря уже о боевых операциях.       — Справлялся, — была его заезженная отмазка.       Оказывается, он прогулял слишком много ежегодных проверок. Вот тебе и обязательные — к этому моменту его личное дело настолько «секретно», что практически скребёт по ядру Земли.       И, разумеется, Саймон ворчал, что не хочет линзы, но заявлял, что очки ненавидит ещё больше. Поэтому Джонни так поражён, видя его в них сейчас; не говоря уж о том, что находит это, ну… невероятно сексуальным.       Млея, Джонни тихо подбирается к нему, помня о своих руках в потрохах, и прижимается губами к его лбу.       Саймон, предсказуемо, фыркает, делая вид, что разглядывает рукописный листок, над которым корпел Джек, — фамильную реликвию.       — Ёлки, это рецепт, который мы готовим? — ворчит он. — Я думал, это список гостей на похороны Свинки Пеппы.       — Иногда ты говоришь вещи, которые потрясают меня, — невозмутимо отвечает Джонни.       — Ну, привыкай, малыш, потому что это только начало.       И этого достаточно, чтобы чмокнуть его в лоб ещё раз, с причмокиванием.       — Вы двое — полный отстой, — заявляет Каро, но она улыбается, подмигивая ему через стойку — ещё очко в пользу Саймона.       — Дядя Гоуст! — зовёт Агата, снова устраиваясь у него на коленях. — Дядя Джон говорит, у тебя проблемы с цветами, это для этого очки?       Саймон просто пожимает плечами: — Не, это чтоб выглядеть умнее. Как ты.       Агги хихикает, а мужчина постукивает по оправе её собственных фиолетовых очков.       — Нам бы тебе достать те специальные, а? — говорит Джонни. — Вроде бывают такие, что помогают восстановить цветовое зрение, стоит посмотреть.       Саймон опять пожимает плечами, бормоча: — До сих пор справлялся. Не вижу необходимости.       Где-то под рёбрами оседает это беспокойство, которое Джонни вынашивал с момента, как узнал о проблемах партнёра.       Учитывая всё это — «военный капитан, до сих пор преданный борьбе с терроризмом» — он по-прежнему не уверен, как будет выглядеть их будущее. Как его будущее.       Но сейчас не время переживать об этом…       — Я тебе кое-что сделала! — говорит Агата, нервно теребя что-то за спиной, прежде чем протянуть. — Смотри! Тут все-все цвета, чтоб ты знал, какой где!       Саймон сидит, разглядывая штуку — ряд блестящих бусин, которые Эгги нанизала на браслет, сертифицированная радуга.       — Хмн.       — Видишь — этот красный, а этот оранжевый… — Она проходится по каждому, а Саймон серьёзно кивает в ответ.       — Ой, люблю её. Как мило с твоей стороны, птичка, — воркует Джонни, целуя её в макушку и поворачиваясь к партнёру: — А что мы говорим, дядя Саймон?       Партнёр незаметно показывает ему средний палец, после чего тихо выдаёт: — Спасибо, мелкая, — и завязывает штуку на запястье.       — Смотри, теперь мы совпадаем, — замечает Джон, поднимая собственное запястье — именной браслет от Агаты, с бусиной в виде футбольного мяча и всё прочее. Он закрепил его под часами и теперь демонстрирует, вызывая у Саймона фырк.       — Хороша парочка, — дразнит Каро, ласково похлопывая дочку. — Получается, кто-то всё-таки подарил вам свадебный подарок.       При упоминании табуированного слова мама снова начинает суетиться, бормоча в пустоту: — Поверить не могу, до сих пор не могу поверить…       — А с чего вы вообще торопились расписаться с этим облезлым ублюдком? — прямо спрашивает Рут, кивая на брата и жуя что-то, что может быть, а может и не быть украденным куском ветчины, лживая стерва.       Джон уверен, что Саймон отмахнётся, но тот на мгновение опускает взгляд на стойку, а потом произносит: — Просто хотел убедиться, что Джонни получит все полагающиеся выплаты… если что-нибудь случится.       О.       Ну, настроение точно подпорчено.       Но Джонни утешается тем, что Саймон потянулся и взял его за руку, тихо проводя большим пальцем по кольцу, которое вручил ему — к чёрту романтику.       Остальная семья не знает, как реагировать: Элейн в двух секундах от очередного водопада слёз, а Джек неуместно хмыкает, одновременно хмурясь.       Уловив мрачный сдвиг, Саймон фыркает: — Ну, я точно заработаю инфаркт, если попробую это на зуб. — Кивает на руины своего кондитерского побоища, откуда-то добыв ложку и принявшись поглощать всерьёз.       — Неплохо, — его честная оценка. — Не хватает взбитых сливок.       Джонни моргает, внезапно оторопев: — Что, прости?       — Ну, знаешь, та банка со сливками, которая типа — — Саймон делает совершенно непристойный жест рукой, останавливаясь, когда вспоминает, что тут дети.       — Ага, ты про скуши крим!       — Чего?       — Скуууши крим, — акцентирует Джонни.       Теперь очередь Саймона зыркать, ноздри дрогнули: — Ты о чём вообще, блядь?       Вот тебе и за детьми следить…       — Думаю, у тебя английские мозги слегка набекрень, парнишка, — цокает Джонни, направляясь к холодильнику за означенным продуктом. — Вот вам лучшие скуши сливки к востоку от Клайда, собственность Альбы.       Саймон закатывает глаза под очками, но берёт баллон, размахивая как оружием: — Ты окончательно ёбнулся, если думаешь, что я буду это так называть.       — Ты не можешь называть это «squirty cream», звучит как — — К счастью, Джонни достаточно благоразумен, чтобы оставить напрашивающийся намёк при себе.       А пока — просто наблюдает, как любовь всей его жизни заливает своё отвратительное угощение горами сливок, аплодируя его пищеварению и мысленно подсчитывая стоимость будущих зубных протезов…       Так вот как будет выглядеть их будущее…       — Лучше, — объявляет Саймон, набив рот. — Но джема маловато.

***

      Пока настоящий хаггис булькает на плите, Джонни ухмыляется, наблюдая, как отец и Саймон легко болтают — в основном про мотоцикл, но и про отцовскую злосчастную группу.       — Так я ещё думал насчёт пары названий — как тебе «Блэкджек Маки»?       — Хмн…       — «Крэкерджек Маки»? «Хайджек Маки»?       — Мы точно остановились на рифме?       Потом Рут начинает донимать бедолагу своей выдуманной работой, спрашивая, не хочет ли он, мол, «Сделать портфолио, потому что вау — с правильным светом и аксессуарами ты мог бы стать амбассадором новой линии мужских украшений—»       Мама снова плачет, предложив сфотографировать их вдвоём: — Для альбома, чтоб было на что посмотреть, когда все мои чудесные дети уедут и забудут обо мне.       И это вызывает бунт среди упомянутых чад — Джонни и Каро одновременно: — Хватит драматизировать, боевое орудие!       Но фотографию они ей позволяют. Джонни корчит извиняющуюся рожу от имени Саймона, но мужчина просто обнимает его за плечо — не улыбается, строго говоря, хотя фото получается вполне приличное; Рут при этом продолжает: — Серьёзно — у тебя потрясающая костная структура, тебе реально стоит—       Это первая их совместная фотография.       Может, первая, на которой Саймон без маски, — если не считать его уморительного просроченного фото на водительских правах.       Ужин подан, и Грег уминает бо́льшую часть хаггиса, видимо оправившись от прежней брезгливости.       У Саймона тоже без нареканий — уплетает как настоящий солдат, берёт добавку своего катастрофического десерта, Джесси и Агата тоже изрядно набираются сахара.       А после ужина его утаскивают в гостиную — настоящее поле боя из роботов, экшн-фигурок и одного до крайности сверхквалифицированного капитана, раздающего дурацкие приказы.       — Так, рядовые, стройте своих бойцов — посмотрим, справимся ли мы с этой новой угрозой. — Угроза — маленький Фрэнки, повадившийся красть половину игрушек и ковыляющий с ними по разным укрытиям комнаты, не подозревая о хаосе, который учиняет.       — Цель, блядь, хитрая, я бы сказал, — бормочет Саймон, обе девочки восторженно визжат.       В какой-то момент Каро начинает ненавязчиво допрашивать мужика насчёт обращения с братом, наблюдая с дивана.       — По шкале от одного до десяти, как бы вы оценили свою способность обеспечить Джона?       Ладно, может, не так уж ненавязчиво.       — Э-э…       Его спасает очередной переполох на «поле боя» — Джесси и Эгги спорят, с какой стороны атаковать, — а затем реплика Элейн на фоне, что кому-то нужно забрать дедушку Фрэнка со станции в воскресенье, к вечеринке.       Джонни клянётся — он видит, как партнёра передёрнуло.       В общем, он ни капли не удивлён, когда они заваливаются в постель и Саймон сертифицированно вымотан.       — Извини за весь этот бедлам, — считает нужным извиниться Джонни. — Знаю, мы те ещё подарочки.       — Норм, — бормочет тот, устроившись в кровати с планшетом. Очки, к восторгу Джонни, по-прежнему на месте, на переносице чуть кривоватого носа.       Джонни ухмыляется, перекатываясь ближе, чтобы устроиться у него под ребром. Крутит кольцо на пальце, жетоны прижаты к грудине, наконец ощущая то чувство «дома», которого не хватало.       — Ты точно не жалеешь, а? — тянет он. — Что женился на МакТавише?       Фырк, свободная рука тянется перебирать тёмную прядь, глаза на планшете: — Хз. Всё жду своих блядских овец.       Искренний смешок, сердце сжимается от нежности, пока Джонни теснее утыкается ему в бок.       — Ты серьёзно говорил раньше? — спрашивает он, бездумно пережёвывая услышанные слова.       Если что-нибудь случится…       — Ага, по-моему, «Бисвакс Джекс» — отстойное название для группы.       — Не, не это. Ну… то, что ты хотел жениться на мне по… бюрократическим причинам.       Склонив голову, Саймон хмурится, брови морщатся над очками: — Ты же знаешь, что я не это имел в виду.       — Ну да, конечно, знаю, — подтверждает Джонни, переключая настроение, чтобы не думать о… всём этом. Начинает машинально теребить его тазовую косточку. — Подумал, может, ты просто не хотел называть меня своим женихом.       Фырк: — Чистая правда. Звучит слишком, блядь, по-французски.       Снова посмеиваясь, Джонни переходит к более целенаправленным поглаживаниям, потянувшись к жёсткой ткани спортивных штанов партнёра: — Мнг. А мы все знаем, что у тебя репутация.       Едва дёрнувшись, Саймон продолжает листать планшет, даже когда Джонни запускает шаловливую руку ему за пояс.       — Было бы весьма досадно, если б мне не удалось… получить все эти пособия, верно?       Рука скользит глубже, по-прежнему никакой видимой реакции, кроме очередной морщинки на лбу партнёра.       — А ещё я любопытствовал насчёт тех «взбитых сливок», про которые ты говорил, может, попробуем…       — Ёбаный ты… — Откинув голову с низким шипением, Саймон осаживает его слегка оскорблённым взглядом. — Я пытаюсь читать, — заявляет он, указывая на проклятый планшет, в очередной раз подтверждая, что этот человек всегда на блядской работе.       Джонни всё равно перемещается, перекидывая колено через его бедро в лёгком оседлании, продвигая руку глубже.       — Это называется многозадачность, капитан.       — Я старый, оставь меня в покое, — бесхитростный аргумент Саймона.       Джонни чуть не заходится хохотом, с ещё большим энтузиазмом притираясь к его ноге: — А что за номер в машине тогда был? — дразнит.       — Нужно было выпустить пар.       — Ага, ну а я до сих пор пар из обивки выпускаю.       Ещё один фырк, едва замаскированный стоном, рвущимся наружу. Джонни видит, как его шея заливается краской, пока Саймон упорно делает вид, что занят работой.       — Ничего страшного, — заявляет Джонни, нажимая ладонью глубокими, размеренными движениями по очевидному возбуждению мужчины. — Я возьму всю тяжёлую работу на себя, дорогой.       Слегка сдвинувшись, Саймон проводит свободной рукой по паху жестом, означающим «действуй», откидываясь на спинку кровати, пока Джон вытаскивает его из шортов.       По крайней мере один из них не забыл оставить место для десерта.       Джонни не торопится, водя языком любопытными дорожками, пытаясь определить, какие точки заставляют мужчину над ним выдать хоть малейшую реакцию.       Вечный вызов — этот Саймон Райли…       Награда приходит, когда пальцы творят свою магию — сочетание настойчивых ласк и его весьма талантливого рта заставляет партнёра сдвинуть бёдра, и низкий стон наконец пробивается сквозь влажную пелену.       — Мнг…       — Я держу, — хрипло заверяет Джонни, погружая любовника в давление, тепло, всю эту накопившуюся похоть больше чем за месяц разлуки.       — Блядь, Джонни…       Но когда Саймон откидывается дальше, наконец отбрасывая планшет и тянясь снять очки, Джонни останавливает его ладонью в грудь.       — Оставь, — велит он, наблюдая, как разгорячённое лицо мужчины стекленеет, когда Джонни берёт его полностью в рот, не отрывая взгляда.       Похоже, выпустить всё из системы занимает больше времени, чем ожидалось.       После — Саймон наконец сдаётся усталости, распластавшись на спине, пока Джонни заканчивает небрежную уборку и устраивается на локте, любуясь мужчиной внизу.       — Спать не будешь? — бормочет Саймон, голос как у хорошо отработанного. Нос морщится, будто чувствует, что Джонни нависает над ним, даже с закрытыми глазами.       — Скоро, — обещает Джон. — Пока не пересчитаю все твои ресницы.       Фырк, качание головой на подушке, а Джонни продолжает наслаждаться видом, пыльно-светлые ресницы разбросаны по крепким скулам.       У него и правда потрясающая костная структура…       Джонни задерживается надолго, медленно проводя большим пальцем по брови любовника, телепатически разглаживая морщины, которые, кажется, стали глубже с прошлого раза.       Они оба стареют. Удивительно, но это его больше не пугает.       Он какое-то время с нежностью обводит края шрамов Саймона, стянутую кожу вдоль челюсти, рассечение между губами, завидуя его постоянной близости к этим безупречным губам…       Такой красивый, его муж.       Когда наконец укладывается рядом, Саймон ворчит: — Ну и какой итоговый счёт?       Джон выключает свет, утыкаясь обратно ему в бок: — Не меньше десяти.       Тихий смешок Саймона убаюкивает его в лёгкий сон, без дурацких слов, которые шепчут друг другу туда-сюда сегодня ночью.       Всё, на что хватает сил, — тихий обмен:       — Люблю тебя.       — Мнг…

***

      Следующее утро встречает лёгким дождём, укутывающим город, — и вместе с ним мрачным делом.       Джон договорился заранее с Элис — совпадение приезда Саймона и вечеринки Джесси пришлось на менее радостную дату.       Они встречают её на кладбище перед завтраком.       — Спасибо, что пришли, ребята, это правда очень много значит. — Джонни не винит Элис за то, что ей трудно улыбнуться сегодня.       Молча обнимает её за плечо, держа свежие цветы, только что купленные у флористки — ромашки, — пока они идут к месту.       Год с тех пор, как она потеряла сына.       Любимый сын и отец. Тревор Клайн. 1992–2023.       На кладбище тихо, не считая пары случайных гавков Боббинса. Джереми тянет поводок, удерживая пса, но Саймон, к удивлению, подходит почесать дворнягу, присев и пробормотав что-то себе под нос. Наверняка строгую команду — вечный командир, — но Джонни всё равно ему улыбается.       Он даёт Элис побыть наедине у надгробия, уважительно держась на расстоянии, но достаточно близко, чтобы уловить тихие молитвы.       Она связывается по видеозвонку с внуком, Саймон молча показывает ей как, обнимая Джонни за талию, притягивая ближе, пока женщина разговаривает с Николасом, а они оба делают круг по периметру, чтобы не вторгаться в личный момент.       Может, дело в погоде или в настроении, но Джонни тяжело опирается на трость сегодня, глубокая боль в ноге заставляет перенести больше веса на партнёра. Саймон держит его крепко.       Он был внимателен к этому — с того инцидента в прошлом месяце — следил за здоровьем Джонни.       Они обходят кладбище дважды, Саймон опускается на колено потрепать Боббинса за уши, когда возвращаются к могиле Тревора.       — Спасибо, что пришли, — повторяет Элис, когда заканчивает звонок, наблюдая, как они кладут цветы рядом с теми, что она принесла сама. Она кажется маленькой, кутаясь в кардиган, когда Джереми подходит взять её за руку. — Он… он был хороший парень.       Джонни проводит большим пальцем по одному из лепестков, уже влажному от дождя, оставляя их на камне.       — Мой Тревор, — шепчет Элис, как будто запоздалая мысль.       Поднявшись с помощью Саймона, Джон вытаскивает блокнот из кармана, вдруг застеснявшись.       — Я… написал кое-что, просто пару слов, — мямлит он. — Не знаю, хотите ли вы, чтоб я…       — Пожалуйста, Джон, — настаивает Элис, кивая ему в поддержку. — Это было бы… это было бы очень мило, дорогой.       Хотя оба знают, как больно будет.       По-прежнему чувствуя себя непрошеным, Джонни листает страницы, качая головой.       — Я не очень хорошо знал Тревора, но я… — Горло уже грозит сжаться, глаза щиплет. Где-то на периферии он чувствует Саймона, стоящего в стороне.       Он не смотрит на него. Он даже не смотрит на страницу. Но слова находят свой путь.       «Что мы говорим в послесловии       Утраченной жизни?       Как будто наш тихий плач       ещё может тебя достичь…       Сказать «скучаю» —       Не пробьёт земли,       Потому что ты здесь —       В каждом сдержанном смешке,       В цвете твоей улыбки,       Что живёт в качании веток,       В мамином вздохе,       Когда она находит последний       Волосок на полу в ванной.       Ещё достаточно тебя —       Чтобы смести.       И смести.       Чтобы сохранить локон       В ящике у кровати.       Ты не ушёл.       Она думала бы:       Мне бы умереть первой.       И это единственное       Проклятье, что она понесёт,       Помимо вечного       Стремления к тебе.       Ей следовало сказать:       Я должна умереть первой.       Потому что не смерть       Делает из нас призраков.       А обещания.       Мы не живём, полагая,       Что конец есть конец,       Что самый старший — останется       Самым молодым навсегда.       Потому что ты был чьим-то       Ребёнком.       Чьим-то отцом, чьим-то сердцем.       И навсегда останешься.       Ты был чьим-то мальчиком.       Так позволь нам нести тебя,       Пока ты ждёшь       Своего призрака,       Чтобы снова       Обнять тебя.»       Джон убирает блокнот в карман, последний взгляд на ромашки, прежде чем обернуться и увидеть Элис, тихо всхлипывающую в грудь Саймона.       Он просто смотрит, как его партнёр бережно держит женщину — с этой неумелой, нетренированной осанкой, крепкие руки достаточно надёжны, чтобы поддержать, и достаточно свободны, чтобы утешить.       Стоя в стороне, Джереми кивает Джону, похлопывает по руке и отходит ловить Боббинса, учуявшего что-то интересное в кустах.       А Саймон тихо шикает на бедную Элис, мерно покачиваясь, глубокие, неразборчивые слова утопая в её аккуратных седых волосах.       Джонни не спрашивает потом, что он ей сказал.       Но держит мужчину за руку по дороге назад, трость скрипит по мокрой траве, когда Саймон бормочет: — Ты часто пишешь такие красивые слова?       — Иногда. — Джон пожимает плечами.       Партнёр просто хмыкает, сжимая его руку чуть крепче.

***

      Они ведут Элис на завтрак, настроение чуть поднимается, когда все в зачарованном ужасе наблюдают, с какой скоростью Саймон способен уничтожить дюжину сконов: сорок секунд, новый рекорд.       А к полудню солнце начинает пробиваться, и Джонни переодевается в шорты, когда они едут на гольф-поле — сёстры уже вовсю украшают палатку для завтрашней вечеринки.       Саймон не комментирует, но подозрительно долго разглядывает его ноги.       — Ты хромаешь, — его объяснение, и это вполне справедливый аргумент, но не оправдывает шальную руку, которая то и дело обвивается вокруг его задницы — для «поддержки».       Каро и Рут помогли папе закрепить палатку — широкий брезентовый шатёр, теперь стоящий на одной из просторных лужаек поля. К сожалению, обойтись без заминок не судьба.       — Нельзя вешать их так, это не сочетается с концепцией! — Рут пилит отца, отгоняя его, когда тот попытался поставить стул в произвольное место.       — А что за концепция? — подначивает Кэролайн, шипя, когда сестра пытается отобрать связку воздушных шаров.       — Нет, категорически нет!       — А что не так с шариками?       — Пошлятина!       Каро просто обводит рукой нелепый наряд Рут — стразы и всё прочее, — пока они продолжают бороться за декор.       Осторожно предложив помощь, Джонни получает в ответ практически рык от обеих сестёр, настаивающих, что ему не следует вмешиваться в их каторжный труд.       — Это же просто детский праздник, да? — ворчит он, будучи чуть ли не вытолкан из палатки, сосланный на клочок земли, отведённый под надувной замок, заказанный Джесси.       Это оказывается сложнее, чем ожидалось, — даже для двух отлично подготовленных вояк. Саймон и Джон путаются в нейлоне, трубках и колышках, пока Джесси и Агата бегают вокруг с визгом, только усложняя задачу.       — Нет, вон тот сюда!       — Что — вот это?       — Нет, не — другой, блядь, мак на галла!       — Хватит меня проклинать, чёрт тебя дери!       — Смотри — это верх, ясно?       — Нет, по-моему, это низ.       — А кто сказал, что нельзя быть и тем и другим, дорогой?       — Попробуй, блядь, только…       Джонни лыбится как дурак, по-прежнему опутанный сдутыми частями замка, Саймон раздражён настолько, что начинает пинать лишние детали, будто это может разложить их по местам.       — Жёсткая штука, — ворчит Саймон, глаза по-прежнему стреляют на голые ноги Джонни — оправдание его паршивых успехов.       — Стоит привезти сюда твоих 141-х парней, устроить настоящие учения.       — Хех.       В итоге основную работу берёт на себя Грег, нагрянув с неожиданным талантом, заявив: — Ну да, наверное, весь этот опыт в недвижимости пригодился. — На самом деле он просто прочёл инструкцию, которая шла в комплекте; кто бы мог подумать…       — Дядя Гоуст! — зовёт Джесси, по-прежнему носясь по лужайке с энергией почти-семилетки. — Можно я покажу тебе свой новый суперкрутой финт?       — Давай.       Саймон наблюдает, как девчонка выбрасывает какую-то абсурдную позу, а Агги пытается переплюнуть её танцевальным движением, Джонни ухмыляется за их спинами.       Он опирается на стойку палатки на минуту, разминая напряжённые мышцы вокруг коленного фиксатора. Конечно, именно сейчас оно решило разыграться…       Без предупреждения — из палатки раздаётся громкий **хлопок!**       Затем в быстрой последовательности — **хлоп! хлоп! хлоп!**       Словно эти инстинкты никуда не делись — в одно мгновение тревожные звонки Джонни вспыхивают, выброс адреналина обманом подбрасывает его на ноги, глаза сканируют угрозу.       Всё, что он находит, — Рут и Кэролайн, грызущиеся из-за проклятых шариков, младшая сестра пытается скрыть, что только что проткнула несколько ножницами.       Ёбаный ты ж…       Его пульсу нужна секунда, чтобы догнать, но Джонни оседает с облегчением на стойку — и тут же вскидывает голову, осознав, что он не единственный травмированный ветеран здесь.       Инстинкты Саймона всегда были острее его. Значит, он часто действует не думая.       Сердце Джонни сжимается, когда он замечает мужчину, скорчившегося на земле, обе девочки — Агата и Джесси — крепко зажаты в укрывающих руках, тяжёлое дыхание Саймона видно даже с расстояния.       Его первой реакцией было — защитить девочек.       Господи…       Грег, кажется, понимает, что произошло, быстро подходит, опускается на колени, весёлым голосом: — Обнимашки, что ли, дорогие? — Мягко высвобождает дочку и племянницу из хватки мужчины, челюсть Саймона напряжена, он с трудом их отпускает, по-прежнему в лёгкой панике. — Мне тоже можно?       Обе девочки выглядят слегка сбитыми с толку, но оживляются, когда Грег берёт их за руки и ведёт показывать надувной замок, который только что закончил.       Джонни встречается взглядом с Саймоном. Тот опускает голову на секунду, потом слегка качает ей — их безмолвный обмен: чисто.       Явно смущённый, партнёр поднимается на ноги, Джек подходит протянуть ему руку, — отец наблюдал из-за палатки достаточно, — бормоча мужчине пару серьёзных слов, мягкая рука на плече.       Джонни держит дистанцию пока, зная, что Саймон не захочет сцены. Позволяет отцу вернуть его к жизни — у них всегда найдётся о чём поговорить.       И всё-таки сердце дрожит, слыша, как его старик называет его сынок.

***

      Они проводят бо́льшую часть дня, готовясь к вечеринке, Джонни получая «полегче» от стольких членов семьи, что это напоминает интервенцию. Но он всё равно пытается помочь, хромая и хватая одной рукой всё, что может.       Упрямая боль в ноге не отступает, и доходит до момента, когда Джон знает, что не надо давить, но он…       Он просто ненавидит чувствовать себя бесполезным.       Тем жальче, что не может перестать быть таким тупицей.       Джонни понимает, что это, скорее всего, ошибка, но оставляет трость у края палатки буквально на секунду, ковыляя, чтобы подтащить один из холодильников со льдом в тень.       Колено стреляет острой болью, стоит ему нагрузить ногу.       Честно говоря — это не столько «рухнул», сколько «ой, я на земле».       Всё, что Джонни осознаёт, — он вдруг лежит на спине в траве, больная нога вытянута и безвольна, пульсирующая боль сообщает, как она в нём разочарована.       — Джон? — Это папа, зовёт с тревогой, как и ожидалось.       И лежащий знает, что нужно подождать ещё две секунды, пока —       — Джонни!       Плотная тяжесть рядом — Саймон практически скользит по ещё влажной траве на коленях, нависая над ним, как ястреб.       Джонни моргает, щурясь сквозь солнечный свет, чтобы увидеть его лицо.       — В порядке? — Саймон так и не может убрать эту вспышку страха из глаз, как бы ни пытался спрятать за напускным спокойствием.       — Нормально. Просто поскользнулся.       — Джонни, — предупреждает тот, зная его слишком хорошо.       — Ладно, ладно. Нога барахлит, проклятая штука.       Напряжение в челюсти Саймона выдаёт внутреннюю тревогу, широкая ладонь тянется сжать руку Джонни, оба понимают, как это выглядит.       Джонни на земле. Раненый. Неподвижный.       Иногда достаточно меньше, чем громкий звук, чтобы те же вбитые инстинкты полезли на поверхность.       Не отпускает…       И в ответ — память Джонни вспыхивает тем инцидентом в квартире Саймона, когда он навещал партнёра в последние выходные июня, обстоятельства не так уж непохожие, только чуть более… страшные.       Он снова приехал на поезде, примерно через две недели после прошлого визита, но на этот раз — Джонни по-настоящему чувствует все эти семь с лишним часов.       Подобающе вымотанный к прибытию, он не спорит, когда Саймон предлагает лечь пораньше. Тем более — у мужика завтра утром какая-то большая оружейная презентация, из-за которой он нервничал во всех их ночных звонках.       И первую половину ночи — Джонни в порядке.       Кровать Саймона достаточно большая, чтобы оба могли раскинуться, хотя они неизбежно притягиваются друг к другу. Было бы грехом не воспользоваться близостью — после такой долгой разлуки, после всей этой… женитьбы.       К такому ещё привыкать.       Джон полагает, что около трёх ночи, когда просыпается от тупой боли в пояснице.       Ничего, пройдёт — стандартная отговорка Джонни. Это достаточно обычное дело — мелкие обострения — чтобы не слишком волноваться.       Пока боль не начинает распространяться, как лесной пожар, по всему корпусу.       Джонни пытается не двигаться на матрасе, зубы стиснуты, чтобы не выдать рвущееся наружу мучение, пока он переживает новую волну пытки.       Саймон спит. Ему вставать через пару часов на презентацию.       Так что он лежит, пробуя дыхательные упражнения, которые рекомендовали врачи, — попытка утопить боль. В теории работает. Жаль, что всё тело ощущает себя так, будто его страстно бьёт током садистская линия электропередач.       Он пробует уснуть и не может.       Пройдёт… пройдёт… постепенно слова становятся мантрой, более действенной, чем паршивые дыхательные упражнения, задавая ритм, даже если он лишь нарастает и затихает вместе с болью.       Каким-то чудом будильник Саймона звонит раньше, чем ожидалось.       Джонни слышит, как мужчина рядом ворчит, перекидывая ноги через край и почёсывая встрёпанные волосы, прежде чем выключить будильник.       Он не знает, почему решил, что его агония утихнет, когда партнёр проснётся, но она не утихает.       На самом деле, может, стало чуть хуже.       Повернувшись и обнаружив его бодрствующим, Саймон что-то буркает — видимо, утреннее приветствие — и поднимается с матраса.       — Поспи ещё, малой, — бормочет, неуклюже шаркая через спальню к кухне, не задумываясь.       — Не могу, — цедит Джонни, но партнёр ещё слишком сонный, чтобы расслышать боль.       — Делаю чай, — вот и всё, что предлагает Саймон, занявшись привычным тяжеловесным утренним ритуалом, которому нужен минимум час, чтобы раскачаться.       Теперь свернувшись пополам, больная нога полыхает, Джонни откидывает простыню, выпуская тихий скулёж, пытаясь подняться.       Пройдёт… пройдёт…       Каким-то образом ему удаётся встать, хватая трость у кровати, чтобы заставить себя двигаться к ванной.       Может, душ поможет. Хотя бы холодная вода на лицо.       Пройдёт…       Проскальзывая мимо кухни, пока Саймон заваривает чай, Джонни практически влетает в дверь ванной, всё ещё не привлекая внимания мужчины.       Отливает, тяжело опираясь на раковину, методично начинает чистить зубы.       Оценив отражение, Джон не может не заметить, какое измождённое у него лицо, натянутость каждой черты, тёмные круги, лихорадочные глаза. Короче — выглядит как полное дерьмо.       Что-то в давлении зубной щётки во рту, кажется, отвлекает на мгновение, и он продолжает лихорадочно скрести дёсны, в итоге сплёвывая красную струйку, которую смывает водой.       Тише… не торопись…       Внутренние уговоры бесполезны, он знает, но ему нужно хоть что-то, чтобы столкнуть себя с раковины.       Но стоит ему двинуться —       Это так же внезапно, как и жестоко.       Джон не может сдержать вырвавшийся крик, не может удержаться на ногах — и рушится на пол.       Спина ударяется о стену на пути вниз, усиливая раскалывающий нервы спазм агонии, только что прошивший его насквозь.       Блядь… блядь… блядь…       Он не чувствует плитки под собой, ковшика. Не может даже думать.       Всё, что осознаёт, — этот рвущий поток боли, как электрический разряд через воду, тонет и воскресает одновременно.       Кажется, он кричит.       А слышит — отчаянный зов: — Джонни?! — его имя пробивается сквозь статику в голове, достаточно, чтобы уловить тревогу.       Спина продолжает спазмировать, заставляя свернуться на плитке лицом вниз, дыхание тяжелеет.       — Я в норме, — пытается он, врун ёбаный.       Он не хочет, чтобы Саймон беспокоился.       И на то есть причина.       Джонни слышит тяжёлый топот шагов, но так же быстро — внезапная остановка, тень в дверном проёме.       — Всё хорошо, родной, — хрипит. — Просто нужна секунда.       Ему нужно больше секунды.       Разворачиваясь из своего положения с жалким скулежом, Джонни поворачивает голову на плитке, пытаясь краем глаза поймать мужчину над собой.       Саймон застыл в дверях, его глаза —       Пустые.       — Просто обострение, любимый, всё нормально, я в порядке.       Он знает, что слова не доходят, когда Саймон продолжает смотреть на него… так.       — Пройдёт, родной, пройдёт.       Партнёр приходит в себя, только когда Джонни пытается подняться с пола, издав ещё один глухой крик от судороги боли вверх и вниз по спине.       И разом —       — Какого хрена ты делаешь — ёбаный Иисус, Джонни! — Рука Саймона хватает его за бицепс, рывком поднимая, пока младший пошатывается.       — Прости. Извини. — Джонни не знает, за что извиняется, Саймон ещё больше в недоумении.       — Ёбаный ты, просто перестань пытаться двигаться, я держу!       Теперь задыхаясь в его грудь, Джонни сдаёт контроль, позволяя Саймону подпирать его, пока тело продолжает орать.       — Что случилось?       — Моя… блядская спина. Наверно, неудачно спал, не давало уснуть несколько часов. Прости.       — Блядь, Джонни. Тебе не нужно… — Саймон запинается, резкий выдох не в силах успокоить тяжёлое дыхание, которое Джонни чувствует лицом так близко к его лёгким.       — Пр-просто помоги мне в кровать, — заплетается Джонни, добавляя жалкое: — Пожалуйста?       — Ты, блядь, рухнул, Джон, я в двух шагах от вызова скорой—       — Нормально, — настаивает он, очередной удар по позвоночнику заставляет глубже зарыться в грудь Саймона, скуля за стиснутыми зубами.       — Джонни…       — Прости, родной, — повторяет. Просто потому что больше нечего дать.       Что ещё сказать мужчине, который когда-то убежал от него, слишком потрясённый, слишком знакомый с видом близкого человека, лежащего лицом вниз, неподвижно, на полу?       Саймон нашёл своего брата.       Джонни не забыл.       Он стискивает зубы, пока мужчина полунесёт его в спальню, но лечь обратно на матрас не помогает.       Корчась в очередном спазме, Джонни дёргает голову вниз, задыхаясь в ткань футболки, пытаясь замаскировать муку.       — Блядь… что мне делать, чтоб помочь? — Саймон звучит в панике, на коленях у кровати, кулак сжат в простыне.       — Н-ничего, — хрипит Джонни. — Просто… нужно переждать…       Саймон снова ругается, пальцы стискивают ткань, свободная рука нависает над телом Джонни — будто боится прикоснуться.       Джонни старается изо всех сил, потому что знает, что мужчина ненавидит видеть его в слезах, но…       Становится невыносимо.       Рыдания налетают волной, стремительные и всепоглощающие, как боль. Это жалко, он жалкий, он знает. Но Джонни может лишь скрючиться, задыхаясь от ужасных звуков, рвущихся из горла.       — Это… ёбаный Иисусе Христе — я вызываю скорую.       — Не надо, — шипит Джонни, но жалобы глушатся очередным чудовищным криком.       — Я… не могу так, Джонни.       Сквозь пелену боли Джонни чувствует, как Саймон мечется к своей стороне кровати, возвращаясь с телефоном, спешка в том, как ждёт соединения, и как отчаянно держит руку Джонни.       — Мне нужна медицинская помощь. — Голос Саймона сух, как при вызове подкрепления.       Голос не дрожит, но пальцы — да, мозолистый большой палец нервно подёргивается, цепляясь за ладонь Джонни.       — Не мне, — продолжает он в телефон. — Мой муж упал. У него сильные боли.       Голос с другого конца, стандартные вопросы, на которые Саймон исправно отвечает.       — Нет. Да. Говорит, боль началась ночью. Несколько часов. Не уверен. — Где-то на периферии Джонни осознаёт, что Саймон начинает его осматривать, ощупывая заднюю часть тела, что в других обстоятельствах было бы пикантно. На деле — наверняка проверяет, не обмочился ли. — Отрицательно. Боль сохраняется. Примерно девять. Да. Прежняя травма спинного мозга, чуть больше года, повреждение грудных позвонков, а также—       Джонни начинает отключаться, пока Саймон перечисляет его «топ-десять травм, чуть не убивших его», обладая исчерпывающими личными знаниями на тему, особенно актуальными сейчас.       Он клянётся, тело ощущается как невероятно хрупкое, изуродованное дерево, дрожь агонии разбегается по каждой воображаемой ветке. Зубы начинают стучать от того, насколько это мучительно.       — Скорая выезжает, — сообщает Саймон, бросая телефон на матрас, чтобы обеими руками начать неловко водить по спине Джонни.       Подозревая, что мало что можно сделать с его состоянием, кроме противовоспалительных и пресловутого «переждать», Джонни всё же кивает, цепляясь за единственное надёжное отвлечение этого утра.       — Первый раз ты так меня назвал, — бормочет, голос натянутый, но всё равно мягкий.       — Хм?       — Своим мужем.       Он не стал бы называть выражение на лице Саймона «разрывающим сердце», только потому что тот выглядит так чертовски красиво в эту секунду. Карие глаза мерцают, упрямая морщина на лбу углубляется, крохотная дрожь губ, прежде чем он опускает голову, слегка качая ею.       — Держись, капитан, — поддразнивает Джонни, скорее слабый хрип. — Скоро приду в себя, обещаю.       Саймон просто продолжает качать головой в пол.       — Ты напугал меня до усрачки, Джон, — произносит наконец, глухо и стыдливо.       Пожалуйста, не зови меня так, хочет сказать Джонни.       Вместо этого просто снова тянется к его руке, поспешно стерев свежие слёзы. И на этот раз — очередь Саймона извиняться без причины.       — Блядь… прости, Джонни, — шепчет. — Ненавижу видеть тебя таким… в боли… это, блядь…       Джонни закрывает глаза, ещё раз пробуя дыхательные упражнения, хотя тихие слова помогают лучше.       — Прости, сладкий… прости, мне так, блядь, жаль…       Скорая приезжает вскоре, проводит осмотр, задаёт кучу вопросов, на которые Джонни еле отвечает через запертый рот.       Какая боль? Где? Как часто такое бывает?       Разве нельзя просто выразительно застонать и получить диагноз?       — Как его зовут? — спрашивает парамедик у Саймона, когда становится ясно, что от самого пациента этого не добиться.       — Джон, — сухо. Потом, мягче: — Джонни.       — Хорошо, Джонни, мы можем поставить обезболивающее и попробовать лёд, ладно? — Как он и ожидал. — Если станет хуже, можем отвезти в больницу.       — Вы можете остаться с ним, наблюдать? — спрашивают у Саймона, тот исправно кивает.       Первый парамедик даёт Джонни ещё один сочувственный хлопок, явно сожалея о скудости помощи при таких нервных болях. Просто один из тех случаев, увы.       — Я бы посоветовала вашему мужу попробовать вас поднять и походить, помогает двигаться, милый.       В итоге ему ставят лидокаиновый пластырь, который, по ощущениям Джонни, действительно снимает боль эффективнее всего; либо он просто привык.       И Саймон помогает ему пройтись по комнате коротким маршрутом после того, как медики уезжают, оба в конце концов возвращаются в кровать, и старший сворачивается рядом, прижимая к себе всем телом, тихо шикая каждый раз, когда скулёж Джонни усиливается, крепкая рука перебирает тёмные волосы, удерживая.       Саймон пропускает презентацию.       И они лежат в кровати весь день, пока чай на стойке не остывает окончательно…

***

      По лицу партнёра Джонни видит: Саймон, скорее всего, думает о том же самом.       Он молча наблюдает, как мужчина расстёгивает его коленный фиксатор, осматривая с профессиональной тщательностью, пока Джонни продолжает лежать во влажной траве.       — Небольшой отёк, похоже, накопилась жидкость. — Саймон продолжает сжимать сустав, чуть болезненно. — Попробуй разогнуть, насколько сможешь.       Джонни подчиняется, завороженный тем, с каким профессионализмом партнёр оценивает его состояние. Тот в последнее время уделяет ещё больше времени медподготовке, раз сам не в строю. Удобно.       — Поверни, медленно, вот так.       — Блядь, осторожнее, — шипит Джонни, отказываясь признать, насколько на самом деле больно.       Саймон хмурится глубже: — Чувствуешь скованность? — Завершает осмотр, наклоняясь помочь поднять Джонни, спина футболки промокла насквозь. — Нужно отдохнуть. И лёд как можно скорее.       Как по команде, Кэролайн появляется за его спиной с пакетом льда из того самого холодильника, который Джонни пытался утащить, загнав себя в эту ситуацию.       — Давай, помогу. — Сестра приседает с другой стороны, поддевая руку, как и Саймон. У семьи выработалась система на случай, когда Джонни оказывается в нерабочем состоянии; чаще, чем хотелось бы, учитывая его хроническую неуклюжесть. Обычно Каро и Джек берут на себя подъём, но Джонни видит, что отец держится в стороне, доверяя эту роль Саймону.       — Крепкий парень, твой муженёк, Джон-бой, — замечает Джек, бросая зятю ключи с чем-то вроде ласковой ухмылки. — Вези его домой. Проследи, чтоб вёл себя прилично.       Джонни висит на плече Саймона и не может видеть его лицо, но чёрт побери — в голосе мужчины звучит что-то вроде подмигивания, когда он сухо произносит: — Так точно, сэр.       Его доставляют к машине, усаживают на пассажирское, Саймон проверяет колено в последний раз и выворачивает голову, сдавая с парковки задом. А когда он снова кладёт руку на колено уже за поворотом, Джонни не жалуется. Особенно когда рука начинает скользить вверх-вниз по голому бедру.       — Шорты нравятся? — поддразнивает Джон, получив пренебрежительное фырканье.       — Как ощущения? — спрашивает Саймон, и до Джонни не сразу доходит, что речь не о ласках.       — Нормально. Просто ноет. Наверное, перестарался.       Саймон хмыкает в согласии, губы сжаты в линию. Джонни не нужно гадать, о чём тот думает.       Два дня длилось предыдущее обострение.       Было бы очень жаль пропустить завтрашний праздник. Очень жаль.       — Извини, — бормочет, зная, как глупо это звучит.       И точно — Саймон зыркает: — Не… не нужно тебе извиняться за такую хрень, малой. Тебе больно, это не повод, блядь, просить прощения.       — Ага, просто… — Он сам, блядь, не знает.       Сползая глубже в сиденье, Джонни хмурится в окно, понимая, что не одна Джесси расстроится, если он проваляется в кровати из-за своей тупой гордости.       — Это для нас, ты знаешь, — бормочет он спутнику, Саймон поднимает бровь. — Вечеринка.       Партнёр лишь вздыхает, правая рука сжимает руль, левая — по-прежнему на ноге Джонни: — Я не идиот.       Это хотя бы один из двоих. Джонни потребовались недели, но оказалось, он не настолько тупой, чтобы пропустить все очевидные намёки. Хотя, может, окончательно убедился, только когда сёстры потащили его «за покупками» — обе суетились, подбирая приличный костюм на… что там — день рождения семилетки? А ведь хотели снять ему замок…       Меняя тему, чтобы не вариться в собственной вине, Джонни деликатно спрашивает: — А то, с шариками — ты как?       Рано или поздно им придётся затронуть его ПТСР, как бы оба ни ненавидели эту тему.       Саймон пожимает плечами, большой палец гладит коленную чашечку: — Застали врасплох, — бормочет, будто оправдываясь.       Но Джонни уверен, что мужчина всегда настороже. Поэтому он так мгновенно схватил племянниц — чистый рефлекс, укрыть их за долю секунды. Поэтому без раздумий бросился к Джонни, когда тот упал.       Поэтому это всегда такой парадокс — видеть, каково на самом деле, когда его любовник опускает щиты.       В квартире было так тихо, два дня, все выходные.       И Джонни наконец, наконец удалось задремать по-настоящему, проснувшись только от звука душа.       Так тихо — лишь слабое шипение воды по плитке.       Он находит Саймона в кабинке.       Сидит на полу, голова спрятана между колен, неподвижно.       Джонни задерживается в дверях мгновение — что-то настолько интимное болит в нём, что затмевает всю предыдущую боль.       — О, милый…       Медленно он начинает снимать одежду. Пропотевшую футболку, носки, одолженные штаны Саймона, которые подворачиваются у щиколоток.       Дверца душа гремит, но мужчина не вздрагивает. Даже когда Джонни опускается рядом, голая кожа их плеч — ледяная, в мурашках.       Джон тянется включить тёплую воду, выкручивая кран до упора.       Он ждёт.       Оттаивая под струёй, Саймон постепенно поднимает голову, моргая сквозь капли.       — Ты со мной, родной? — Джонни обхватывает его со спины, притягивая ближе, чтобы отогреть быстрее.       — Не хотел тебя будить, — хрипит тот, по-прежнему моргая.       — Тш. Всё нормально. Ты в порядке.       — Хорошо? — спрашивает Саймон, хотя Джонни не уверен, что вопрос адресован ему.       — Я хорошо, — отвечает всё равно, растирая крепкие плечи. — Больше за тебя волнуюсь, милый.       — Просто… блядь, устал, — бормочет Саймон, глаза стеклянные и далёкие.       — Знаю, мо грай. Знаю.       Он не спал, рядом с ним, все два дня. Не уходил.       — Так, блядь, устал, Джонни.       С этими словами голова Саймона падает, тяжело ложась на ключицу Джонни.       Он держит его прямо здесь.       — Тш. Тш. Я тебя держу.       Это акт капитуляции с обеих сторон, когда стены рушатся.       Саймон плачет не как обычный мужчина. И любит — тоже не как обычный.       В самых хрупких движениях его сердца живёт нерастраченное насилие, но Джонни нарастил достаточно кожи, чтобы выдержать его когти.       Он просто сидит, пока Саймон содрогается и хватает воздух рваными глотками в его грудь, судорожный, дикий и прекрасный.       — Тш. Выпусти. Я здесь.       Джонни даже не уверен, что он роняет хоть слезу, — просто пустые выражения горя, у которого нет привязки, нет имени.       — Вот так, хороший. Ты в порядке.       Он позволяет мужчине цепляться за него, грубые пальцы впиваются в ключицу, отчаянные выдохи разбросаны среди его собственных, более ровных, крепкая рука удерживает Саймона, пока тот переживает паническую атаку, которую, скорее всего, держал в себе с прошлого июня.       — Я держу тебя, мой любимый, я тебя держу.       Неудивительно, что Саймон Райли не носит нашивку с группой крови на снаряжении.       Как уязвимо это, должно быть, — для группы мужчин, обученных убивать, — заявлять так открыто прямо на груди: вот что внутри меня, делайте с этим что хотите.       Джонни просто держит его, пока душ не остывает снова.       И они не говорят об этом потом.       Просто ложатся обратно в кровать, сморщенная от воды кожа и нежнейшие поцелуи между лопаток.       На шее Джонни — цепочка, которую он носит каждый день с того ноябрьского града, доверие хранится прямо над сердцем.       Всегда.

***

      За рулём Саймон бросает на него взгляд уголком глаза, проблеск тёмного карего, говорящий Джонни, что он уже двинулся дальше. Закупорив всё до следующего переполнения.       Не нужно быть подрывником, чтобы понимать, насколько это опасно, но увы…       Они оставляют тему, пока, — Джонни подаёт голос, только чтобы сообщить: — Это не наша улица, безнадёжный ты придурок, ты только что проехал мимо.       Саймон закатывает свои прекрасные глаза, бормоча нежно: — Пошёл нахрен, МакТавиш.

***

      Элейн оккупировала столовую на весь день, требуя уединения и угрожая членовредительством любому, кто сунет нос к её «секретному проекту».       Видимо, это не распространялось на нового зятя, потому что стоит Саймону попытаться пройти через проём — получает шваброй, вздрогнув от неожиданности; вот и застали врасплох, а?       — Нет-нет! Кыш! — Женщина пытается вытолкать их обратно за дверь, сдаваясь, только когда Саймон тихо объясняет: — Джонни нужно отдохнуть.       Сдвиг интонации ощутим мгновенно, мама тут же квохчет над сыном, ведёт на кухню за лекарствами, щупает лоб на температуру во всей своей наседочьей красе.       — Нормально, мам. Просто потянул. Само пройдёт. — Он не может скрыть вину, особенно когда слышит, как Саймон и мать перешёптываются в пределах слышимости, пока он сидит на диване с пакетом льда.       — Батюшки, как думаешь, насколько плохо?       — Рано говорить. Отёк есть, возможно, воспаление.       — Дерьмо…       — Нельзя нагружать, как минимум до конца дня.       — А завтра?       — Посмотрим…       Джонни сидит, пока мать набирает ванну, стараясь не чувствовать, что он лично всех подвёл.       После всех усилий, вложенных в этот праздник, — он берёт и всё портит, потому что не в состоянии уважать собственные чёртовы ограничения.       Давно уже не приходилось напоминать себе — это не твоя вина — но Джонни всё равно не может не верить в обратное.       Тем более что он самодиагностированный идиот, как было заявлено.       Саймон помогает ему в ванну, особенно осторожно с правой ногой, устраивая в благословенно горячей воде. Усадив, плещет на него, поднимает руку намочить голову, ерошит волосы для верности.       — Эй! — Протестовать, в общем-то, незачем; Джонни уже наполовину растёкся по фарфору.       Сперва ему кажется, Саймон оставит его наедине, но через пару минут слышится характерный шелест одежды, и Джонни уже готовит возражение о том, что ванна определённо не рассчитана на двоих.       Но мужчина не пытается плюхнуться в воду.       Нет, он просто залезает и стоит там, как гребаная статуя Давида, включает душ и палит Джонни прямо в лицо.       — Ой, ты, блядь — — Вот его благородный протест, Джонни орёт как дурак, пытаясь увернуться от струи на другом конце ванны. — Чёртов мудак ебучий!       Но под хохот Саймона это трудно держать против него.       Господи, он обожает этот смех…       Джонни просто фыркает и откидывается назад, благодарный, что мужчина развернулся и заслонил основной поток своим массивным телом, чтобы намылиться, — и ещё более благодарный за вид.       Кто-то тоже дополнительно потренировался, судя по всему.       Мощные, жилистые руки, потрясающие ноги, грудь хоть на обложку тех любовных романов матери, которые Джонни делает вид, что не читает через её плечо. Образцовый экземпляр, этот капитан Райли.       Всё равно не оправдывает захват его ванны.       — Давай, солдатик, морской душ, — цокает Джон. — Две минуты, время пошло.       — Пошёл нахер, я в отпуске, — ворчит Саймон, разворачиваясь, чтобы мыло стекло со спины, Джонни награждая его тихим свистом.       — Я знал, что держу тебя не просто так, — тянет он, высовывая левую ногу из воды и шлёпая по его заднице.       Саймон шипит на него, всё ещё в пене.       Нечасто Джонни удаётся оценить все достоинства мужчины в таком бытовом ракурсе. С учётом того, что Саймон просто стоит тут, голый как младенец, — нельзя не полюбоваться шоу. И немножко подразнить, разумеется.       — Ой! МакТавиш, только попробуй — — Звук, который издаёт Саймон, любой другой назвал бы визгом, мужчина шарахается о плитку, вздрагивая всем телом.       А Джонни хохочет на его счёт, только что вклинив намыленную ступню партнёру между ног, застолбив территорию.       Щекочет пальцами ног ещё раз — просто посмотреть, как розовеют чужие уши.       — Ты меня доведёшь до падения и перелома бедра, ты в курсе? — рычит Саймон, разворачиваясь мыть голову и стряхивая всю пену в сторону Джонни, мерзавец. — Тогда оба будем хромыми уродами.       — Ага, зато с парковкой проблем не будет.       — Хех.       Оба не торопятся, Джонни нежится, Саймон продолжает стоять под душем далеко за пределами отведённых двух минут.       Но в конце концов мужчина вылезает, устраиваясь перед зеркалом с рефлекторной гримасой.       Джонни задерживается в ванне, пока партнёр раскладывает арсенал средств из дорожной сумки — различные кремы и, похоже, опасная бритва.       До него доходит, что он никогда не видел, как Саймон бреется. Наверное, часть утреннего ритуала.       Щетины на челюсти Саймона сейчас практически нет, лишь лёгкий пушок вдоль подбородка. Джонни посчастливилось видеть, как она отрастает — на одном длинном задании, — достаточно, чтобы убедиться: борода уходила в рыжевато-ржавый.       Мило…       Он бы не прочь увидеть снова, хотя знает, что Саймон предпочитает гладко выбритое лицо, в отличие от бороды самого Джонни, которую он отпустил к неудовольствию мамы.       — Помочь? — спрашивает, вытягивая шею из ванны, и мужчина пожимает плечами. Большего утверждения от него не дождёшься.       Чтобы не нагружать колено, Джон сидит на раковине в одних трусах, Саймон в компрометирующей позиции между его бёдрами — на унитазе, — но ни один из них не задерживается на чувственности момента.       Вместо этого Джонни не торопится, ведёт уверенно и аккуратно, особенно по минному полю рубцовой ткани на чужом лице.       — Осторожнее возле — — Саймон задирает подбородок, рот закрывается, пока Джон ведёт лезвие невесомо по краю кислотного ожога.       Там и так почти ничего не растёт, но он завершает каждый проход с точностью, отточенной со времён, когда последний раз обезвреживал СВУ в полевых условиях.       Джонни знает, какие провода не трогать, и не задерживает лезвие слишком долго у горла любимого.       Я мог бы убить его, и он бы позволил — мимолётный маниакальный импульс подсказывает, что это правда.       Как иначе Саймон позволяет обнажить себя так безоглядно, шея открыта, глаза закрыты, — если не передавая Джонни полномочия над его жизнью?       Он несёт тяжесть этой ответственности так же, как носит жетоны мужчины, зная, что его собственное существование привязано к крови, что течёт мерными толчками под горлом, которое он держит с такой бережностью, — как бы это ни смахивало на пакт о самоубийстве.       С каких пор их план на крайний случай стал: если ты умрёшь — я тоже? Джонни не уверен.       Он причёсывает Саймону мокрые волосы после бритья — не необходимость, но назовите его эгоистом за желание подержать мужчину между ног ещё немного.       Тёмно-русые пряди гладкие и тонкие, серебристые нити ловят его внимание, пока он зачёсывает всё назад со лба. Волосы наконец отросли после того, как пришлось стричь под ноль из-за осколка в скальпе. Оба, Джон уверен, предпочитают так — достаточно длинные, чтобы намекать на лёгкий завиток на концах.       Мило, думает он снова.       — Моя мама стригла, — бормочет Саймон рассеянно через пару минут, почти пугая неожиданностью. — Зарабатывала на жизнь.       Странно, как податлив мужчина становится от ванны и лёгкого поглаживания, его акцент тоже расплывается, расслабляясь в гнусавое лондонское растягивание.       Надо баловать его почаще, решает Джонни, если от этого он открывается. О своей семье он всё ещё почти никогда не говорит.       — Правда? — поощряет Джонни, перемещая гребень, разбирая светлые пряди.       — Ага. Какой-то паршивый салон в Лонгсайте, центр города. Приходила домой, воняя лаком и духами каждый день. Папа говорил, голова болела. — Саймон прислоняется к широкой поверхности бедра Джонни, кивая. — А мне вроде нравился запах. Напоминал набор фломастеров, которые мне как-то подарили, пахли фруктами и всякой фигнёй, знаешь?       — Нюхать маркеры в юности, ах, те были деньки.       Саймон фыркает, перекатывая лоб по бедру Джонни, чтобы тот мог расчесать затылок.       — И она тебя стригла?       — Ага, бесплатно. — Оба ухмыляются. — Правда, Томми вечно пытался уговорить её на самые безумные стрижки. Проблема была — он всегда испытывал их сначала на мне.       — Уф, мои соболезнования.       — Я говорю экспериментальное дерьмо. Типа молний по бокам, косички сверху, за такое сажать надо.       — Девяностые, мужик…       — Самое жуткое, что помню, — когда он попытался осветлить кончики. В итоге вся моя башка стала как блядская ватная палочка, я был в ужасе.       Джонни даже не пытается сдержать хохот от мысленной картинки, Саймон ворчит снизу. — Блядь, я б заплатил, чтоб это увидеть.       — Могу заверить, все записи давно сожжены.       — Жаль.       — А наш Томми попытался исправить свои грехи, помогая закрасить обратно блядскими маркерами, если ты можешь поверить, — добавляет Саймон, коротко хохотнув в кожу бедра Джонни.       — Надеюсь, фруктовыми.       — Хех, может быть. — Саймон смеётся снова, такой прекрасный звук. — Представляешь, как это вышло?       — Искусство и ремёсла никогда не были твоей сильной стороной, сэр.       — Точняк, маме пришлось обрить всё наголо после того, как школа позвонила, обвинив меня в нацизме или что-то такое, истерички ебучие.       — Как будто ты недостаточно блондин, — цокает Джонни.       — Зато Томми я спас, — рассуждает Саймон, с ноткой нежности, которую не вполне может скрыть. — Правда, ему досталось, когда он сделал первую тату у какого-то типа в фургоне. Хотел надпись типа «can't be judged» — «неподсудный». Угадай, что получилось?       — Ой, не говори.       — Ну, чувак, видимо, получил лицензию тату-мастера в том же месте, что и аттестат, потому что наш Томми вышел, объявив, что он «can't be fudged» — «неподмятый».       Джонни фыркает ему в плечо, разгоняясь вместе с глубоким утробным хохотом Саймона.       — Господи, — говорит сквозь смех. — Думаю, маркерами тут уже не исправишь.       — Пожалуй, нет, — соглашается Саймон, устраиваясь у его бедра, такой тёплый. — Но носил с гордостью, дай ему Бог.       Смех гаснет в пару́ на зеркале, Джонни теперь меняет гребень на голые пальцы, удерживая его рядом.       Тишина на мгновение, а потом…       — Ему бы ты понравился, — бормочет Саймон, почти неслышно.       — Мнг.       — Упрямые засранцы с паршивыми стрижками, — добавляет, фыркнув с нежностью. — Ага, вы бы поладили.       Джонни не давит. Он знает, что эти провода — самые нестабильные, самые важные.       Семьи такие часто.       Убрав руку от волос, Джонни начинает обводить контуры татуировки Саймона — та разложена у него на коленях.       Чёрная и страшная, полная ненависти. Парадокс, что Джонни находит в ней красоту, но так и есть.       Под всеми черепами, оружием и одним маленьким шотландским терьером пульс бьётся по-прежнему.       — Хочешь увидеть кое-что реально тупое? — предлагает Джонни, дождавшись скептического прищура.       Он сдвигает браслет Агаты на левом запястье, обнажая скрытый клочок кожи.       — Скажи, что ты не… — стонет Саймон, а Джонни уже лыбится, демонстрируя последнее дополнение, набитое спонтанно в прошлые выходные после того шоппинга.       Маленький призрак, навеки нарисованный прямо на сгибе запястья, бродит по его пульсу.       — Голубизна в чистом виде, МакТавиш, — обвиняет Саймон, уголок рта всё же дёргается.       — Ой, это ж про твоего мужа речь, — притворно оскорбляется Джонни, стискивая бёдра, чтобы мягко задушить мужчину, ухмыляясь, как тот просто оседает глубже ему на колени.       — Тебе вечно надо оставить последнее слово, да?       — Наверное, это Скорпион во мне. — Оба закатывают глаза.       — Ну, это не хуже моей, — бормочет Саймон, поворачивая плечо, раскладывая расписанную руку по бедру Джонни, провоцируя снова обводить пальцами, ну и размазня.       Уступая, как всегда, Джон не может не задуматься, как бы выглядело заполнить всё цветом, рисуя воображаемые мазки кончиками пальцев, маркеры вливают жизнь и тепло в бруталистскую графику.       Как долго жизнь Саймона была чёрно-белой? Задолго до дальтонизма, полагает он.       Его любовник нежится внизу на крышке унитаза, глаза снова закрыты, пока Джонни продолжает ленивые касания, наклоняясь ближе.       А Джонни смотрит вниз, как Саймон осторожно проводит краем рта медленной лаской по его больному колену — не совсем поцелуй, но тот же защитный жест, что и с девочками.       Мило — уже не то слово, но Джонни не думает, что оно существует.       Сильный, красивый мужчина, прямо между его ног, дыхание и губы и кожа скользят по его конечности, одновременно собственнически и сдаваясь.       Если когда-нибудь и был повод для стихов…

***

      Они ложатся рано — оправданно, учитывая состояние Джонни и хронический дедовский отбой Саймона.       После ужина он лежит на диване с приподнятой ногой, обе племянницы распластались на ковре с Саймоном, по телику фильм.       Тот самый, с «медведем в шляпе», хитро предложил Джонни, ухмыляясь на рвение партнёра.       — А, да, обожаю этого маленького засранца.       Девочкам тоже нравится, хохочут без умолку над выходками Паддингтона, Агги прижимается к боку Саймона, а Джесси пытается повторять сцены.       Честно — неожиданно трогательно.       Когда приходит время ложиться, Джонни не возражает, когда Саймон в буквальном смысле сгребает его с дивана на руки с невозмутимым: — Поехали, принцесса, — обе девочки визжат и настаивают, что тоже хотят.       — Меня! Меня!       — Все по очереди, мелкота.       Джонни борется с ухмылкой — проигрывая битву с гордостью, — пока мужчина тащит его наверх в спальню, снизу доносится остаточный смех, когда Саймон выполняет обещание.       Господи, он так его любит, что это уже угроза здоровью…       Учитывая, что легли рано, Джонни не удивлён, когда партнёр просыпается с первыми лучами в день вечеринки.       Это не значит, что ему нравится.       Звук, который он издаёт, почуяв, что мужчина вылезает из кровати, мог бы принадлежать какому-то потустороннему существу. Саймон зыркает на него, пытаясь вырваться из цепких рук Джонни и ноги, обвивающейся вокруг, как удав.       — Гооосподи, блядь! Почему у тебя такие ледяные ноги?! — шипит Саймон.       — Плохое кровообращение, — бормочет Джонни, продолжая тянуться к источнику тепла.       Партнёр просто отмахивается. Грубиян.       — Побудь ещё? — умоляет он, перевернувшись на живот и хлопая сонными глазами в том, что, надеется, сходит за щенячий взгляд. — Ну пожааалуйста?       Судя по выражению Саймона, его скорее отвезут в приют. — Не могу. Дела.       Эти «дела» состоят из, должно быть, четырёх дюжин пресса и отжиманий, выполненных в безупречной форме на полу спальни Джонни, — огромная кровать, подарок родителей, занимает бо́льшую часть пространства, но Саймон справляется.       Отрубившись где-то на втором подходе, Джонни снова просыпается от шуршания ткани, мутно моргая на Саймона, натягивающего худи, матрас скрипит под его весом, когда садится на край надеть носки.       — Как нога? — спрашивает тот, видя, что Джонни проснулся.       Джонни осторожно вытягивает конечность, раскидываясь по пустой кровати морской звездой. — Вообще… неплохо. — По первой оценке, боль значительно уменьшилась, лишь слабое подёргивание.       Саймон всё равно тратит минуту на осмотр, набрасывает одеяло обратно, умудряясь подоткнуть ему ноги. — Хорошо. Сегодня ты нам нужен в лучшей форме.       Перекатившись на бок, глубже в одеяло, Джонни надувает губы: — Ну точно не обнимешь?       — Сказал же — дела. С твоим отцом.       Это отправляет Джонни в секундный штопор, несколько ужасных сценариев. — Господи, ты ведь не вступаешь в его группу?       Саймон фыркает, ерошит ему волосы: — Ты параноик.       — Просто не знаю, как отношусь к роли фанатки…       Ещё один фырк: — Отдохни, ленивый хрен. Твоя мать велела дать тебе поспать.       — Подчиняешься приказам миссис М? — Джон притворяется потрясённым. — Капитан, вас, кажется, понизили в звании.       Мужчина качает головой, наклоняется взъерошить ему волосы ещё раз: — Держись, солдат. — Быстрый поцелуй в лоб, едва секунда. — Увидимся позже.       С этим Саймон поднимается, оставляя Джонни в спальне, в равных долях сбитого с толку и возбуждённого.       Ну, неплохой заряд бодрости.       Так или иначе — он снова засыпает, ленивый, как и было заявлено.

***

      Бонус того, что разрешили поспать, заключается в том, что Джонни пропускает бо́льшую часть суеты внизу, пока мама и сёстры готовятся к вечеринке.       Он просыпается ближе к полудню, чем хотелось бы, под звуки полноценной кошачьей драки. Ах, сёстры…       — Куда ты его дела, Рут?!       — Откуда мне знать?!       — Я только что тебе отдала, три минуты назад!       — Нет, не отдавала!       — Типичная хрень — вот почему тебя ни на одной работе не держат!       — Пошла нахер!       — Девочки!       Рявкнув на обеих сестёр, Джонни морщится, услышав, как мама маршем поднимается по лестнице, смиряясь с тем, что будет следующей жертвой.       — Подъём! — рявкает она, распахивая дверь ударом. — Ты чё думаешь, мальчик, тут санаторий? Я сказала поспать, а не пересчитать всех баранов в Йоркшире!       — Господи бо-оже, я уже встал.       — Без пререканий, Джон Лэйт МакТавиш! — предупреждает, вполне реальная угроза. — Через час быть одетым и готовым, шевелись!       — Есть, мам, — ворчит он, с сожалением покидая свою сладкую, сладкую кровать.       Элейн замечает вчерашнюю травму, только когда видит, как он тянется к трости, брови заточены, словно заранее готовы осудить ответ: — Как мы себя чувствуем?       — Лучше, — признаёт, желая, чтобы то же можно было сказать о его гордости.       — Отлично. Живо-живо!       Пропустив утренний хаос, Джонни получает свою порцию, когда сёстры ссорятся, помогая ему собраться.       Они ездили по магазинам на прошлой неделе — вылазка, после которой Джон всерьёз подумывал запрыгнуть в автобус до Хайленда, лишь бы сбежать от позора двух сестёр, ведущих себя как полные психички на людях.       Это была настоящая перетягивание каната — в буквальном смысле, когда обе решили таскать Джонни туда-сюда, как манекен, — в попытках найти ему что-нибудь приличное.       И всё же после бесчисленных проб и ошибок, тканей, фасонов, рубашек, брюк, обуви — удалось найти что-то достойное. Его собственный выбор, кто бы мог подумать.       — Ты уверен, что хочешь… зелёное? — с подозрением спросила Каро.       — Это не совсем зелёное, — возразил Джон. — Скорее… нейтральный серо-зелёный?       — Ага, он прав, — поддержала Рут. — Пыльный зелёный — тренд этого сезона. Очень летний кэжуал. Если сочетаем с этим и оставим воротник расстёгнутым, получится весьма стильно.       В первый раз его обвиняют в стильности, но Джонни нравится костюм — аккуратный, приталенный пиджак поверх белой сорочки, брюки в тон, на удивление лестный оттенок.       Плюс это, как выяснилось, чей-то любимый цвет. Приглушённый тон — просто поправка на дальтонизм, он полагает.       Соответственно, сёстры не прекращают обращаться с ним как с личной куклой Барби, потому что загоняют его в спальню, стаскивают одежду, не дав толком возмутиться, и впихивают в полуформальный наряд.       — Мама обидится, что не надел килт, — цокает Каро, оценивая его с расстояния.       Джонни пожимает плечами, и Рут рявкает, что нечего двигать плечами, пока она ровняет лацкан: — Там будет куча детей, не хотелось бы, чтоб кто-то полез мне под юбку.       На самом деле главная причина, по которой Джон отказался от семейного тартана, — инвалидность будет на виду. Он нормально относится к шрамам на ноге в кругу семьи, но по-прежнему стесняется публичных взглядов; его сёстры… не особо.       Это не его вина, он знает. Всё равно не может не стесняться.       — Твой мужик тоже бы не выдержал, — добавляет младшая сестра. — С тем, как он на тебя пялился, можно подумать, ног в жизни не видел, кроме как в ведёрке из двенадцати кусков.       Джонни действительно хмыкает, закатывая глаза.       — Ага, братец, — подтверждает Кэролайн. — Обмотала этого англичанина вокруг пальца.       Ну, и вокруг его—       Сёстры утаскивают его в ванную, прежде чем он успевает додумать.       Усадив у раковины, Каро и Рут продолжают крестовый поход — на этот раз волосы. Проходит примерно как ожидалось.       — Ты не подумал подстричься? — раздувает ноздри Рут.       — А что не так с длиной? По-моему, нормально, — настаивает Каро.       — Ну конечно, ты бы так и сказала.       — И что это значит?       — Оставь своё отсутствие стиля за пределами этого разговора, будь добра.       — Про-стите?!       — Нет, нам реально надо подровнять сзади, он выглядит как священник.       — И что это значит?!       Рут, берёт дело в свои руки — хватает машинку Джонни, короткая потасовка, когда Каро безуспешно пытается её отобрать, а Джонни тупо моргает в зеркало под воображаемый закадровый смех.       Вздрагивает он от внезапного жужжания на затылке и сдавленного хихиканья Рут.       — Ой, блин…       — Ты чё натворила?! — охает Каро, разворачивая Джонни за плечо, чтобы осмотреть.       Мельком глянув в зеркало, Джон видит порядочную проплешину на затылке, Кэролайн шипит на младшую сестру за это тягчайшее преступление.       — Без паники, я исправлю! — заверяет Рут, уже запуская машинку, правда с менее уверенным выражением.       К его чести, Джонни сохраняет относительное спокойствие. Не может быть хуже косичек и молний. Хотя осветлённые кончики, пожалуй, стали бы окончательным каминг-аутом.       Рут тратит нелепо много времени на затылок, достаточно, чтобы он заподозрил, что к финишу волос вообще не останется. Но когда обе сестры лихорадочно стряхивают обрезки с пиджака, Джонни поворачивается оценить работу.       — Ну, неплохо, признаю, — говорит он, отдавая Рут должное за то, что не оставила его с тонзурой, как он боялся. Могла быть шутка века.       Стрижка ровная — фейд, сбритый от затылка к ушам, верхняя часть нетронута. Чисто, современно, достаточно небрежно, чтобы не выглядеть каким-нибудь расфуфыренным пижоном.       Рут, однако, продолжает мучить, пытаясь уложить длинные пряди килограммом средств, Каро тоже лезет.       — Нет, пробор налево.       — Правый пробор — это только если хочешь выглядеть женственно.       — Мы вообще родственники?       — Я серьёзно. Левый пробор делает мужественнее, есть исследования.       — Ёбаный ты ж…       — К слову — тебе бы самой не мешало разобраться со своими.       — Отвали!       — Всё равно лучше Джонниных…       — Господи — выглядит, как будто только что потрахался.       Если бы…       Наконец Джон стонет, упираясь ладонью в лоб, запуская пальцы в волосы от чистого отчаяния.       — Стой, оставь так — это идеально! — объявляет Рут, хлопая в ладоши перед ртом, будто стала свидетельницей церковного чуда.       — Мы закончили? — фыркает Джонни, и сёстры наконец разбегаются наводить свой собственный марафет, перебранка на фоне.       Он оказывается блаженно один в своей комнате, сидя на краю кровати, оценивая погоду.       Достаточно солнечно для августа, хотя чуть серовато.       Коллекция предметов на подоконнике ловит свет, когда он появляется и исчезает, облака переползают, нерешительные, как его собственная решимость.       В тишине комнаты Джон выдыхает, принимая факт, что, несмотря ни на что, он нервничает.       Папа и Саймон пропадали всё утро. Наверняка семья так и задумала, но ему было бы спокойнее с партнёром рядом.       Он крутит кольцо на пальце, браслет от Агаты, ухмыляется на дурацкую татуировку под ним. Лицо мастерши, когда он показал ей эскиз, стоило пятидесяти фунтов.       Кивнув самому себе, Джонни наклоняется за секретным предметом, который хранил в ящике стола несколько месяцев, и прячет в нагрудный карман.       Ты набитый дурак, МакТавиш, ругает себя, если думаешь, что тут есть из-за чего нервничать.       Вызвав в воображении идеальную улыбку Саймона, Джонни мгновенно чувствует себя легче.       Стук в дверь нарушает этот краткий покой — мама заглядывает с цоканьем.       — Каро и Грегги уехали за дедулей. Мы поедем с Рут и Джесси.       Джонни не ускользнуло, что «Корса» осталась дома. Интересно, чем занимались отец и Саймон.       В дверях мама делает выражение, которое ему трудно определить. Почти грустное. Он смотрит, как она тихо входит в комнату, протягивая руку помочь встать, осторожно с ногой.       — Ты красавица, — говорит Джонни, улыбаясь и кружа её разочек. — Цветы красивые. — На Элейн аккуратное платье до колена, по фигуре, с цветочным принтом, который, к радости Джонни, сочетается с его нарядом; наверняка заслуга сестёр.       Она продолжает сжимать его руку, даже когда он опускает её, поднимая лишь затем, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу, которую он нарочно оставил расстёгнутой, и мягко похлопать по щеке: — Может, всё-таки побреешься, солнышко?       Джонни посмеивается. Типичная. — Нет, мам.       Щетина была предметом раздора всё лето, но Джонни намерен оставить бороду; считает, что выглядит зрело.       Открыв и закрыв рот — он думает, мать хочет поворчать ещё, но её голубые глаза внезапно наполняются слезами, и она смотрит на него снизу вверх взглядом, который теперь он определяет не как грусть — скорее гордость.       — Посмотри на себя, — шмыгает Элейн, снова поправляя воротник, глаза наполняются. — Ты такой красивый, мой Джонни.       Неожиданный ком в горле, сражение, которому он клялся никогда не давать имени.       — Наверное, это просто костюм.       Грозя пальцем, мама настаивает: — Нет-нет, я вырастила красивого мальчика.       — Спасибо за вклад тогда, — фыркает он, признавая её правоту.       — Саймону очень повезло, — утверждает женщина, хотя голос снова дрожит: — Нам всем… нам всем так повезло, что ты вообще здесь.       — Мам…       Тяжесть. То, о чём они никогда не говорят.       Незаданные вопросы, бессонные ночи, шрамы, его служебный портрет в коридоре, пробел в фотоальбомах — до и после.       — Ты не знаешь, что это сделало с моим бедным сердцем… все эти годы…       Сердце Джонни дрожит в ответ, но он всё равно не может облечь это в слова. Та же стеснительность, что и с обнажением всех своих изъянов. Как сказать матери в глаза: я не убегал от вас тогда — я пытался найти своих, — когда до сих пор не приблизился к пониманию, кем хочет быть?       Джонни Лэйт МакТавиш-через-дефис-Райли — вполне сносный черновик.       — Ладно, хватит об этом, — заключает мама, смахивая слёзы и снова расплываясь в улыбке. — Так ты уверен, что не хочешь надеть килт? Я же его отгладила. А если хочешь побриться, сейчас самое время—       Сын обрывает её, сгребая в быстрые объятия, пряча её голову себе под подбородок. Такая суетливая, эта маленькая леди. Но сильная и красивая тоже.       Джонни горд, что пошёл в неё, во всех отношениях.       Ага, это он счастливчик, он знает теперь. Всегда им был.       — Хватит реветь, маменька, — бормочет ей в волосы, акцент густой и тёплый. — Надену килт на следующий день рождения Джесси.       В этом — негласное признание, лёгкое подмигивание, когда она отстраняется и даёт ему последний нежный хлопок.       — Люблю тебя, мой Джонни Лэйт.       — Люблю тебя, мам.       — Вы там скоро?! — орёт Рут снизу. — Поехали уже!       И Джонни с матерью в унисон: — Заткнись! — хихикая, пока он подставляет ей локоть и ведёт из спальни.       — Пойдём?

***

      На этот раз Джонни не против заднего сиденья — толкается коленями с Джесси, хихочут над дурацкими шутками.       — Ты рада вечеринке? — спрашивает, обнимая девочку, та отвечает заговорщицкой ухмылкой.       — Это же не только моя вечеринка, — шепчет, и Джонни ухмыляется шире. — Я сказала, что поделюсь тортом с тобой и дядей Гоустом.       — Очень щедро с твоей стороны, птичка, — шепчет он в ответ, поправляя кружевной воротничок её очаровательного платьица, уже мятого и в паре подозрительных пятен.       Сердце проверяется на прочность, когда крестница спрашивает: — Как думаешь, мой папа придёт?       Джонни борется с хмурым взглядом, притягивая её ближе, чувствуя, как Рут виновато оборачивается. — Не уверен, Джесс. Зато все твои друзья будут. Плюс дядя Гоуст.       Девчонка обдумывает, чуть сникает, а потом выдаёт: — Круто!       Они подъезжают к гольф-полю — парковка забита, и Джонни вдруг настораживает количество народу, которое мама, оказывается, позвала за его спиной. Саймона и Джека по-прежнему не видно.       Каро и Грег уже здесь, дедушка Фрэнк с ними и детьми, старый чудак хохочет с Агатой у входа.       — Привет, дедуль? — здоровается Джонни, получая неожиданно крепкий хлопок по спине и невразумительное: — Мадинь ва (доброе утро), как дела, малец? Не вспомню имя-то…       Очевидно, дедушкины попытки совмещать гэльский с шотландским только подтверждают его старческое помрачение, и Джонни приходится напомнить: — Это Джон, дедуль.       — А, фалча! (добро пожаловать!) Точняк, сынок моего Джеки!       Фыркнув, Джонни идёт за семьёй по дорожке к палатке, нервозность возвращается помимо воли.       Толпа детей скачет снаружи — школьные друзья Джесси и знакомые мордашки «Ультра Выдр». Джонни машет Скути — малец уже осваивает надувной замок, перекатываясь по всей поверхности.       У входа Элейн снова берёт его под руку, крепче, ведя вперёд, мама и трость — надёжная опора.       — Надеюсь, тебе понравится, — говорит, типичная слезливость в голосе.       И, честно, — Джонни почти лишается дара речи.       Внутри палатки сёстры задрапировали полотнища бледной ткани по потолку, волны света среди подвешенных растений, мягкие зелёные ленты свисают вниз. Всё пространство светится — тёплое, воздушное.       А внизу — бар в глубине, стереоколонки, аккуратно расставленные столы с атласными скатертями. И на каждом — мамина корзинка с цветами.       Ромашки, его любимые.       — Мам… — Джонни говорит, но ком в горле не даёт. — Это…       Слишком…       — Еду обеспечит племянник Миджи, — продолжает мать. — А папа договорился с Эдом и ребятами насчёт музыки. Клубный домик разрешили использовать для туалетов, так что всё улажено—       Джонни продолжает моргать на пространство, теперь замечая гостей, — немало машущих рук и улыбок в его сторону.       Похоже, полгорода здесь: друзья родителей, старые школьные знакомые. Он видит Дилана и Шелли у бара, Миджи утешает внука Арчи, который уже пролил на себя пунш. Все завсегдатаи из литературного кружка — миссис Харрисон с шумным семейством, Дэн с кем-то новеньким на свидании, юная Мэйзи хмурится с блокнотом в углу. И конечно Элис — бросается к нему, выглядя прелестно в свободном жёлтом платье.       Джонни принимает её объятия с ухмылкой, зная, что она тайно помогала маме с подготовкой, отвлекая его все эти недели.       — Ой, Джонни, — улыбается Элис, обнимая Джереми, тот крепко держит поводок Боббинса, чтоб пёс не убежал поливать надувной замок. — Не могли же мы тебя отпустить так просто.       — Понятия не имею, о чём ты, — продолжает Джонни валять дурака, всё ещё ошарашенный, что они всё это спланировали за его спиной, и немало довольный.       — Просто наслаждайся, дорогой. Ты заслужил.       Он здоровается с остальными, оглушённый радостным шоком; надо бы наведаться в бар поскорее.       Уловив его нервозность, Кэролайн подкрадывается сзади, упирая подбородок ему в плечо: — Насколько бы ты меня возненавидел, если б я позвала Роя?       — Ой, не говори, что ты…       Каро подмигивает и поправляет рукав его пыльно-зелёного пиджака: — Не, он давно забил на твою жалкую задницу, не волнуйся.       Обе сестры выглядят мило в элегантных пудрово-розовых платьях, Рут умерила страсть к блёсткам до простого ободка с бусинами, который умудряется польстить даже её слишком короткой чёлке.       Джонни поднимает бровь на Каро: — Ну… что думаешь?       Он окидывает палатку взглядом, отмечая характерное отсутствие шариков. Всё ещё интересно, какая была «концепция».       — Многовато, нет? — фыркает Джон с деланным сарказмом. — Хотя, наверное, семь лет исполняется раз в жизни.       На фоне слышен визг Джесси — надувной замок окупается.       — Всё это было не только для тебя, — говорит Рут, и сперва Джонни думает, речь о дочери, но она добавляет: — Мы просто решили, что правильно будет — принять Саймона в семью по-настоящему.       Сердце перехватывает, Джонни тянет за воротник, расстёгивая верхнюю пуговицу, чтоб вспомнить, как дышать.       — Бог знает, зачем он вообще тебя терпит, — продолжает Рут. — Он явно не твоей лиги, ты в курсе.       Восстановив дыхание ровно настолько, чтобы фыркнуть, Джонни щёлкает её по лбу — сестра взвизгивает, лихорадочно поправляя чёлку.       — Кстати, — Каро достаёт телефон. — Конечно, эти двое опаздывают…       Прежде чем Джонни успевает спросить, где его партнёр, — ответ приходит сам.       Приглушённый рёв мотора издалека, давно не заводившегося, затем нахальная газовка.       Словно из кинокадра — он смотрит, как старый Norton Commando въезжает на парковку, свежеотполированный, два пассажира неловко слезают, высокий придерживает низкого, хлопок по плечу, будто делятся шуткой.       У Джонни уже был паралич, и он полагает, что сейчас ощущения похожие.       Потому что всё, что он может, — это стоять, прикованный к собственному сердцебиению, глядя через расстояние, как Саймон шагает рядом с отцом, выглядя вот так.       Первое, что бросается, — костюм. Самый натуральный смокинг, безупречно сидящий на его фигуре, чёрная ткань обтягивает длинные ноги с каждым шагом.       Второе — выражение лица. Саймон улыбается чему-то, что только что сказал Джек, слишком далеко, чтобы расслышать, но через секунду поднимает голову — и его взгляд находит Джонни.       Лишь лёгкая заминка, сбой в шаге, когда спотыкается о свои блестящие туфли.       Словно из ниоткуда Элейн появляется у Джонни под рукой, подталкивая вперёд.       Не то чтобы это проход по церковному нефу — по-прежнему ни хора, ни колоколов, — но они встречаются на полпути.       И мама отпускает его руку, папа хлопает Саймона по спине, оставляя двоих стоять друг напротив друга, с банальным и проверенным:       — Привет.       — И тебе привет.       — Какая встреча.       Саймон пожимает плечами, пиная траву каблуком: — Проезжал мимо.       — Ты отлично выглядишь, — говорит Джонни беспомощно.       — Э-э, ага… ты тоже.       — Очень красивый.       — Мне нравится, что ты… — Саймон неопределённо машет рукой. — Сделал с волосами.       В нервном тике Джонни тянет пальцы наверх, взъерошивая, — без сомнения уничтожая всю работу сестёр и обнуляя комплимент. — Тебе тоже идёт.       Волосы Саймона аккуратно зачёсаны назад — наверное, единственный раз, когда Джонни видел их уложенными нарочно. В сочетании с абсурдно-формальным нарядом он по-прежнему не уверен, что ему это не мерещится.       — Я думал, кто-то из нас должен быть в платье, — шутит Саймон, ломая лёд, когда оба фыркают.       — Надеялся, что я?       — Знаю, что вы, шотландцы, любите юбки.       — Не налюбовался на мои ноги?       — Мнг. По-моему, на тебе лишнего.       Хмыкнув, Джонни качает головой: — Не, чувак, это ты в блядском смокинге.       — Я никогда не был на дне рождения, — невозмутимо заявляет Саймон. И разом —       Оба смеются, Саймон шагает ближе, рука на его талии, Джонни наклоняется.       Ну вот…       Резко осознав, что вся семья стоит вокруг по стойке «смирно», Джонни кашляет в кулак, щёки горят.       — Ну давай, — подбадривает отец, махнув рукой, воодушевлённый дедуля добавляет: — Поцелуй уже!       Без дальнейших колебаний Джонни преодолевает расстояние, притягивая Саймона в нежный поцелуй, обхватив его челюсть обеими руками, чтобы удержать именно там, где хочет.       — Молодец!       На фоне — мама снова плачет, гости аплодируют, но единственный звук, на котором Джонни может сфокусироваться, — выдох, вливающийся в его лёгкие, губы Саймона остаются приоткрытыми, даже когда они отстраняются, словно вечно жаждут продолжения.       Он моргает на него, на своего партнёра, своего мужа — титул, который теперь ощущается официальным, будто ждал именно этого момента, чтобы быть дарованным.       — Кто бы мог подумать, — шепчет Джонни, тянясь поцеловать ещё раз, просто потому что, — ты всё-таки сделаешь из меня порядочного человека.       Блеснув зубами в редчайшей из улыбок, Саймон уступает: — Значит, последнее слово всё-таки за тобой, малой.       — Везунчик я.       И Джонни не может удержаться — шлёпает по великолепному заду, пока оба идут к палатке под аплодисменты, Саймон бурчит: — Ещё не поздно всё отменить, знаешь.       — Не, теперь ты со мной застрял, боюсь.       — Господь нам в помощь…

***

      Внутри — неизбежный парад знакомств: Джонни представляет Саймона всем гостям, оба стоически улыбаются и терпят, чтобы побыстрее добраться до бара.       По правде, Джону совсем не в тягость раз за разом повторять: — Ага, это мой муж, Саймон.       Не надоедает.       Они смешиваются с толпой, как полагается, ближайшие МакТавиши вьются рядом, мама с носовым платком наготове.       — Поверить не могу. Посмотрите на них, такие красавцы, мои два чудесных мальчика! — Вспоминает о существовании первого зятя: — И ты, конечно, Грегги.       Грег лишь поднимает бокал, смирившись с ролью серого статиста на семейных фото, хотя Каро подходит поцеловать его из жалости.       — Зачем вы ему смокинг-то купили! — шипит Рут на отца. — Мы говорили полуформально!       — Подумал, выглядит шикарно, — оправдывается Джек, потирая Саймону загривок по-отечески, хотя приходится тянуться на цыпочках. — Идёт ему, не?       Джонни не может не согласиться. Он до сих пор регулярно щиплет себя, чтобы убедиться в реальности; может, стоит ещё раз пощупать ту задницу, для верности…       — Видал бы ты, как мы его подгоняли, у парня конечности растут по сантиметру с каждым замером. Всё утро убили.       — По-моему, ты выглядишь чудесно, дорогой, — говорит мама Саймону, бросив сомнительный взгляд на мужа.       Одна из главных тем помимо торжественного входа — наряд самого Джека МакТавиша.       — Чего? Не нравится? — Папа неуклюже кружится, все его дети стонут.       На старом чудаке клетчатый костюм, зелёно-индиговый тартан с откровенно криминальной красной бабочкой и котелком в придачу.       — Саймон помог выбрать, — защищается он, пытаясь покрутиться ещё, но сдаётся, когда гибкости не хватает.       — Ты в курсе, что мужик дальтоник? — напоминает Джонни.       — Ой, блин.       Тем не менее, уморительная мысленная картинка — Саймон и его отец выбирают парадное — слишком мила, чтобы держать на кого-то зло.       Но, как выясняется, наряд Джека даже не самый вопиющий за вечер — у него появляется достойный конкурент.       Столь же эффектно, как мотоцикл, Джонни даже не удивлён, когда на горизонте появляется небольшой конвой бронетехники. Он оборачивается к Саймону с приподнятой бровью, тот пожимает плечами.       — Не на меня смотри, я их не звал.       Мама просто складывает руки, выглядя весьма довольной собой: — Ох, как хорошо, что удалось состыковать графики.       Сомнений в том, кто тут старше по званию, больше не осталось.       Джонни телепатически содрогается, представляя, какими были переговоры между его матерью и Джоном Прайсом.       Но, чёрт — мужик умеет произвести впечатление.       Рявкнув на одного из новобранцев, майор Прайс шагает по лужайке внушительной фигурой, при этом одетый в нечто, что можно описать только как «кризис среднего возраста в одежде»: немыслимо аляповатая гавайская рубашка с парой винтажных авиаторов, будто он только что выбросил последний свой стыд в мусорку Армии Спасения.       Даже не поздоровавшись, он вручает увесистую бутылку вина, практически впечатав её Джонни в грудь: — Barca Velha, семьдесят восьмого года, португальское. Распорядись с умом.       — Ага, спасибо, сэр, — принимает Джонни, лишь слегка оскорблённый тем, что бутылка, похоже, на четверть пуста.       Прайс ухмыляется из-под усов, хлопая обоих по плечам: — Поздравляю, парни. Самое страшное позади, теперь вам осталось только провести вместе остаток ваших жалких жизней.       Не успев переварить его мудрость наизнанку, Джонни наблюдает, как Прайс плечом обходит их и идёт приветствовать маму поцелуем: — Миссис МакТавиш, всегда в удовольствие!       Ну, вот и два набора пунцовых щёк — и только одна пара от дегустации вина по дороге.       Верный Кайл Гэррик — по пятам, раздаёт игривые тычки и искреннюю улыбку: — У-у-у, смотрите на нашего Джонни Мака при параде! Стильный, братан.       — Не такой стильный, как некоторые, а? — Джонни кивает на экстравагантного и морского Прайса, собирающего вокруг себя кружок дам, которые, похоже, закрывают глаза на его огородный ансамбль.       — Вот такой он человек, — соглашается Газ, сам вполне элегантный в брюках и рубашке. — Этому мужику нужно кого-нибудь найти.       — Не давай моей семье идей. — Джонни содрогается.       Кивнув Саймону, Гэррик ограничивается профессиональным обменом из вежливости.       — Нормально?       — Нормально.       Это по-британски-солдатски значит: «Разрешите никогда больше об этом не говорить, сэр?» — «Разрешаю.»       Следующий в списке неловких гостей — сержант Сандерсон, который подходит с подарочным пакетиком, протягивая его, как живую гранату.       — Я слышал, вы любите сладкое, сэр, — его поспешное объяснение, и он тут же отступает в стойку «вольно» по инерции.       Саймон заглядывает внутрь, Джонни тоже — десятки трюфелей и ирисок, и понятно, что угощение оценит только один из новобрачных, и не он.       Джонни бросает Гэри благодарную улыбку, парень всё ещё выглядит как приговорённый.       — Сойдёт, — принимает Саймон, махнув рукой, чтобы Сандерсон мог войти, — словно допуск зависел от качества подарка.       Бедный сержант ковыляет следом за Газом.       — Подхалим тот ещё, — замечает Саймон, уже с трюфелем во рту. — Но, думаю, оставлю.       Не ускользнуло от Джонни, что Рут заметно оживилась с прибытием военных. Она стреляет глазами в сторону Гэррика и Сандерсона, яростно приглаживая чёлку, будто это поможет приманить.       Вот этой катастрофы он постарается избежать любой ценой.       Все остальные бойцы тоже поздравляют — видимо, в интересах сохранения тёплых отношений с начальством. Двое подходят с внушительным свёртком: — От наших ребят из Вакеро. Не смогли приехать, но просили передать.       Переписываясь с Родольфо, Джонни знал, что Алехандро был занят, так что не в обиде.       Развернув, он обнаруживает потрясающий пейзаж — Саймон заглядывает через плечо и хмыкает от удивления.       Яркие краски, рельефные мазки, закат над горным хребтом — одновременно нереальный и родной.       — Ничего себе, какая красота, а? — восхищается Джон, показывая семье. Надо будет обязательно передать благодарность мексиканским товарищам.       Теперь бы ещё найти, куда его повесить…

***

      Когда последние гости рассаживаются — странное сочетание местных и бойцов 141, любопытный эксперимент, — Джонни начинает расслабляться.       Всегда более общительный из двоих, он с удовольствием болтает, оставляя Саймона угрюмой тенью, пока обходят гостей.       Показать его друзьям из литературного кружка — отдельное веселье: Дэн восхищается ростом, спрашивая, не хочет ли он участвовать в исторических реконструкциях, а Мэйзи робко просит селфи для блога.       Джонни рад обнаружить свою терапевтку Нелли во плоти, с котом-соконсультантом Пеппером.       — Приятно наконец познакомиться лично, — обнимает невысокую женщину, кивая на Саймона.       — Ай, я знаю, кто вы, — проницательно заявляет та, пожимая руку мужчине и указывая на Джонни. — Мы хорошо продвинулись с этим экземпляром. Давайте так и продолжим, ладно?       Угроза на все времена. Но в следующую секунду Нелли позволяет Саймону почесать Пеппера — кот как оливковая ветвь.       — Осторожнее с ней, — предупреждает Джонни потом. — Задержишься — всучит визитку.       — У меня уже есть терапевт, — ворчит Саймон, полностью захватив его врасплох.       — Правда?       Только ещё один рык, без подробностей.       — Это… хорошо, — заключает Джонни, беря мужа за руку. — Горжусь тобой.       Он сам продолжает еженедельные сеансы с Нелли, разбирая вопросы, которые приходят и уходят. Это была его цель — рано или поздно взяться и за проблемы партнёра, так что приятно знать, что Саймон сам проявил инициативу.       Прогресс — штука обоюдная.       Ещё более неловко лавировать среди вопросов, большинство гостей в недоумении, что они уже женаты с июня.       — Ну да, пришлось всё провернуть быстро. Засекречено, из-за его работы.       — А чем вы занимаетесь? — спрашивает местный у Саймона.       Муж смотрит ему в глаза и говорит: — Телемаркетинг, — и Джонни чуть не давится коктейлем.       Вопросы, естественно, становятся всё наглее.       — Так кто первый сделал ход? — подначивает один из новобранцев 141, подписав себе наряды на сортир до конца дней.       Саймон и Джонни просто поворачиваются друг к другу, пожав плечами.       Как объяснить? Потому что, честно, Джонни сам не уверен: кто кого загнал в угол казарменного душа, кто выдохнул в чужой рот, отчаянно нуждаясь в чём-то, кроме пепла и пороха, чтобы дышать, кто держал их обоих там, за пределами положенных двух минут, пока и без того холодная вода не стала ледяной…       — Не вашего ума дело, рядовой, — рычит Саймон, одновременно с Джонни: — Обоюдно.       Вполне исчерпывающе.       Оставив интроверта-партнёра циркулировать по толпе, Джонни с удивлением обнаруживает его позже — нашедшего наконец подходящую компанию.       Большой мужик чуть не обрушивает надувной замок, туча детей борется за его внимание, но он выглядит совершенно в своей стихии.       — Мистер Гоуст! Сделай ту штуку!       Закатив глаза, Саймон просто откидывает руку назад и со всей дури лупит по нейлону, подбрасывая дюжину детей с визгом.       — Ещё! Ещё!       Когда Джонни наконец подбирается, у бедолаги уже двое на коленях, Алекс использует его плечи как джунгли.       — А вот это — от когда я споткнулась о листочек, — объясняет малышка Дэни, тыча в невидимое место на голени.       — Трагично, — тянет Саймон.       — Я знаю! А вот это — от когда Лилли меня укусила—       Тем временем Кристин засовывает пучки травы ему в волосы, Джесси требует поднять её снова.       — Как вчера! — командует, вопя от восторга, когда мужчина подхватывает её на руки и раскачивает.       Не уверенный, спасает он его или отрывает от естественной среды обитания, Джонни забирает мужа к себе, все дети скулят от потери.       — Подружился? — дразнит.       — Мнг. Стоит привезти их на базу, экскурсией. Пусть нагонят нашим парням страху.       Джонни хмыкает, толкая его локтем.       — А, кстати — хотел подарить Джесси. — Они останавливаются у стола с подарками, Саймон достаёт криво упакованный свёрток.       Внутри — детская камуфляжная полевая куртка, нашивка на правом плече: «Капитан Джесси».       Племянница в экстазе.       — О боже! Это — аааа! Реально мне?!       — С днём рожденья, мелкая, — говорит Саймон, ерошит ей волосы, накидывая куртку на худенькие плечи.       Джесси издаёт дикий вой и уносится кругами, не зная, куда девать себя от счастья.       — Что мы говорим, птичка? — напоминает Джонни.       — Спасибо, дядя Гоуст! Спасибо, спасибо, спасибо!       Оба фыркают в унисон, глядя, как девочка мчится хвастаться перед друзьями.       — Для Агаты тоже есть, — признаётся Саймон. — Подумал, может завидовать, хотел по-честному. Только её — фиолетовая.       Джонни улыбается этой лёгкой нежности, сжимая его руку. На обоих — браслеты от Агаты; идеальные аксессуары.       — Они тебя любят, ты знаешь? — бормочет тихо, глянув на мужчину рядом.       Саймон пожимает плечами, глядя на детей в надувном замке, что-то далёкое во взгляде.       Через мгновение кивает на Джесси: — Она спрашивала про папу.       Снова этот спазм в горле, желание рвануть к крестнице и стиснуть в объятиях, та же защитная одержимость, которую он носит с тех пор, как впервые взял её на руки в душной церкви семь лет назад.       Она и правда хороший ребёнок.       — Сказал ей, что у меня тоже не было, — тихо говорит Саймон, ковыряя мох ботинком. — И я вырос нормальный.       Первый порыв — отмахнуться, назвать ерундой, но Джонни неожиданно задет тем, как искренне звучит его муж.       — Она будет в порядке, — добавляет тот, и целиком это имея в виду.       Они молча смотрят, как девочка играет, и Джон снова берёт партнёра за руку.       Пока, конечно, через две секунды импульс не побеждает.       — Ты хочешь детей? — выпаливает Джонни, вот так, в лоб.       Заметная вздрогивание, напряжение запястья. Саймон наклоняет к нему поднятую бровь, справедливо ошарашенный.       — Ну, в смысле… типа, завести ребёнка, нашего, или даже несколько, или… ай, что я несу? Мы б кактус на двоих не вырастили, не то что живого человека. Просто подумал… не знаю, забей, давай забудем, что я вообще—       — Дыши, кретин, — одёргивает Саймон, кладя руки ему на плечи, чтоб заткнуть.       Суетливый, весь в маму.       — Извини, просто… — Уже хороший знак, что муж не сбежал от одной темы. Но Джонни знает, что не стоит давить. — Это… есть над чем подумать, ага?       — Иногда я гадаю, что творится в этой твоей красивой ёбаной башке, — бормочет Саймон, шутливо толкнув упомянутую башку.       Джон уверен, что на этом всё, но когда Саймон направляется к бару — крепкий напиток с его именем, — мужчина бросает через плечо:       — Только надеюсь, нашим детям достанутся мои мозги.       И Джонни снова — одновременно сбит с толку и возбуждён.

***

      В конце концов все собираются за столами — еда, выпивка, Джонни, наверное, перебирает, но к чёрту — женятся-то раз в жизни; ну, два раза, технически.       Ещё один повод для обжорства — торт, все хором поют «С днём рождения» для Джесси, малышка сидит у него на коленях, Джонни мажет ей нос розовой глазурью.       Отрезав себе щедрый кусок, поворачивается к Саймону: — Знаешь, чего тут не хватает? Скуши крима.       Саймон испепеляет его взглядом, на полпути через собственную порцию, бормоча: — Ну, мы ещё посмотрим.       После уничтожения десертов в рекордные сроки Джонни чувствует сдвиг настроения за столом — отец бросает на него странный взгляд и поднимается. Джек идёт к бару, просит у приятеля Эда микрофон.       — Ох, Господи, только не скажи, что он сейчас запоёт, — жизнь проносится перед глазами, Кэролайн хлопает его по руке, чтобы вернуть внимание.       Папа копается в кармане, потом дважды кашляет в микрофон.       Ну, держитесь…       — Всем привет! Спасибо, что пришли, правда очень много значит, что вы с нами.       — Кто ему сказал толкать речь? — шипит Джонни семье, разворачиваясь лицом к отцу, стиснув зубы в немой поддержке.       — Я… тут набросал пару глупостей, знаю, наши мальчики любят шутки, хе. — Джек возится с бумажкой, качает головой и убирает обратно в карман. — Хотя, может, это оставим на другой раз.       О Боже… Джонни практически истекает потом, крепкая рука находит его — тончайшее сочувствие.       — Я… — папа запинается, поправляя микрофон. — Я просто хочу сказать — Саймон, парень, я вижу, как ты делаешь нашего Джонни счастливым.       Рука напрягается в его, Саймон смотрит вперёд с нейтральным выражением.       — Я наблюдал, как он мучился весь этот год, а ты… ты вытащил его оттуда. Ты заставил его снова улыбаться, и я… — Голос папы надламывается, нижняя губа дрожит. — Я просто хочу сказать спасибо, сынок, за то, что вернул мне моего мальчика.       Сердце уже сдавлено до предела, но глаза Джонни начинают мокнуть только от того, что следует.       — Джон, — обращается отец, обмен доверием в имени, которое они оба носят. Его взгляд находит Джоннин, морщится в грустной улыбке: — Джонни-бой, что тут скажешь? Я не мог бы гордиться тобой сильнее, даже если бы постарался. Ты навсегда останешься моим мальцом, хоть давно перерос меня. И будешь расти дальше, потому что ты всегда был самым сильным из нас.       Чувствует, как отец теряет самообладание в тот же миг, что и он, — мягкотелые засранцы, оба.       — Я… я хотел бы передать, как много это для меня значит… что ты дома, в безопасности, видеть, как ты стоишь прямо, несмотря ни на что. Хотел бы, чтоб ты сам увидел — каким мужчиной стал. Просто… просто поверь мне на слово, парнишка. Не зря тебя зовут МакТавиш.       — Сланча ва! (За здоровье!) — одобрительно кричит дедушка.       И прежде чем успевает осознать, Джонни уже шагает от стула к отцу, стискивая безнадёжного старикана в крепких объятиях.       — Люблю тебя, Джонни-бой. Так горжусь, — шмыгает Джек ему в плечо, сжимая затылок сына, как ребёнку, как будет всегда.       — Надо было оставить шутки, — говорит Джонни мокро, утирая глаза, пока папа целует его в висок. — Вместо того чтоб рыдать перед всеми.       Таких двое.       А пока — Джонни просто проигнорирует факт, что полгорода и целое подразделение спецназа видели, как он ревёт как младенец.       — Ага, тут есть неплохие, — настаивает Джек, запихивая бумажку в карман сыну. — Может, посмеёшься.       — Пусть Саймон рассудит. — Как по команде, муж появляется за плечом, тактично отклеивая размякшего супруга от отца.       — Хороший парень, сынок, — говорит папа, хлопнув по спине. — Знаю, что позаботишься о нём, ага?       Саймон кивает: — Разумеется, сэр.       И тут Джонни осознаёт: то, что у Саймона никогда не было мужчины, достойного зваться отцом, не значит, что замена невозможна. Пусть чудаковатая, безвкусно одетая и тупая как пробка. Но Джонни всегда рад поделиться.       — Только не садись к нему на мотоцикл, — предупреждает Джек сына с содроганием. — Клянусь, на том последнем повороте я пожал руку Христу.       Джонни просто обнимает Саймона за талию, ухмыляясь: — Значит, верхом в закат — отменяется?       Тот закатывает глаза: — Дороги у вас тут как тропинки, блядь.       — Ага, ага, в этом проблема.       — Заткнись.       Впрочем, Джонни уверен — мотоцикл ещё пригодится; кожаные ноги и хром… неплохая альтернатива.

***

      Как на любой вечеринке, музыка набирает обороты — старина Эд злоупотребляет привилегиями диджея, судя по решительно ретро-плейлисту, но народ потянулся на танцпол.       Джонни зловеще ухмыляется, заранее зная, чем это кончится.       — Нет, — заявляет Саймон, отказываясь сдвинуться с места, даже когда Джонни пытается его стащить.       — Ты обязан со мной потанцевать, это твой супружеский долг!       — Не верю.       — Ай, ну ты и зануда, — сдаётся Джон, зная его достаточно, чтобы не давить.       Саймон просто скрещивает руки и раздвигает ноги, стоя насмерть.       Сам Джонни тоже не ахти какой танцор — скорее хромое шарканье с тростью в качестве реквизита. Но ухмылку-то ему не запретишь, особенно когда племянницы подхватывают его, кружа под какой-то проклятый хит Eurythmics.       С десантом энергичных военных танцпол быстро превращается в поле боя: лихие новобранцы демонстрируют физподготовку, Шелли вклинивается с безупречным шпагатом посреди зала.       Тем временем местные обращают всё в подобие кейли, каждый со своей хореографией.       Бодрый хаос в лучшем виде.       Пожалуй, вершина всего — момент «подержи-ка пиво» от Прайса: бессовестно пьяный мужик расчищает площадку, шлёпает ладонями об пол и вскидывается в весьма впечатляющую стойку на руках, к восторгу дам. Джонни клянётся — мама обмахивается…       Газ, предсказуемо, оказывается фантастическим танцором, пленяя вторую половину зала. Джонни не против, когда сержант пристраивается рядом, хотя собственные движения меркнут. Не говоря о Рут, пытающейся вклиниться, её глаза мечутся между всеми привлекательными молодыми мужчинами.       В какой-то момент Джонни ловит Сандерсона, откровенно пялящегося на сестру. Поймав его взгляд, выразительно качает головой, проводя ладонью по горлу. Бедолага делает вид, что искал бар, и, пунцовый, пируэтом уходит.       — Двадцатка, что не заставишь того белого парня танцевать, — бросает вызов Гэррик, кивнув на Саймона.       — Принято! — Хотя Джонни знает, что дело дохлое.       И всё же — одного сознания, что Саймон наблюдает со своего поста у края танцпола, ноги по-прежнему раздвинуты, словно приглашая кого-нибудь попробовать приватный танец, — достаточно.       Господи…       Подстёгнутый, Джонни сбрасывает пиджак — надеясь, что это выглядит соблазнительно. Он уже не такой лёгкий на ногу, как раньше, и наверняка перебрал, но кое-какие движения сохранились.       Хотя, судя по тому, как муж качает на него головой, он выглядит клоуном.       Проверяя теорию, Джонни пытается крутануться вокруг стойки палатки — получается ровно так смехотворно, как ожидалось. Подвернув больную ногу, врезается прямо в Миджи Макдаффи, пожилая дама поднимает его на ноги и тут же утаскивает в бешеный вальс.       Ну, карьера стриптизёра накрылась…       Но он всё равно пашет, валяя дурака и получая удовольствие.       Через пару песен Джонни ретируется в туалет при клубном домике — последний трек чуть не разбудил ту голубую стихию, которую он так старался не выпускать на публику, а заодно надо остыть.       Идёт закрыть дверь — и упирается в крепкую ладонь на косяке.       — Чт—?       В мгновение ока Саймон врывается, запирает дверь и практически впечатывает Джонни в стену.       — Господи, ты чего? — шипит Джонни, тело ещё не догнало, но уже весьма заинтересовано.       — Целую мужа по-нормальному, — рычит Саймон, впиваясь ртом ему в шею, мокро и жёстко.       Мать честная…       Джонни издаёт жалкий скулёж, ненавидя себя за попытку оттолкнуть: — По-олегче, здоровяк. — Не хватало выйти в засосах; есть предел тому, что можно списать на неуклюжесть. — Помедленнее.       — Не могу, — рычит Саймон, ведя языком мокрый круг по его ключице. — Слишком, блядь, хорош.       Ну… какие тут добродетели…       Ловко расстёгивая сорочку, Джонни учащённо дышит, когда мужчина начинает водить ладонями вверх-вниз по голой груди, мокрой от пота, следом этот невозможный рот.       Стон, который он издаёт, когда Саймон проводит языком длинную раскалённую полосу по центру, прямо по жетонам, от пупка до грудины, наверняка слышен на всё гольф-поле.       Прикусить язык не помогает — Саймон скребёт зубами по рёбрам именно так, чтобы вышибить последний рассудок, хватая Джонни за талию обеими руками, продолжая целоваться с его торсом.       — Ты хоть понимаешь, как ты меня сводишь с ума? — хрипит муж, облизывая сосок, достаточно жара в голосе, чтобы выжечь всю кровь в артериях Джона.       — Блядь… Саймон…       Поднявшись, Саймон подхватывает его снизу, Джонни уже лихорадочно стаскивает брюки с бёдер.       — Вот где юбка бы пригодилась.       — В следующий раз.       Спиной в стену, ноги оплетают, Саймон упирается предплечьем, другой рукой проникая внутрь, оба задыхаются друг другу в открытые рты.       — Так хорош… ты такой, блядь, хороший…       Они редко перебрасываются словами в такие моменты — слишком сентиментально, утробный стон справится лучше. Но Джонни тает от внезапного диалога, хриплые ругательства Саймона прямо в ухо.       — Такой, блядь, горячий, ты не представляешь… хочу тебя трахать… кончи для меня…       Джонни подтягивается выше, доверяя мужу удержать баланс, позволяя его пальцам быстро выполнить грязные обещания.       — Такой, блядь, хороший, Джонни…       Это лихорадочно и нескоординировано, как и положено тайному перепиху в туалете. Саймон возится со своими брюками, входит с рваным выдохом, оба цепляются друг за друга из какого-то нового отчаяния.       — Давай, красавчик. Вот так.       — Мнг… а… блядь…       Джонни отдаёт все свои стоны в изгиб шеи Саймона, кусая в какой-то момент от остроты толчков, раскачиваясь у стены, пока любовник сжимает его возбуждение, отправляя за край.       — Я держу. Смотри на меня, я держу.       Моргая сквозь бредовый туман, Джонни фокусируется на тёмных глазах Саймона, два пулевых отверстия — опасные и заземляющие одновременно.       — Вот так, родной. Совсем немного, сладкий.       Наверное, о нём это говорит, что ласковые слова — вот что его добивает.       Джонни кончает с содроганием всего тела, последний крик в атласный лацкан пиджака Саймона, обмякая в глубоких, тяжёлых выдохах.       Саймон следует быстро, зарываясь лицом ему в волосы с обрубленным вздохом.       Саймон держит его, долго, не опуская, пока они продолжают обмениваться дыханием кожа к коже, выжимая последние капли этого подсобного причастия.       Они могли бы быть обратно в том казарменном душе.       Ни слова под укрытием бирюзовой плитки, просто потребность.       Надежда.       Если бы Джонни знал тогда, что из этого выйдет, он, может, сжал бы его чуть крепче, позволил бы задержаться, пока кровь стекала в слив; всегда так больно — первые разы.       — Я тебе не сделал больно? — бормочет Саймон сейчас, как и тогда. Полный вины и стыда, будто каждый раз с тех пор — это спор между ним и призраком, носящим его кожу.       Нет, родной, посылает Джонни в серебристые пряди его волос, ты никогда не сможешь мне навредить.       Саймон медленно опускает его, подтягивая брюки, и они оседают на пол ванной комнаты.       Его руки по-прежнему в волосах Джонни, обхватив весь череп.       И они сидят так, переводя дыхание, потные лбы прижаты друг к другу.       Что нам делать дальше? — их вечный крест, но пока что они просто приводят друг друга в порядок.       — Давай, подними, — командует Саймон, обтирая промокший торс Джонни мокрым полотенцем, аккуратно полируя жетоны на его шее.       Джонни поправляет наряд мужчины — галстук, мятый воротник, чуть слишком долго зачёсывая волосы с его лица.       Такой красивый…       Они сидят на, вероятно, грязном полу клубного туалета, пока пульс наконец не выравнивается, призрак и шотландский терьер отсчитывают каждый удар.       — Можно мне тебя оставить? — бормочет Джонни, и сразу — звучит по-детски.       Саймон полулежит напротив, одна блестящая чёрная нога подогнута, хмурится на свои руки.       — Как мне удержать тебя здесь, со мной, Саймон, родной? Насовсем?       Достаточно долго они молчали об этом.       Брови сдвигаются, Саймон вздыхает, открывает рот: — Джонни, я…       Но что бы он ни собирался сказать — очередной импульс побеждает.       — Я купил нам дом, — говорит Джонни.       Мужчина моргает на свои руки секунду, потом качает головой: — Чего?       Заикаясь, Джон уточняет: — Ну, технически я его покупаю, нужно ещё кое-что согласовать, но Грег помогает с процессом, всё не так сложно, раз пенсия прошла, думаю, он сможет выбить хорошую сделку, просто нужно—       — Джонни, — перебивает Саймон, безмолвное напоминание: дыши, блядь.       — Точно, — выдыхает Джонни, наконец встречая его взгляд. — Я просто… я этого хотел.       Вот и всё, по сути.       — Для нас, — добавляет, будто это не очевидно. — И я знаю, что всё ещё… неопределённо, но подумал — лучше уж сказать.       Тишина между ними — линия на песке, оба не уверены, по какую сторону они вообще.       — Хочешь — бери, не хочешь — нет, — завершает Джонни, задыхаясь от простоты.       Когда муж опускает голову, он ждёт худшего. Но в следующую секунду страх сменяется недоумением.       Потому что Саймон улыбается.       Смеётся, даже.       — Прайс отдаёт мне базу.       Этим словам нужно больше секунды, чтобы дойти, и Джонни выдаёт невразумительное: — Чаво?       — Удалось убедить старого МакМиллана уйти на покой, отчасти ради этого всё и затевалось. Говорит, на организацию уйдёт время, но я буду временным командиром базы.       Джонни продолжает моргать, ошарашенный.       — Переводим дело на частные рельсы, так сказать. В ближайшие месяцы мы реструктурируем весь комплекс в неофициальный штаб. Прайс будет наезжать — у него ЧВК под крылом, но я буду отвечать за углублённую подготовку, планирование операций и разведку. Наладим нормальную сеть. МакМиллан держал всё по старинке, но чего ожидать — чудо, что у них вода проведена.       Откашлявшись, Джонни наконец выдавливает: — О чём… о чём ты говоришь, Саймон?       И взгляд, которым его награждает муж, — уничтожительный и нежный одновременно: — Тормозишь, да? Господи, малой, хорошо, что у тебя хоть внешность.       Стоило бы обидеться, но Джонни может лишь откинуть голову и пожать плечами.       — Я переезжаю сюда, балбес, — произносит Саймон по буквам, и даже так не звучит реально. — Да, у меня будет больше обязанностей, и, может, придётся мотаться туда-сюда, но идея в том, чтобы удалённо командовать 141 с постоянного поста. И теперь у меня есть место.       Здесь. На частной базе примерно в сорока пяти минутах от родительского дома Джонни.       В двадцати минутах от дома, который он покупает.       Неужели всё так просто?       — Ты… — Джонни всё качает головой, едва не щиплет себя. — Ты не вернёшься в поле?       Словно линию на песке смыло окончательно — сухой выдох Саймона: — На данный момент — нет.       — …ох.       И у него уже было слишком много эмоциональных срывов сегодня, но Джонни не борется с влагой в глазах, с судорогой в горле, даже когда Саймон вздыхает в раздражении.       — Ну вот, понеслось…       Он просто падает вперёд, доверяя мужчине поймать, — и тот ловит, ладонь на затылке, потирая коротко стриженные волосы, шикая.       — Ну хватит, придурок. Нечего из-за этого устраивать драму.       Дыхание Джонни срывается, он шмыгает, как ребёнок: — У меня был очень тяжёлый день.       — Слышал, ты спал до полудня.       — Это к делу не относится.       Оба посмеиваются, Джонни продолжая не-плакать в пиджак мужа, который они только что почистили.       — Что мне с тобой делать… — бормочет Саймон ему в макушку, невозможно мягко.       Вот и второй акционер в извечном вопросе его жизни, но Джонни полагает — на этот раз они разберутся вместе.       — Ты реально сюда переезжаешь? — спрашивает, откидываясь, чтобы протереть глаза. — Типа, сюда-сюда.       — Угу. Решил, что незаметнее уже некуда. Плюсы жизни в ёбаном захолустье с кучей дере́вни, но, полагаю, придётся привыкнуть.       От лица целого города упомянутой деревни — Джонни польщён.       — А что за дом? — тянет Саймон, стирая костяшкой последние передраматизированные слёзы партнёра. — Знаешь, я всегда подозревал в тебе домовладельца, МакТавиш.       — Эй, — Джонни притворяется оскорблённым, глупо улыбаясь. — Это же твой—       — Мой муж, ага, знаю.       Они обмениваются ухмылками, Джонни тянется снова зачесать Саймону волосы, просто потому что больше некуда девать всю эту нежность.       — Значит, мы реально сделаем это? — Кажется запретным — говорить так буднично, вселенная наверняка только и ждёт, чтобы подложить ему свинью.       — Говорил же, что получится, — заявляет Саймон, пожав плечами, будто этого достаточно.       Ну, думает Джонни, он всегда любил оставить последнее слово за собой.       А пока вселенная просто наблюдает, как двое сидят на грязном полу, планируя остаток своих жалких жизней, шаг за полухромым шагом.

***

      В какой-то момент их отсутствие наверняка замечено доброй частью гостей, и Саймон помогает Джонни подняться, вручает трость и стряхивает пылинки с брюк задержавшимся шлепком.       Оба не могут проигнорировать его гримасу: — Господи, если ты правда хотел, чтоб я перестал танцевать, мог просто сказать. — Может, немного скован на танцполе, и дело не только в инвалидности.       Саймон закатывает глаза, но явно раскаивается в своём пыле, судя по руке, которая не покидает джоннину задницу.       Рука убирается, только когда они выходят из туалета и Саймон подпрыгивает на метр — за дверью стоит дедушка Фрэнк.       — С сортиром закончили? — спрашивает старик, кивая на уборную.       — Ага, ваша, дедуль, — ухмыляется Джонни, утаскивая окаменевшего мужа, лицо Саймона напоминает скульптуру.       Вечеринка продолжается — выпивка, музыка, танцы и всё более пьяный майор, почти полное бинго расстёгнутых пуговиц на его чудовищной рубахе.       Вернувшись в палатку, они как раз застают Прайса у микрофона — Джонни в ужасе, что будет ещё одна речь, но мужчина просто бормочет: — Владельцу бронемашины «Фоксхаунд» на парковке, вы забыли выключить фары.       Кому-то, кажется, очень смешно — Прайс хохочет в бокал вина, пока Сандерсон пытается вежливо оттащить его от бара.       — За молодожёнов! — вот это вызывает аплодисменты.       Неизбежно дальше — только вниз: гости начинают расходиться, остаются лишь самые стойкие и самые пьяные.       Джонни обретает второе дыхание, окончательно наклюкавшись последним проклятым коктейлем от Газа, привалившись к плечу сержанта, пока оба раскачиваются по танцполу, как две кинетические лапшины.       — Я покупааю до-ом! — поёт он Газу в лицо, наверное, уже в четвёртый раз.       — Огонь, братан!       — И буду тра-ахать в нём мужа-а!       — Красавчик, Джонни Мак! — Гэррик скалит все зубы: — Ещё один коктейль этому герою!       Саймон, знает Джонни, сейчас его испепеляет взглядом, качая Фрэнки на коленях — малыш давно должен спать. Но на сон будет время.       А пока — отдаётся хаосу.       И как для фамильного мактавишевского шоу — это одно из самых памятных.       Оказывается, у Джека и его безымянной группы есть пара песен в запасе: папа конфискует микрофон, несколько его ровесников подпевают версию «Shang-A-Lang», за которую их всех следует арестовать.       Единственное спасение — Джесси, захватившая танцпол в капитанской куртке, хлопая крыльями по кругу, пока бойцы 141 отдают ей честь.       А потом, конечно, Грег. Кто впустил Селин Дион в плейлист — такой же виновник, как и все остальные, потому что агония от его проникновенного завывания будет преследовать поколения.       В довершение Боббинс подтягивается подвывать, забирая верхние ноты.       Неудивительно, что Кэролайн черпает бокалом прямо из чаши с пуншем, и на вопрос о муже отвечает: — Я не знаю этого человека.       Что до каразиканского триумфа — первый приз, без вариантов, у Сандерсона.       Джонни помнил те неловкие мюзикловые песенки в казарме, но, оказывается, парень умеет петь.       — А, ага, слышал бы ты его в душе, — хвалит Газ, откуда-то достав зажигалку и начав размахивать. — Как первый ряд на концерте Элтона Джона.       Не один Джонни оценил талант — Рут подкрадывается, когда тот мило кружит обеих племянниц под «Tiny Dancer», похлопывает по плечу.       — Ну, если у тебя вдруг есть его номер… — говорит, небрежно откидывая волосы. — Ну, типа… поблагодарить, что пришёл, или типа того…       Спаси их всех Господь от этой катастрофы. Хотя, если честно, оба могли бы найти и хуже…       Папа не менее восторжен: — Надо затащить этого парня в группу!       Вот и двое желающих получить номер; он перенаправит их на новую базу Саймона, когда наладят связь.       Схватив Джонни за плечо, Джек добавляет: — Можешь сообщить Грегги, сынок? Боюсь, он просто не проходит отбор.       И зная зятя — можно лишь предвидеть, как плохо тот это воспримет.       Залив остаточные боли алкоголем, Джонни решает притормозить с танцами, но под конец вечера хватает Элис и тянет в ленивый шаффл под медленную песню, никто из них не ведёт.       — Весело? — спрашивает, искренне рад здоровому румянцу на её лице, может, даже блеску в глазах.       — Я столько не танцевала сто лет, Джон, я в восторге!       — Вот это я люблю, — говорит, притягивая с улыбкой.       Стоило бы задуматься, как далеко они оба продвинулись, как много может измениться за год.       Но пока — просто кружит её, любуясь, как жёлтое платье светится под гирляндами.       Элис кивает куда-то за их спины: — По-моему, твоего парня пора спасать.       Он оборачивается — Саймон стоит столбом на краю танцпола рядом с Фрэнком, дедушка, судя по пустому, бледному выражению на лице мужчины, несёт совершеннейшую околесицу.       — А, пусть привыкает, — поддразнивает Джонни. — Ему ж скоро жить рядом с голубятней.       Они продолжают свой нежный, неуклюжий медляк, и Элис делится последней мудростью перед финальными аккордами.       Она говорит лишь: — Береги его, — кивнув на Саймона.       Она всегда лучше всех давала самые простые советы.       Джереми забирает её, вклинившись в ещё более корявый танец, но Джонни улыбается их рвению.       Рука на спине пугает — сперва он боится, что Прайс сейчас утащит в танго, но пожилой мужчина просто перекидывает руку через плечи, сигара в руке.       — Должен тебя поблагодарить, — замечает бывший капитан, ещё достаточно трезвый, чтобы быть связным.       — За что? — спрашивает Джонни, беря протянутую сигару — как тогда, несколько месяцев назад, несмотря на обещание бросить. Его свадьба, можно позволить себе жизни.       Прайс кивает на их штатного призрака — Саймон, к забаве Джонни, теперь качает малыша Фрэнки, по-прежнему в плену дедушкиных тирад.       — Ты сделал невозможное, — утверждает Прайс. — Натурально одомашнил его.       Джонни посмеивается, передавая сигару обратно. Древесная, приятное послевкусие.       — Да не так уж трудно, на самом деле. Просто следи, чтоб пил воду, вовремя ложился и получал достаточно ласки, иначе начинает ворчать.       Любой прохожий задался бы вопросом, это они о мужчине ростом метр девяносто три или о младенце у него на руках.       — Честная работа, сынок.       Джонни принимает комплимент.       — Это мне вас надо благодарить, сэр, — признаёт, дождавшись вопросительного взгляда. — Думаю, пристроить его на пост — подарок получше вина.       Усы Прайса топорщатся, тихий фырк: — Справедливо.       — Я серьёзно, — настаивает Джонни, и Прайс понимает весомость по тому, как начинает тереть ему плечо. — Могу только представить, сколько ниточек пришлось подёргать.       — А, привилегии звания, — отмахивается майор. — Стоило того, зная, что мы нашли компромисс с его зрением; слишком рискованно.       — Ага.       — Я по-прежнему не могу полностью гарантировать его безопасность, знаешь.       Джонни кивает, но ни один из них не принимает это как неизбежность.       Он будет в порядке.       Оба будут.       — Ну, не только наши шкурные интересы хотят его в пузырчатую плёнку, — добавляет Прайс, и это первый раз, когда он действительно признаёт свою привязанность к Саймону. — Твоя мать умеет торговаться.       Джонни хмыкает, прислоняясь к лёгким объятиям.       — Но я прикрою ему спину, Джонни, — утверждает бывший капитан, ещё одно редкое проявление нежности — он почти никогда не зовёт его так. — И тебе тоже.       — Премного благодарен, сэр, — говорит Джонни, надеясь, что этого достаточно для выражения вечной признательности.       Сложно найти мужчину достойнее Джона Прайса, даже одетого как тропическая лихорадка.       — Ну, если не возражаешь… — С этим майор покачивается прочь в поисках выпивки или потенциальной партнёрши — Газ был прав, мужику нужно кого-нибудь найти.       Впрочем, Джонни наблюдает, как тот шлёпается прямо в надувной замок, не достигнув ни одной из целей.       Вот это мужчина…       Джонни ещё минуту любуется картиной: Саймон с племянником на руках через всю комнату, и усмехается, заметив пару слов деду; прогресс, может быть.       И пусть это чистая выдумка, — он никогда не узнает, как бы выглядело, — но на секунду ему видится ещё одна фигура рядом с Саймоном: темноглазая, пониже, с фирменной паршивой стрижкой.       Томми Райли гордился бы братом, полагает Джонни. И ему уж точно не «подмято» от этого.       Подходя с тростью, он останавливается в нескольких шагах, заметив, как дедушка достаёт что-то из нагрудного кармана. Золотые карманные часы из детских воспоминаний.       Джонни отчётливо помнит, как сидел у него на коленях, в годы после её ухода, упрашивая открыть — лишь бы ещё раз взглянуть на бабушку Мэйрид.       В ней был огонь. Говорила на гэльском так, будто другого языка не существует, даже с внуками, не знавшими ни слова, — просто хотевшими сказку на ночь.       Они потеряли её, когда Джонни было семь, — как Джесси сейчас.       Он до сих пор слышит её смех.       И стоит достаточно близко, чтобы расслышать, как Фрэнк показывает содержимое Саймону, улыбаясь из-под кустистых бакенбард.       — Мо грай, — называет он её, как всегда. Мой любимый…       На лице Саймона — нечитаемое выражение, медленный кивок.       — Да, я… я знаю это слово, — бормочет он, хмурясь, беззвучно повторяя губами.       Джонни так захвачен приливом нежности, что почти пропускает, когда Саймон поднимает на него взгляд, молчаливое приветствие, продолжая качать малыша.       Они используют свой безмолвный язык, как на поле боя, умудряясь вместить столько в простое «чисто».       Джонни считывает его. Как всегда.

***

      Как все ночи, их тоже подходит к концу.       Саймон передаёт Фрэнки маме, помогая убраться, пока остальные зависают в различных степенях опьянения, каждый — совершенно уникального вкуса.       Джек — в стельку, подпирает бар с тем самым микрофоном, хотя кто-то догадался незаметно выдернуть штекер. Джонни ухмыляется, наблюдая, как старик строчит что-то в блокноте; тексты песен, как выяснится позже, с агрессивными рифмами.       Кэролайн тоже расслабилась — разрумянилась, улыбается, бегая с дочкой и племянницей. Видимо, шла какая-то экстремальная версия салок, военные приняли это абсурдно всерьёз, но Джонни признаёт — видеть взрослую сестру командующей малышнёй забавно. Альянс с Шелли Кирклэнд даёт девчачьей команде преимущество.       Он уворачивается от Агаты — племянница скачет галопом по танцполу, преследуя новобранца, который падает с театральным «аахх», изображая смерть, пока девочка хохочет победно.       Джесси не менее азартна, хотя, похоже, перебежала на другую сторону — капитанский статус даёт право выкрикивать всё более абсурдные приказы: — Нам нужно ещё торта! Много-много! Поверьте — это сработает!       Джонни фыркает, оглядываясь на мать Джесси. Рут прислонилась к стойке палатки, болтая с Гэри Сандерсоном. Флиртуя, без сомнений: хихиканье в ладошку, рука на плечо, «ой, какой ты смешной».       Но Джон оставляет их в покое, качая головой, глядя, как молодой сержант неловко ерошит себе затылок раз шестнадцать.       Хорошие ребята.       Везёт Газу — к концу ночи он нашёл партнёра своего уровня. Джонни застаёт его в разгаре танцевального баттла с Миджи — оба кружатся со смехом и лёгкостью, не замечая, что музыка давно перешла на тихие, медленные песни. Ну и ладно…       Ловит взгляд Саймона через палатку, тот делает жест «иди сюда» — короткий кивок подбородком.       — Что, торта мало? — поддразнивает Джонни, постукивая его тростью по ноге. — По-моему, Джесси унесла последний, но если хочешь крэначан, где-то ещё стоит.       — Не, я в норме, — бурчит Саймон, и это знак, что что-то назревает. — Просто… хочу тебе кое-что показать.       Заинтригованный, Джонни даёт увести себя за руку к боковой стене клубного домика.       — Может, лучше в салки с отрядом? Станешь «лучшим дядей», если поможешь команде Джесси.       Саймон фыркает: — Мне хватило следить за двумя олухами и майором-по-скидке всю ночь. — Кивает на Газа и Сандерсона, оба замечают торчащие из надувного замка ноги Прайса.       Благослови его Господь…       Джонни посмеивается, прислоняясь к мужу. По дороге проходят мимо мамы — Элейн раскинулась поперёк двух стульев, Фрэнки спит у неё на коленях, она выковыривает лучшие малинки из чьего-то забытого крэначана.       Расчувствовавшись, Джонни выдёргивает ромашку из букета на столе и вкалывает маме в волосы с поцелуем в макушку.       — Спасибо за всё, маменька, — шепчет, помня о малыше. — Было чудесно, каждую секунду.       Женщина поднимает на сына благодарную улыбку, полусонную: — Конечно, Джонни, солнышко.       — Да, — тихо буркает Саймон, добавляя почти неслышное: — Спасибо, мам.       Они оставляют её давить слёзы в малину со сливками, Джонни стискивая руку мужа ещё крепче.       Оказывается, в замке две пары ног: сквозь нейлон доносится бормотание экзистенциальной беседы, Прайс и Грег растянулись на медленно сдувающемся полу, обмениваясь пьяными монологами.       — Иногда я думаю, зачем я вообще в этом деле, мужик…       — Ну, мужик, знаешь? Тебе стоит подумать о недвижимости, хотя там тоже жёстко бывает…       — Чё ты сказал до этого?       — Когда ты хочешь чего-то больше всего, лёгкого пути нет, — заплетается Грег. — Когда ты…       — Когда ты готов идти, а сердце колеблется, чёрт, вот оно, да?       — Селин, мужик.       — Господи, она хороша. У тебя есть её номер?       Джонни давит смех, пока они проходят мимо. Он переживал, что не застанет Элис с Джереми, но у кустов обнаруживает две фигуры — счастливая пара целуется, как подростки после комендантского часа.       Рад за них — остаётся лишь гадать, как Боббинс переживает этот виток в их отношениях.       Пёс, впрочем, обнюхивает дедушку Фрэнка — новая неожиданная дружба.       А сам старик выписывает широкие, размашистые круги под луной, прихлёбывая скотч, что-то вроде колыбельной сочится из-под бакенбард — протяжное, гэльское, непонятное — всё это время прижимая к груди карманные часы.       Все на месте.       Когда Саймон продолжает тянуть его за угол клубного домика, первое впечатление — мужик собирается его снова страстно оприходовать, что, если честно, было бы не худшим сюрпризом.       Может, теперь его очередь впечатать Саймона в стену…       — Ну и что ты хотел показать? — спрашивает Джонни, и сердце останавливается от следующих слов мужа.       — Потанцуй со мной, — бормочет Саймон, глядя в траву, неловко протягивая руку.       О…       Джонни просто пялится на него несколько секунд, пока Саймон не щёлкает пальцами перед его лицом: — Ой, это последнее предложение!       — Т-точно. — Джонни качает головой, жадно хватая протянутую руку. Прислоняет трость к стене, кладёт вторую на плечо Саймона, чуть спотыкаясь, но мужчина держит: — Так нормально?       — Ты меня спрашиваешь? Откуда мне, блядь, знать?       Он в курсе, что ухмылка на его лице выглядит идиотской, но ничего не может поделать.       Они танцуют.       Ну… скорее медленное, неловкое покачивание, но это всё равно считается.       — Что за дебильная рожа? — ворчит Саймон, подтверждая его глупую улыбку.       — Ничего, — врёт Джонни. — Газ мне двадцатку должен.       Саймон продолжает бубнить, глаза сосредоточены — ведёт Джонни по мельчайшему, самому практичному кругу.       Музыка едва слышна, что-то тихое и плавное, и они не торопятся со своими неуклюжими шагами, Джонни наваливается всё больше, доверяя руке на талии.       — Это то, чего ты хотел? — бормочет Саймон рассеянно, по-прежнему отслеживая каждый шаг.       Он имеет в виду вечеринку, но Джонни думает — может, и всё целиком.       Да, пожалуй.       — Я же говорил, что мне не нужна пышная свадьба, — напоминает, дождавшись фырка.       — Ага, но мы оба знаем, что это была чушь.       — Ловишь на блефе?       — Я бы тебе это устроил, Джонни, — говорит Саймон, прямо и честно. — Колокола, фанфары, всю эту байду.       И Джонни нет причин не верить; мужик стоит тут, танцует с ним, в блядском смокинге, ёлки-палки.       Он даже не может над этим подшутить.       — Ты неплохо меня читаешь, а? — говорит Джонни. — Держишь в тонусе. — Не совсем метафора: он сейчас практически стоит на блестящих туфлях мужа.       — Кто-то же должен следить, чтоб ты не зазнавался.       — Ха, не знаю, слышал, ты иногда говоришь обо мне «очень приятные вещи».       Ожидаемый сухой фырк.       Ещё один поворот, Джонни теперь спиной к палатке, запрокидывает голову — клочок мутного чёрного неба. Приятная ночь; прохладная, лёгкая. Звёзд нет, но они и не нужны.       — А ты? — спрашивает, Саймон щурится с подозрением. — Это всё, чего ты хотел, мистер МакТавиш-Райли?       Мужчина медлит, сосредоточенно координируя шаги, — трогательно. — Пойдёт, — его вердикт. — Всё ещё жду обещанных овец.       Джонни смеётся ярко, осмелев достаточно, чтобы откинуться, развернувшись из-под протянутой руки мужа и вернувшись, вжавшись грудь к груди: — Всему своё время, любимый, — обещает.       Затем убирает руку с плеча Саймона и ныряет в свой нагрудный карман с подмигиванием.       — Вот — на первое время. Считай это залогом.       Ну, он не бросает его.       Джонни просто берёт левую руку мужа и надевает серебряное кольцо на очень мозолистый палец.       — Вот. Теперь мы совпадаем.       Бисерные браслеты и блестящие кольца — хороша парочка.       — Когда ты его взял? — бормочет Саймон, поворачивая ладонь, разглядывая обновку.       — Давно, — признаёт Джонни. — Заказал через пару дней после того, как ты уехал в мае. Пришлось подождать, потому что делал на заказ.       — Пытаешься впечатлить, малой?       — Хех, работает? — Джонни наклоняет голову, чтобы рассмотреть кольцо, пока объясняет: — Есть ювелир в Данди, работает с любым металлом.       Он видит проблеск узнавания в глазах Саймона, раскрывая последнее значение.       — Отдал ему свои старые жетоны, — говорит. — Так что это хорошая нержавейка. Решил — мне они больше не нужны.       Почему это ощущается каминг-аутом больше, чем перед семьёй? Здесь — признание, решение, словно достаточно было переплавить эти затёртые жестянки, чтобы сказать: я больше не солдат. И никогда не буду.       Но, может быть, вот кем я хочу быть теперь.       Джонни не уверен, что ювелир вместил всё это в одно тонкое кольцо, но с груди, кажется, наконец свалилось.       — Ну и позволил себе немного фантазии, — добавляет, вдруг стесняясь. — Но ничего слишком, потому что решил — ты предпочтёшь что-нибудь практичное.       Кольцо прекрасно, надо отдать должное. Цельная серебряная полоса с тонким кельтским узором по ободку. Чудо, что удалось угадать размер — с учётом рубцов на суставах, — но сидит как надо.       Саймон смотрит на кольцо. Потом на него.       — Пошёл ты, — говорит, совершенно искренне.       Джонни выдаёт возмущённый смешок: — Я также принимаю «спасибо». Подарочные корзины, вино, паршивое шоколадное печенье—       — Ты знаешь, что я имею в виду, — буркает Саймон, почти хмурясь на кольцо, прежде чем хмурость смягчается в почти-улыбку.       — Есть способы получше сказать, что тебе нравится, родной. — Очевидно, с этикетом им ещё работать и работать.       — Просто… — Муж вздыхает, борясь с собой. — Это нечестно, что ты вечно выкидываешь всю эту романтическую хрень, Джонни.       — Ой, кто бы говорил! — протестует Джонни. — Ты отдал мне свои жетоны, те подарки, и кольцо тоже!       — Нашёл дешёвое, даже не настоящее золото, — врёт мерзавец, а Джонни продолжает перечислять.       — Ты приехал на семейное Рождество, скотина, и ты угнал для меня вертолёт!       — Это было не романтично, это было незаконно!       — Но целовался же!       — Блядь… я просто… — Саймон выпускает раздражённый выдох. — Я хочу быть лучше для тебя.       — Нет, мы не будем об этом спорить, безнадёжный ты чудак. — Джонни решительно качает головой, возвращая их в неуклюжий медляк.       — Но я… ты заслуживаешь так много, а я… я просто не…       — Саймон, родной, ты несёшь чушь.       — Господи, Джонни, я… я даже не могу тебе сказать…       — Сказать что? — осмеливается он, встречая эти тёмные карие глаза.       — Что я так, блядь, в тебя влюблён, тупой ты придурок!       Джонни не уверен, что устоял бы, не держи Саймон его так осторожно за талию.       — Что… — Даже сейчас, запинается, слабость в коленях впервые не связанная с травмой. — Что ты сказал?       — Ты, блядь, слышал, — практически рычит Саймон, закручивая Джонни в лихорадочный поворот, чтобы скрыть, что его щёки алые.       Боже, если его рожа была глупой раньше…       Джонни скалится как мелкий засранец, поддразнивая: — Дорогой, по-моему, стоит повторить.       — Пошёл нахер.       — Нет, ну что ты сказал, милый? Не расслышал.       — Джонни… — Мужчина убирает руку, чтобы впечатать себе в лоб, измученный, смущённый и такой, блядь, милый, что невозможно.       Особенно когда опускает ладонь, прикрывая рот, глядя на их бесритменные ноги, процеживая самое жалкое и неслышное «Я люблю тебя», какое Джонни когда-либо слышал.       Ну надо же…       — Ещё разок, с чувством, родной, — не может не поддразнить, хотя принял бы это жалкое признание в любом виде.       Безнадёжные придурки, оба.       Он уверен, муж сейчас просто пошлёт его, но Саймон опускает руку через несколько секунд, сжимает талию Джонни, притягивая чуть ближе.       И это не столько «будь по-твоему», сколько «о, чего я только для тебя не сделаю», когда Саймон наконец сдаётся.       — Я люблю тебя, — говорит тихо, запечатывая поцелуем в уголок рта, — Джонни, — ещё одним, мягко в щёку, — Лэйт, — в нос, — МакТавиш, — в пространство между бровей, — Райли, — буркает в волосы, будто всё ещё не может поверить, что фамилия теперь принадлежит обоим.       Джонни моргает и моргает, покачиваясь под приглушённую музыку, дедушкину колыбельную, эхо колоколов, ангелов или как там называется звук, от которого люди рыдают на коленях в соборах.       Может, это смех.       Короткий, выдохнутый смешок, щелчок пальцев прямо перед лицом.       — Ой, кажется, я его сломал.       Джонни мотает головой, приходя в себя, все функции организма возвращаются с единственной целью.       Он тянется на цыпочки, хватая за шею, и стягивает Саймона в безупречный поцелуй — долгий, нежный, мягкий, с язычком; он не ханжа.       Саймон так соблазнительно гудит ему в рот, левая рука хватает челюсть Джонни, углубляя, горячие губы, тяжёлое дыхание и серебряное кольцо впивается в скулу.       — Не так уж трудно, правда? — выдыхает Джонни, отстранившись, вплетая пальцы в замок на его шее, своя добыча.       — Пожалуй, нет, — бормочет Саймон, возобновляя покачивание под воображаемую мелодию. — Помогает, что целуешься ты неплохо.       — Неплохо, значит?       — Сносно.       — Я тоже тебя люблю, кстати.       — Принято к сведению.       Джонни ухмыляется, прислоняя больную ногу к ноге Саймона, пока тот кружит его ещё раз. Фоновая музыка хороша, но заполнить пространство между ними более прекрасными вещами много времени не нужно.       — Ну, расскажи про наш дом.       — Ну, он не из нейлона, и не прыгает, к сожалению.       — Блядь, это может быть критично.       — Зато есть камин.       — Для твоего плохого кровообращения, конечно.       — Ага. И большая ванна.       — С гидромассажем?       — Жду подтверждения. Запросил как минимум два.       — Большой двор?       — Достаточно для барбекю.       — Прайса обязательно позови.       — Только если он готовит.       — Сад?       — Маленький, голый, нужно поработать.       — Лишь бы хватило места для моих блядских овец.       — Может, придётся кое-что передвинуть, если ты твёрдо решил.       — Я не иду на компромиссы.       — Я бы и не стал, мо грай.       — Хех. Ты и твои красивые слова…       Они кружатся и кружатся, в укрытии своего тайного уголка, под тихий аккомпанемент далекого динамика, паршивые папины стихи, смех девочек, лай собаки, пьяные прозрения, ту чарующую гэльскую колыбельную, что затмевает любые звёзды…       Пока ночь не смыкается, и музыка не стихает, и им достаётся последний смех.