Выбирая тебя

***

Ему снится что-то хорошее. Оно неосязаемое, неуловимое, словно затянутое дымкой лесного утреннего тумана, но почему-то не пугающее неизвестностью. Оно успокаивает чьими-то ласковыми улыбками, согревает нежными прикосновениями, зовёт по имени разными — но никогда не злыми! — голосами, дарит ощущение комфорта и безопасности. Там так сильно, так отчаянно хочется остаться навсегда, но он уже знает, что это невозможно и изо всех сил пытается хотя бы просто запомнить как можно больше. Солнечный свет в кронах деревьев. Беззаботный бег наперегонки. Лёгкие поцелуи-бабочки. Тёплые карие глаза-полумесяцы. И ещё одни, более тёмные и пронзительные, но всегда до невозможности заботливые. И ещё одни. И ещё. Весёлый беззаботный смех. Надёжно обнимающие ру… — Эй, пёс, подъём, — грубый удар по рёбрам безжалостно выдёргивает в реальность, и Хёнджин еле сдерживает рвущийся из груди болезненный всхлип. Инстинктивное желание защищаться, не так давно горевшее яростным огнём, теперь почти не подаёт признаков жизни, но жалеть об этом нет смысла. Любые попытки сопротивляться всё равно бесполезны. Тесный железный намордник не даёт даже просто открыть пасть, тяжёлые цепи — сдвинуться даже на полметра, и он не сможет нанести даже минимального урона. Зато в отместку получит жестокие побои и — что в разы хуже — увеличенную дозу наркотика. С ней сознание станет совсем пугающе пустым, сон — похожим на бесконечную болезненную кому, и те самые хрупкие спасительные видения исчезнут очень надолго. И это совсем не то, на что Хёнджин готов пойти. Не сейчас, когда больше у него ничего нет. Его отволакивают к грузовику, заставляют залезть в закрытый кузов. Там отвратительно резко и тошнотворно пахнет кровью — и его собственной, и чужой, но, разумеется, всем на это плевать, и остаётся только терпеть. Это в целом единственное, что ему остаётся уже так невероятно долго. На самом деле, он понятия не имеет, сколько живё… существует так — с подавленной волей, спутанным сознанием, с полным отсутствием выбора не быть марионеткой в руках охотников. Это могут быть месяцы. Могут быть годы. Всё чаще ему кажется, что так было всегда. — Это должно быть где-то на юго-западе, — говорит из охотников, когда они после долгой выматывающей тряски по ухабистым дорогам наконец останавливаются. — Ты уже учуял их след, пёс? Поторопись, мы не можем их упустить. Хёнджина безжалостным пинком подталкивают к лесу, крепят к ошейнику с шипами внутри дополнительные цепи, так чтобы окружающие его люди — все трое одновременно — могли контролировать каждое его движение. Снова пинают, заставляя споткнуться: — Ну же, отродье, вперёд! Выбора не подчиниться нет, и он поворачивает голову в сторону запаха других оборотней. Группа выдвигается вперёд. Лес густой, тёмный, почти не пропускающий солнечный свет сквозь кроны, ещё не потревоженный человеком. Троп нет, и Хёнджин бредёт почти напролом, стараясь не спотыкаться о собственные лапы. Глаза с трудом фокусируются, лапы сковывает изнеможением, желудок скручивает мучительным голодом, и он правда не помнит, когда его кормили в последний раз. Может быть, в начале этой недели. Может быть, на прошлой, и всё равно это были жалкие, вообще не сытные и абсолютно издевательские объедки. Донёсшийся сквозь шелест листвы радостный лай заставляет их остановиться. Двое охотников с жестоким предвкушением в глазах осторожно выглядывают из кустов на берег ручья внизу и довольно ухмыляются. Подволакивают Хёнджина ближе. Там в воде, спинами к ним, игриво плещутся два волка, белый и тёмно-коричневый. Беззаботные, красивые, даже не думающие скрываться, уверенные, что они в безопасности на своей затерянной так далеко в лесах территории. Какая-то часть Хёнджина отчаянно хочет предупредить их, дать шанс сбежать, но он уже знает, что ни к чему хорошему это не приведёт. Охотники всё равно найдут их и убьют уже гораздо более жестоко. А потом ему в шею впивается игла. Длинная, острая, и он старается не скулить от боли, чувствуя как уже новый наркотик проникает в кровь. Зрение привычно затягивает багровая пелена, голову затапливает жестокая, бесконтрольная ярость, мышцы напрягаются сами собой, сознание становится пустым. С него сдёргивают намордник и пинают с обрыва с повелительным: — Убей их. Сопротивляться этому нереально. Что-то первобытно-животное толкает вперёд с такой скоростью, что деревья смазываются в одно дымное кровавое пятно, заставляет шерсть на загривке вставать дыбом, а угрожающий рык — рваться из груди. Он преодолевает расстояние между ними за несколько секунд, прыгнув, приземляется на спину ближайшему к нему волку и впивается зубами в белоснежную шерсть на шее. Тот испуганно и болезненно воет, дёргается, пытаясь вырваться, но он какой-то очень маленький, и у него просто нет шансов. Хёнджин бездумно сжимает челюсти сильнее, буквально чувствуя, как из тела под ним вытекает жизнь, но довести дело до конца не успевает. Его впечатывают в землю. Жёстко, яростно, болезненно, выбивая всё дыхание из лёгких, и любому нормальному волку после такого было бы сложно даже просто встать, но наркотик в крови делает из него монстра, и драка продолжается. Второй волк коренастый и крепкий, с сильными тренированными лапами, с ним справиться чуть сложнее, но тоже более чем реально. Хёнджин, атакуя ещё и ещё, придавливает его к земле, рвёт зубами ухо, игнорируя полосующие бок когти. Это очередной бой насмерть, и он знает, что охотникам плевать, кто будет жертвой. Они в любом случае останутся в выигрыше. Заднее бедро обжигает укусом, и, обернувшись он с удивлением видит первого волка, зачем-то ввязывающегося в совершенно проигрышную для него драку. Отшвырнуть его — слабого, истекающего кровью — дело одного удара и минимума усилий. Тот впечатывается спиной в ближайшее дерево, жалко скулит от боли, но всё равно пытается подняться на подламывающиеся лапы. Глупый. «Феликс, беги» — вдруг слышится Хёнджину сквозь гудящую в висках кровь. — «Феликс, пожалуйста». Это имя словно пробуждает что-то внутри — что-то неуловимое, далёкое, но такое близкое и родное. Он на секунду теряет концентрацию, пропускает удар, и его противник пользуется этим, чтобы сбросить его с себя. «Чанбин-хён, нет» — почти плачет второй голос. — «Хён, я не оставлю тебя, я ещё могу драться». Новое имя обрушивается на Хёнджина отрезвляющей пощечиной, и впервые за эти минуты сквозь багровую пелену прорываются обрывки сознательных мыслей. Феликс, Чанбин… почему… почему он знает эти имена? Эти голоса? Под настороженным взглядом коричневого волка он, пошатываясь, поднимается на лапы. В голове растревоженным ульем гудят вопросы, и всё выглядит как сплошная и бессмысленная путаница, пока одно воспоминание наконец не пробивается через красноватый туман. Стая. Когда-то у него была стая. Это было так невероятно давно, но она была. Они были такими молодыми, дурашливыми и счастливыми. Он помнит, как они играли, как носились по лесам и игриво дрались, как смеялись, как так сильно любили друг друга. Помнит, как… был человеком? Он правда может превращаться? Он не помнит, как это делается, но помнит держание за руки, крепкие объятия и нежные поцелуи. Помнит, как выбрался в соседний город, потому что у их обожаемого Чан-хёна был день рождения, и хотелось найти самый-самый лучший подарок, помнит, как его поймали охотники. Когда-то у него была стая. Теперь кажется такой нелепостью, что он вообще мог об этом забыть. Теперь, снова взглянув на своих противников, он начинает действительно узнавать их даже сквозь всё ещё путающий сознание наркотик. Белоснежная шерсть и глаза-полумесяцы Феликса, угловатая форма головы и напоминающее луну тёмное пятно на лбу Чанбина. Это волки, которых он знал раньше. Волки, которых он знал, любил и которым безоговорочно доверял. Это осознание обрушивается на него, перехватывает дыхание, и внезапно боль настигает его, и он шатается. Это… это когда-то была его стая. Из мыслей его выдёргивает звук бегущих шагов по склону и щелчки взводимых курков — похоже, охотники решили, что уже он достаточно ослабил волков, чтобы можно было безопасно их добить. Красная пелена в сознании рассеивается совсем, и Хёнджин кристально ясно понимает одно — он не хочет, чтобы эти двое погибли. И, едва успевая осознать, что делает, бросается между Чанбином, Феликсом и настоящей угрозой, выкрикивая в слабой надежде, что его стайная связь всё ещё работает, отчаянное: «Они убьют вас, пожалуйста, бегите!» Охотники не останавливаются — конечно же, нет, ведь он им вообще не важен — и Хёнджин прыгает на бегущего впереди. Сбивает на землю, впивается зубами сначала в руку мужчины, заставляя выронить пистолет, потом в горло. Он никогда не сможет искупить свою вину за все отнятые жизни, но, по крайней мере, его любимые люди останутся живы. Кто-то из охотников стреляет, и пуля застревает у него в боку, следующая попадает в плечо. Кровь хлещет водопадом, перед глазами плывут чёрные пятна, лапы подламываются. Он проиграл, он больше не может драться. Но отчаянное, искреннее желание защитить тех, кто когда-то был его стаей, не даёт сдаться до последнего, и он бросается охотникам под ноги. Безнадёжно слабея от потери крови, кусает за лодыжки, бьёт лапами, делает все, что приходит ему в голову, чтобы хоть немного замедлить их. Надолго его не хватает. Мир начинает темнеть, и Хёнджин, бессильно рухнувший на землю, просто очень хочет надеяться, что Феликс с Чанбином успели убежать достаточно далеко. Раздающееся вдруг с другой стороны ручья рычание — оглушающе громкое, яростное, многоголосое — кажется предсмертным бредом, но парой секунд позже он даже сквозь мутную пелену перед глазами видит, как на оставшихся охотников набрасываются новые волки. Схватка громкая и кровавая, но наконец-то не безнадёжная. Его стая останется в живых. Слава Богу, думает он, переставая сопротивляться затапливающей всё боли. Веки тяжелеют, голова безвольно запрокидывается, рвущеееся из груди хриплое дыхание замедляется. «Хёнджин?» — улавливают плавающие остатки сознания, и он невольно жалобно всхлипывает, потому что его так, так давно не звали по имени. «Хёнджин-и!» — настойчивей и тревожней зовёт голос, оказываясь совсем рядом, и что-то прохладное нежно касается щеки. — «Хён, пожалуйста, пожалуйста, потерпи немного, всё будет хорошо, слышишь?». «Ликс», — из последних сил выдыхает он, безнадёжно проигрывая в попытке хотя бы немного приоткрыть глаза, и всё-таки осмеливается попросить то, без чего он был вынужден существовать так ужасно долго, — «Ликс, пожалуйста, обними меня». Он абсолютно готов отказу любой степени жестокости, но Феликс, выдохнув почти рыдающее «Хён!», торопливо шагает ближе. Так привычно прижимается к боку, укладывает голову на спину, начинает нежно и отчаянно вылизывать всё, до чего может дотянуться. Это адски больно, потому что его вес давит на раны, но в то же время так тепло и исцеляюще, и, когда мир окончательно погружается во тьму, Хёнджин уже ни о чем не жалеет.