Выбирая тебя

***

Время ожидания кажется вечностью. Бесконечной, мучительной, тревожной, выматывающей в разы сильнее, чем недавняя битва. И поэтому, когда снаружи наконец-то слышатся приближающиеся шаги, Чанбин подрывается навстречу, даже несмотря на горящий огнём при малейшем движении бок. — Хён, — рассерженно шипит появившийся на пороге Чонин. Тут же оказывается рядом, мягко, но бескомпромиссно заставляет опуститься обратно на простыни, обвиняюще тычет пальцем в лицо: — Тебе же было сказано лежать и вообще не шевелиться! Знаешь, Минхо-хён пообещал привязать тебя к кровати, если ты не будешь слушаться, и я, пожалуй, прямо сейчас пойду тебя ему сдам, потому что если ещё и ты… — Как он? — тихо спрашивает Чанбин, прерывая не особо связное и явно нервное бормотание. Чонин замирает. Дёрганно поправляет край сползшего одеяла, прикусывает губу, не поднимая взгляда из-под нависшей чёлки, неопределённо дёргает плечом: — Сынмин-хён сказал, если дотянет до утра, шансы будут. Чанбин чуть поворачивает голову к окну. Луна — такая яркая и красивая сегодня — зависла над вершинами деревьев на дальнем холме, и это значит, что до утра ещё не меньше четырёх часов. Четырёх бесконечных, полных тревожной неопределённости, похожих на жестокую пытку часов. Он почти начинает завидовать Феликсу, надолго вырубленному ударной дозой успокоительного — потому что донсен бился почти в истерике, не давая оттащить себя от Хёнджина и жестоко усугубляя свои травмы, и, боже, это было просто душераздирающе — но почти сразу передумывает. Узнавать новости постфактум гораздо хуже. — Хён, мне страшно. Чонин впервые за эту ночь смотрит на него прямо — огромными, отчаянными, полными слёз глазами, и у Чанбина щемит сердце. Он притягивает донсена за запястье, чуть двигается, освобождая место на кровати. Старается не заплакать, когда тот без всяких привычных возмущений и закатываний глаз торопливо ныряет в объятия, цепляется за рубашку, как утопающий за соломинку. Вообще не понятно, чем можно его утешить — у Чанбина нет ничего, кроме собственных переживаний и глупых бессмысленных надежд, и он просто выдыхает в мягкие растрёпанные волосы такое же честное и доверительное: — Мне тоже страшно, Инни. Очень. И так не переставало быть с того самого момента, когда на них так внезапно вылетело что-то дикое, стремительное и смертельно опасное. Было страшно, когда он был почти уверен, что не сможет защитить Феликса. Когда представлял, что будет с Чаном и остальными, когда они найдут их истерзанные тела буквально в шаге от дома. Когда начал узнавать в обезумевшем нападавшем их Хёнджина. Когда закрывающий собой безвольное тело Феликс вдруг перекинулся и зарыдал, баюкая в руках окровавленную морду, и они на несколько страшных секунд поверили, что всё. Было страшно, когда они ждали хоть каких-то положительных новостей весь вечер, и страшно сейчас, и будет страшно до тех пор, пока Сынмин не скажет, что опасности для жизни больше нет и что они дураки и предатели, раз не верили в его великолепные целительские навыки. К слову о нём… — Там помощь не нужна? — на всякий случай уточняет Чанбин. Он, конечно, сейчас не в лучшей форме, но что-то по мелочи делать сможет. Хоть сутками напролёт, если это чем-то поможет. — Не, — мотает головой Чонин и слабо фыркает, — они Чан-хёна даже на порог не пустили, а Минхо-хёну только за то время, пока я там был, прилетело полотенцем за то, что путался под ногами, как минимум раза два. — Бесстрашные. — Ага. Чанбин крепче прижимает к себе свернувшегося трогательным клубочком и, кажется, начинающего клевать носом макнэ. Луна, цепляясь за верхушки елей, заглядывает через окно, и Чанбин искренне благодарит её за то, что ему есть с кем разделить это ожидание. А на следующее утро благодарит ещё раз, уже со слезами облегчения на глазах, потому что состояние Хёнджина хоть немного, но стабилизировалось. — Мы сделали, что могли, — не особо разборчиво бормочет зашедший поменять их повязки Джисон. — Промыли всё, зашили, но… — Тебе нужно отдохнуть, — мягко перебивает Чанбин, потому что его круги под глазами и мелко подрагивающие от перенапряжения руки начинают всерьёз пугать, — хотя бы немного. Но упрямый донсен только торопливо мотает головой: — Я не могу. Не сейчас. Ещё ничего не закончено. Всё ещё что-то может пойти не так, и мы… — Хан-и, ты накручиваешь себя, — смотрит так же беспокойно Феликс. — Вы ничего не понимаете! Там в любой момент может развиться инфекция, или начаться лихорадка, или… короче, отдыхать будем потом. Им было бы не сложно хоть сотню раз повторить, что, чтобы действительно помогать другим, нужно сначала помочь себе, но по донсену видно — переубеждать бессмысленно. В этой непоколебимости одновременно его и сила, и слабость, и с этим приходится только смириться. Никакой практической помощи они особо предложить не могут, и остаётся только бессильное и наивное: — Выпей чаю хотя бы, наверняка со вчера не ели ничего. Это недолго. Джисон пару секунд колеблется, но за стол усаживается. Начинает привычно болтать ногой — и Чанбину становится не по себе от осознания, что это сейчас единственное, что хоть немного напоминает их всегда весёлого, дурашливого и беззаботного донсена. Тот тем временем укладывает голову на руки. Сонно моргает. И ещё до того, как чайник успевает закипеть, выпадает из реальности. Будить его сразу кажется абсолютной жестокостью, и они, не сговариваясь, подкладывают ему под голову подушку, укрывают пледом и стараются не шуметь. Потом им за это, скорее всего, выскажут пару ласковых, но оно точно будет того стоить. — Это вы его вырубили? — изумлённо вскидывает бровь заглянувший немного спустя Минхо. — Что это, снотворное, успокоительное? Грубая физическая сила? — Хён, — оскорблённо вскидывается Феликс. — Мы бы никогда! — Жаль, я только хотел похвалить вас за расторопность. Что?! Если эти двое не вспомнят значение слова «отдых», у нас на руках скоро будет три полутрупа и ни одного лекаря. Поэтому кровь из носу следим, чтобы они спали по очереди, ясно? — Ёебок-а, напомни мне никогда не переходить хёну дорогу, я с каждым днём боюсь всё его больше, — драматичным шёпотом просит Чанбин, и от улыбки Феликса и самодовольного смешка Минхо на сердце становится чуть спокойнее. — Нет. — Я хочу помочь! — Себе помоги, — устало закатывает глаза Сынмин, пытаясь захлопнуть дверь перед носом у взъерошенного Феликса. — Я в порядке! Вздох донсена полон вселенского страдания и обречённости: — Хён, ты шатаешься, как пьяный, когда ходишь, скажи спасибо, что у меня нет времени и сил контролировать твой постельный режим. — Ты сможешь легко его контролировать, если я буду лежать рядом с Джинни, — как бы невзначай предлагает донсен, глядя ясными невинными глазами, и сидящий неподалёку Чанбин даже заинтригованно поворачивается — неужели прокатит? Но Сынмин только непреклонно качает головой: — Он сейчас очень слаб, хён, а любое посещение — это дополнительный риск инфекции. Я не пойду на это, не проси. И это не изменится ни через пять минут, ни через тридцать, можешь не проверять — Тогда… — Я придумал, чем нам можно помочь, — вылетевший из лазарета Джисон впихивает Феликсу в руки несколько тканевых мешков и какой-то листочек, — берёшь с собой Чанбин-хёна и обязательно Чан-хёна, и идёте собирать нам как можно больше этой травы. — Как собирать? Он наспех объясняет какие-то мелочи — какого оттенка нужны соцветия, как их правильно срывать и так далее — и настойчиво толкает их по направлению к лесу: — Всё, давайте, можете начинать прямо сейчас, нам очень надо, правда, Сынмин-и? — Да. Чан с Феликсом стартуют почти по-спринтерски, кажется, с намерением выполоть как минимум пол леса. Чуть отставший из-за больной ноги Чанбин делает вид, что не слышал, как Сынмин спрашивает Джисона, зачем он послал их за коноплёй. Следующую неделю весь их мир вертится исключительно вокруг их маленького лазарета. Кажется, в любой момент времени там кто-то есть — то ли возвращающийся с патрулирования Чонин, то ли обсуждающие что-то Минхо с Чаном, то ли шедший за водой и типа случайно навернувший гигантский крюк Феликс. Ну и, разумеется, там почти всегда есть Сынмин с Джисоном. И Чанбин однажды приходит ровно посередине их разговора — серьезного и почти отчаянного, без привычных спокойствия и уверенности в голосах. — Я не понимаю, почему он не перекидывается, — устало шепчет Сынмин обнимающему его Джисону. — Долго находиться в одном состоянии дискомфортно и вредно, и да, судя по всему, у него не было возможности это безопасно делать, но сейчас… Сейчас ему ничего не мешает, здесь спокойно, он достаточно силен для этого, но всё равно что-то не так, и я просто боюсь, что мы можем упускать из виду что-то очень серьезное, и… Чанбин не дослушивает. — Да потому что да! — расстроенно вскрикивает Феликс, всё-таки умудрившийся выпытать у него причину его мрачного настроения. — Он не чувствует себя в безопасности, потому что он там так долго был один, и сейчас лежит один, для него почти ничего не поменялось, как вы не понимаете?! Ему не нужен покой, ему нужно чувствовать, что он дома! — Скажи им, — предлагает очевидное Чанбин, и Феликс смотрит на него почти оскорблённо: — Думаешь, я не пытался? Просто с точки официальной медицины это ненаучный бред, и… Он вдруг шагает почти вплотную, хватает за руку, вскидывает умоляющий взгляд: — Хён, ты должен мне помочь. Пожалуйста. Чанбин думает, что это не очень хорошая идея. А потом думает, что им терять всё равно нечего. И что у Феликса с Хёнджином всегда была какая-то особенная, почти соулмейтская связь, и что может быть — может быть — ему действительно виднее. — Это подкуп? — подозрительно косится Сынмин, когда Чанбин подкарауливает его у дверей лазарета. — Бесполезно, не пущу к нему, даже не проси. — Не буду просить, — абсолютно честно отвечает он, протягивая донсену ароматно пахнущую корзинку, — подумал, тебе не помешает немного выдохнуть. Там твои любимые пироги с голубикой. Мы готовили под присмотром Минхо-хёна, так что оно точно съедобно. — Ну я бы всё равно не был так в этом уверен, — дразняще тянет тот, фыркает на драматично-оскорблённый вздох, но смотрит с мягкой благодарностью в глазах. — Но спасибо. Ещё раз кидает проверяющий взгляд вглубь комнаты, где беспокойно дремлет всё ещё до ужаса перебинтованный Хёнджин, осторожно прикрывает дверь. Устало трёт руками лицо, то ли предлагает, то ли просит: — Посидишь со мной немного? — Мог и не спрашивать. Они отходят к лесу — подальше от въевшегося в лазарет запаха крови, тревоги и горьких отваров, усаживаются на траву лицом к закату. Прижимаются плотнее к друг другу и просто дышат тишиной, не говоря ни слова, чтобы случайно не разрушить эту иллюзию комфорта и нормальности. За их спинами к Хёнджину проскальзывает Феликс. Чанбин всю ночь спит до отвратительного плохо, и ко времени первого обхода уже обивает порог лазарета с придуманным наспех оправданием, что у него ну абсолютно случайно сползла с плеча повязка. Заспанный Джисон ворчит, но не прогоняет и даже позволяет зайти на порог. И неверяще замирают уже они оба, потому что на кровати в защитном клубке белоснежной шерсти мирно спит вполне себе человеческий Хёнджин. Джисон рыдает на крыльце, до полусмерти пугая возращавшихся с патрулирования Чана с Чонином, Чанбин вскидывает взгляд на заходящую за деревья Луну в горячей молчаливой благодарности. Бесконечно тянущееся время снова постепенно ускоряет свой ход. — Ешь. — Хён, я больше не могу, — доносится жалобное, и наверное, Чанбин теперь никогда не перестанет глупо улыбаться просто от одного звучания этого голоса. — Хван Хёнджин, не испытывай моё терпение! — Это уже третья тарелка! — Ты будешь есть, пока я не буду уверен, что тебя не сдует первым ветерком. — Хён, — загораются глаза Хёнджина, когда он замечает переступающего порог Чанбина. — Хён, спаси меня, я больше не могу! Он полусидит на кровати — всё ещё очень слабый, бледный, перемотанный бинтами и выглядящий откровенно не очень, но Чанбин теперь железно уверен, что это самое прекрасное зрелище на свете. Судя по нежности, плещущейся в тёмных глазах Минхо, не для него одного. — Хён, тебя Чан-хён зовёт, — передаёт он и почти клятвенно заверяет, — иди, мы всё доедим. Честно. — Предатель, — дуется Хёнджин, отталкивая тарелку. — Я сказал «мы», а не «ты», — заговорщически подмигивает ему Чанбин. — Между прочим, нас такими деликатесами хён не кормит. На лицо Минхо, когда он впервые видит истощённого до невозможности Хёнджина, страшно смотреть. — Мы идём на охоту, — бескомпромиссно заявляет он, цепляя за шкирку подвернувшегося под руку Чонина. — В Восточный лес за олениной. Потом за крольчатиной. И, думаю, за утками. — Фуу, — страдальчески морщится донсен, пытаясь выпутаться из крепкой хватки. — Это же долго и муторно! И вообще, зачем нам оленина? Её любит только… О. Они притаскивают почти годовой запас добычи, и следующие дни Минхо с кухни не вылезает. — Спасибо, что вы все здесь, — выдёргивает его из мыслей тихий голос. — Спасибо, что… не ненавидите меня. Совершенно потрясающий суп из оленины моментально оказывается забыт. Чанбин осторожно, почти боясь сломать, берёт тонкие пальцы донсена в свои, согревает, нежно оглаживает. Заглядывает в глаза, пытаясь донести абсолютно искреннее: — Что за глупости, Хёнджин-а, никто из нас никогда не смог тебя ненавидеть. Никто и никогда. Ты о чём, мы почти дерёмся каждый раз за возможность побыть здесь с тобой подольше, веришь? — Просто… — Что? — Просто… Чан-хён… он ни разу не пришёл. Нет, я понимаю, я нарушил столько правил нашей стаи, я убивал, я напал на вас, и если я могу сделать хоть что-нибудь, чтобы исправить это, пожалуйста, скажите мне, потому что… Чанбину хочется крепко выругаться, потому что всё не так. Совсем. Потому что Чан сам нёс раненого донсена на руках до самого лазарета, мотался из одного города в другой, чтобы найти лучшие лекарства, ночами сторожил под дверью, прислушиваясь к каждому вздоху, потому что… Потому что есть много, что сказать, но говорить об этом должен не Чанбин. Их очень вовремя прерывают ввалившиеся шумной весёлой толпой донсены. Чонин — сам! — лезет ласково притереться к хёновскому боку, Джисон с Феликсом дурашливо борются за место с другой стороны, Сынмин поначалу пытается делать вид, что здесь «исключительно для того, чтобы «эти изверги не разнесли мне здесь всё», но тоже очень быстро вливается в уютный хаос. Хёнджин, обнимаемый сразу несколькими парами рук, счастливо улыбается, и Чанбин незаметно выскальзывает за дверь. Чана он находит сосредоточенно склонившимся над картами их территорий. Кивает на приветствие и спрашивает прямо, потому что дальше затягивать с этим нельзя: — Он спрашивал про тебя, передам, что зайдёшь сегодня? Карандаш в руках хёна оставляет на бумаге рваный росчерк. Спина каменеет. — Я не могу, — совершенно сломленно мотает головой он. — Я… я так подвёл его. — Хён. — Ты видел, что с ним сделали?! — Чан вскидывает на него полные боли глаза, и Чанбин понимает — да, это то, что мучило хёна с самого исчезновения Хёнджина. — Бин, он так страдал всё это время, а я просто… Я не смог его найти, не смог помочь, я ничего не сделал и… — Ты сделал, — яростно встряхивает его Чанбин, не давая ни шанса продолжить. — Даже больше, чем мог. Мы искали его везде и, ты знаешь, что продолжили бы искать до последнего. Просто… к сожалению, не всё в этом мире зависит от нас. — Но… — Хён, Луна вернула его нам, он сейчас здесь. И ты нужен ему. Правда нужен. И чем больше ты его избегаешь, тем больше он начинает загоняться, что ты его ненавидишь, презираешь или ещё что-то в этом роде. — Но я не… Чан прерывается на полуслове, пару секунд смотрит на Чанбина, осознавая ситуацию, а потом бросает всё и торопливо идёт к лазарету. Чанбин, аккуратно складывая карты, думает, что кажется, наконец-то у них всё начинает налаживаться.

***

Ему снятся кошмары. Тяжёлые, бесконечные, пугающе реалистичные. Клетка. Цепи. Никем не слышимые крики о помощи. Кузов грузовика. Кровь на лапах и в пасти. Пустые мертвые глаза волков. Снова клетка. Невыносимое, безнадежное одиночество. Снова. Это доводит до отчаяния, душит, заставляет захлёбываться немым криком и слезами и… Его выдёргивают в реальность лёгкие поцелуи-бабочки. Или крепкие надёжные объятия. Или ласковые поглаживания по голове. Или напевающий что-то нежный голос. Каждый раз по-разному, но всегда с неизменным: — Тише, Хёнджин-а, ты в безопасности, ты с нами. Ты дома. И это определенно лучшее чувство на свете.