Выбирая тебя

***

— Это прекрасно, — счастливо выдыхает Хёнджин, заваливаясь головой на колени Феликсу и жмурясь на ласковое весеннее солнце. — Надо выбираться так почаще. Чан отодвигает в центр их импровизированного стола пустые тарелки, освобождая побольше места на пледе, вытягивает поудобней ноги, снова уютно приваливается спиной к спине Чонина и согласно кивает. — Минхо-хён, — бубнит Джисон с набитым ртом и под запоздалый возмущённый вопль крадёт с тарелки Сынмина ещё один запечёный гриб, — ты превзошёл себя, еда просто отпад. — Всё правда очень вкусно, хён, спасибо, — благодарно смотрит Чанбин, и Минхо буквально чувствует, как в груди что-то словно согревается тёплыми солнечными лучами. Уши с щеками безбожно теплеют тоже, и ему остаётся только смущённо прятать их за стаканом сока под тихие умилённые смешки. К такому привыкать… сложно. И страшно, потому что в сознании всё ещё огрызается и подозрительно скалится до ужаса недоверчивое «а если». И тем удивительнее осознавать, что теперь, спустя эти месяцы, привыкнуть хочется. — Бегать идём сегодня? — через пару минут уютной тишины спрашивает Феликс, неторопливо вплетающий в волосы Хёнджина растущие на поляне цветы. — Когда ещё сюда так выберемся? — Конечно, идём! — тут же подрывается на ноги Джисон. — Все и прямо сейчас! Футболка улетает в одну сторону, штаны в другую, и спустя каких-то пару минут на его месте уже возбуждённо мотыляет хвостом рыжий волк. Он стрясывает с задних лап недорасшнурованные кроссовки, клацает зубами на пролетающую мимо бабочку, призывно лает. Раздражённо наклоняет голову, когда никто больше перекидываться особо не торопится и срывается с места. Бодает в бок Чана, наваливается всем весом сзади на Чанбина, заезжает хвостом в лица Хёнджина с Феликсом, зубами стаскивает с Сынмина ботинок и слюняво лижет Чонина в ухо. Под аккопанемент явно наигранных драматично-возмущённых стонов тормозит рядом с Минхо. На секунду они оба замирают — неловко, неуверенно, боясь перейти такие неопределённые и часто меняющиеся границы. Минхо отчётливо понимает для себя — да, он расстроится, если Джисон сейчас решит отступить. Но тот словно читает мысли: шагает вперёд и — гораздо осторожней и тактичней, чем с остальными, но явно не просто из вежливости — тычется лбом в руку. После первого же нежного поглаживания между ушами заметно воодушевляется, извернувшись, игриво прикусывает ладонь, и вся неловкость растворяется почти бесследно. А потом на него сбоку с притворно угрожающим рычанием налетают Чонин с Хёнджином, прокатывают по траве и сплетаются в один пёстрый, весёлый и шумный клубок. С другой стороны тоже доносится дурашливое урчание — там тоже уже перекинувшийся Сынмин пытается укусить Чанбина за чёрный лохматый хвост. Минхо пару минут смотрит на них — таких искренних и счастливых — и просто радуется, что им повезло вовремя найти друг друга. Это дорогого стоит, теперь он это знает. Просто сидеть без дела кажется странным и неловким, и он поворачивается к столу. Закрыть контейнеры, чтобы оставшаяся еда не заветрилась, протереть посуду, выкинуть мусор — привычные действия успокаивают и не дают сильно думать о том, о чём не стоит. — Хён, — мягко окликает Феликс, распутывающий не особо удобную шнуровку на рубашке, — помощь нужна? Он смотрит своими глазами-полумесяцами дружелюбно и искренне, и Минхо не может не улыбнуться также в ответ: — Спасибо, Енбок-а, я справлюсь, иди к остальным. — Уверен? — Абсолютно. Спасибо за предложение. Донсен отмахивается, словно в этом не было ничего значимого, стягивает рубашку и превращается в небольшого белоснежного волка. С почти сверкающей в солнечных лучах шерстью он выглядит как-то совсем по-ангельски, и Минхо не может не думать, что в этом есть смысл. Во всём есть смысл, верно? Феликс ласково тычется лбом в ему в бедро и уносится к остальным. Они носятся то ли наперегонки, то ли в догонялки, мелькая между стволами деревьев чуть смазанными цветными пятнами — такие свободные, живые и настоящие. Совсем не похожие на его родную стаю. — Ты же помнишь, что вообще не обязан этим всем заниматься, правда? — почти неслышно появляется откуда-то сзади Чан, показывая взглядом на посуду в его руках. — Здесь не нужно заслуживать любовь. — Я помню, — кивает Минхо, и это правда, потому что ему уже не один десяток раз говорили об этом прямо и бесчисленное количество раз всячески намекали. — Я хочу. И это тоже правда. Как бы хорошо не выглядели эти стайные тусовки, он чувствует, что не впишется в них. Что не сможет позволить себе настолько расслабиться. Не сейчас точно. Чан, кажется, это понимает. Ещё немного смотрит на него внимательно и испытующе, словно пытаясь найти малейший намёк на дискомфорт, но в итоге не возражает. Кивает, отходит. С деланно раздражённым закатыванием глаз собирает брошенную у стола одежду, отряхивает от сухих иголок и пыли, складывает аккуратными стопками на плед. Стягивая с себя футболку, словно между делом бросает: — Присоединяйся, если будет настроение, мы будем рады. Он тоже перекидывается — в гиганского угольно-чёрного волка, от которого за полверсты разит опасностью для врагов и безусловной надёжностью — для друзей. От души потягивается, выходит поближе к лесу, видимо, чтобы лучше видеть всё ещё дуркующих остальных и укладывается на мягкую траву безмолвным наблюдателем. Ненадолго, правда. Из леса появляются их макнэ. Минхо к этому моменту успевает прибраться и тоже перекинуться — скорее просто для ускорения осознания, что теперь так можно в любое, абсолютно любое время и по собственному желанию — и поэтому их разговор по стайной связи прекрасно улавливает. «Чани-хён такой стаарый» — заводит уже наизусть выученную всеми пластинку Сынмин, ненавязчиво подбираясь всё ближе и ближе к Чану. «И неповоротливый» — дразняще поддакивает Чонин, сегодня явно выбравший вариант примкнуть ко злу, а не самоотверженно защищать от него бедного хёна. — «Даже бегать не может». Минхо невольно загнанно замирает, готовясь к проблемам и жестокости, поэтому что это просто вопиющее проявление неуважения к старшему. Грубейшее нарушение правил иерархии. В его прошлой стае стать калекой после такого было далеко не худшим вариантом. Но Чан только подставляет солнцу другой бок и лениво и как-то совершенно беззлобно щёлкает зубами в сторону младших: «Я отгрызу вам хвосты, маленькие засранцы». «Не отгрызёшь», — продолжает откровенно и радостно провоцировать Сынмин. — «Ты нас просто не догонишь». Чонин, старательно подкрадывающийся со спины, припадает на передние лапы и явно готовится прыгать. Скорее всего, так, как он любит — внезапно, стремительно, игриво вцепляясь в холку противнику и прикусывая уши. Но сейчас эффекта неожиданности не получается. Чан, лежавший до этого абсолютно расслабленно, в момент прыжка откатывается в сторону, вскакивает и хватает за шкирку сам. Несколько раз хорошенько встряхивает, деланно угрожающе рычит, зажимает своего щенка-переростка между передними лапами и начинает слюняво вылизывать морду. «Фу, хён, отстань!» — драматично стонет Чонин, выглядя при этом каким-то слишком довольным для страдающего и вообще не пытаясь выбраться. — «Это жестокое обращение с детьми!». Улучивший момент Сынмин вдохновлённо кусает Чана за хвост. Это чистой воды хаос — весёлый, временами немного катастрофичный, сбивающий с ног своей абсолютно счастливой энергией. Даже почти непричастный сейчас к нему Минхо правда хочет, чтобы он не заканчивался подольше, потому что даже так он умудряется согревать сердце. Может быть, уже когда-нибудь скоро можно будет попробовать рискнуть. Как минимум выглядит так, как будто оно того стоит. . Первыми возвращаются Феликс с Джисоном. Сбито дышащие, кажется, даже чуть пошатывающиеся от усталости, но до невозможности довольные, заваливаются на плед неподалёку. Привычно сворачиваются в один уютный клубочек, благодарно мотыляют хвостами на притащенную Минхо воду и, вдоволь напившись, расслабленно прикрывают глаза. Словно примагниченные, почти сразу приходят Чанбин с Хёнджином. Стаскивают со стола пару специально оставленных для этого закусок и устраиваются отдохнуть тоже. И не просто где попало, хотя места на пледе много, а чуть ли не на донсенах, удобно уложив им на спины головы и переплетя лапы. Никаких возражений это не встречает абсолютно. Даже наоборот — Джисон начинает довольно урчать, а Феликс сонно и ласково лижет их по щекам. Ещё через пару минут Чан чуть ли не за шкирки приволакивает убегавшихся Чонина с Сынмином, бережно укладывает в эту общую теплокучу и мстительно наваливается почти всем весом сверху. Вырубаются все они почти моментально. Минхо несколько долгих минут смотрит на них — таких домашних и уютных, таких уже своих — с какой-то плохо осознаваемой щемящей нежностью. Что-то внутри удивительно сильным магнитом тянет к ним присоединиться, и он точно знает, что никто не будет против. Абсолютно точно. Они говорили об этом, наверное, сотни раз. Никогда не настаивали и не уговаривали — в их лексиконе, кажется, вообще нет слов «заставить» или «вынудить» — и это сработало. Он даже начал им верить. Но… сделать первый шаг что-то всё-таки мешает. Оно неосязаемое, запутанное и непределённое, и с ним сложно. Правда сложно. Потому что иногда вся его сущность ненавидит любую, даже мелкую или шуточную попытку его подчинить, а иногда — как сейчас, например — отчаянно хочет, чтобы его просто взяли за шкирку, как щенка, и, игнорируя его неуверенные протесты, просто забрали бы к себе, не вынуждая решаться на это самостоятельно. Но, возможно, он слишком многого хочет. Возможно, сейчас действительно не время, и попытки торопить события ничем хорошим не кончатся. Сломанное не чинится моментально, а он уже получил гораздо больше того, на что мог рассчитывать. Он цепляет зубами свободный плед, максимально тихо тащит его к остальным и осторожно, стараясь никого не разбудить, укрывает эту живую, мерно дышащую кучу из разноцветных хвостов, лап и ушей. Поправляет ткань так, чтобы ткань не лезла никому в морды, чувствуя, как при одном взгляде на них в груди что-то начинает ласково урчать и преданно мотылять хвостом, и отходит немного в сторону. Устраивается почти там же, где лежал Чан, своеобразным щитом между отдыхающей стаей и кромкой леса. Пусть инстинкты говорят, что здесь спокойно и безопасно, перестраховаться лишним никогда не будет. Ещё раз осматривается, довольно жмурится на тёплое солнце, укладывает голову на лапы и позволяет себе ненадолго прикрыть глаза. Он просыпается от того, что ему отдавливают лапу. «Хан Джисон», — тут же шикают несколько голосов, и тело, уже готовое драться или бежать, немного расслабляется. «Я не специально, меня толкнул Чанбин-хён!» — оскорблённо шипит в ответ Джисон. «Я не толкал!» «Толка…» «Да тише вы!» Минхо всё-таки открывает глаза. «Ой» — заметивший это Джисон перестаёт сверлить возмущенный взглядом Чанбина и торопливо шмыгает тому за спину. «Что?» — спрашивает кто-то сбоку, и при виде замерших и почти не дышащих с углами пледа в зубах Сынмина с Чонином Минхо становится смешно. «Он проснулся?» — шепчут с другой стороны, и он, повернув голову, сталкивается взглядом с Хёнджином. Тот распахивает глаза, выпускает из пасти свой угол, и плед с его стороны накрывает Минхо с головой. Феликс испуганно пищит и торопливо стягивает его на землю. У наблюдающего за всем этим со стороны Чана в глазах пляшут ласково-весёлые огоньки: «Прости, Лино-я, мы тебя разбудили. Дети очень хотели спать рядом с тобой, может быть, ты будешь не против?» «Мы не дети» — бурчит Чонин, но смотрит, сам себе невольно противореча, до невозможности щенячьими глазами. Минхо, немного смущаясь под ещё шестью такими же взглядами, мотает головой в негласном «не буду против». Вокруг начинается радостный, заметно сдерживаемый и старательно негромкий, но всё равно хаос. Кто-то уютно пристраивается под боком, кто-то приятной тёплой тяжестью наваливается с другой стороны, кто-то укладывает голову на спину, и какой-то минутой спустя Минхо оказывается в самом центре пёстрой, ласковой и довольно урчащей кучи. «Всё хорошо?» — внимательно и заботливо смотрит на него Чан в поисках любого дискомфорта и, получив застенчивый кивок в ответ, довольно тычется носом в щёку. Минхо укладывает голову на спину Чанбина и прикрывает глаза, чувствуя, как внутри тоже становится тепло. Да, всё более чем хорошо.