Дочь Падшего

События происходят после того, как Моргана была признана Дочерью Бездны и кругом Древних. Хартли, бывший сенатор-норми, а ныне Древний вампир, выступает с инициативой создания полноценной политической партии изгоев. То, что начинается как политический манёвр, становится тектоническим сдвигом в истории Соединённых Штатов — и в жизни самой Морганы. Часть первая: Инициатива Глава 1: Предложение Хартли Артур Хартли, бывший сенатор от штата Огайо, а ныне Древний вампир с крыльями, когтями и костяным лицом, вошёл в кабинет Морганы Шейд без стука. Это было не проявление неуважения — просто после трансформации его когтистые руки плохо справлялись с дверными ручками, и он предпочитал, чтобы двери открывали ему другие. Но сегодня он был слишком взволнован, чтобы ждать, пока секретарь — Мина, как всегда, с планшетом и чашкой кофе, — откроет ему дверь. Он вошёл, заполнив собой дверной проём, и его крылья, сложенные за спиной, задели косяк, оставив на нём лёгкую царапину. — Архитектор, — начал он с порога, и его голос, глубокий и вибрирующий, заставил задребезжать стеклянные дверцы книжного шкафа. — Я должен с вами поговорить. Это срочно. Моргана, сидевшая за своим столом и просматривавшая утренние отчёты, подняла глаза. После встречи с Йог-Сототом, после союза с Левиафаном, после того, как Древние признали её своей, такие слова, как «срочно», приобрели для неё несколько иное значение. Обычно они означали, что где-то открылся портал в иное измерение или что Шуб-Ниггурат снова хочет зайти на чай. Но выражение лица Хартли — насколько можно было говорить о выражении лица существа без носа и с костяными гребнями вместо бровей — говорило о волнении иного рода. — Слушаю, сенатор, — спокойно ответила она, откладывая бумаги и указывая ему на кресло для посетителей — массивное, специально укреплённое, чтобы выдерживать вес Древнего вампира. Хартли сел — осторожно, чтобы не сломать мебель, — и сложил когтистые руки на коленях. Он явно собирался с мыслями, и Моргана не торопила его. За годы, прошедшие после его трансформации, она научилась уважать этого человека — бывшего врага, ставшего союзником. — Я хочу создать политическую партию, — произнёс он наконец. — Полноценную. Не лоббистскую группу, не фракцию, не движение, а зарегистрированную политическую партию изгоев Соединённых Штатов. С уставом, программой, отделениями во всех штатах, правом выдвигать кандидатов на всех уровнях — от муниципального до президентского. Я хочу, чтобы в Сенате и Конгрессе сидели не сочувствующие норми, которых мы пытаемся убедить, а наши собственные представители. Избранные. Законные. Изгои, которые будут принимать законы для изгоев. Моргана откинулась в кресле и несколько долгих секунд молчала, переваривая услышанное. Её биолюминесцентные узоры, всегда мерцавшие в такт дыханию, на мгновение замерли, выдавая напряжённую работу мысли. Она ожидала многого от Хартли — он уже не раз удивлял её своим рвением, своей готовностью искупать прошлые грехи. Но создание политической партии — это был шаг совершенно иного масштаба. — Партия изгоев, — повторила она задумчиво. — Не фракция внутри существующих партий. Не «голосующая группа». Полноценная партия. — Да. — Хартли подался вперёд, и его алые глаза загорелись тем самым огнём, который когда-то — в другой жизни, в другом теле — заставлял трепетать его оппонентов. — Демократическая партия использовала нас как пешек: обещала права, но никогда не выполняла обещаний до конца. Республиканская партия нас откровенно ненавидела — по крайней мере, её консервативное крыло. Мы всегда были разменной монетой, Архитектор. Нас терпели, пока мы были удобны. Нас предавали, когда мы становились неудобны. Хватит. У нас есть своя экономика — «Золотая монета» тому доказательство. У нас есть своя армия — Легион и Стражи. У нас есть своя медицина, своё образование, своя культура. У нас есть своя территория — не юридически, но фактически весь Восточный коридор находится под нашей защитой. Мы — государство в государстве. Пора перестать притворяться и заявить об этом открыто. — Это вызов, — медленно произнесла Моргана. — Не только Вашингтону, но и всему мировому порядку. Вы понимаете, что на нас обрушится? Весь политический истеблишмент, все СМИ, все, кто боится перемен. Нас обвинят в сепаратизме. В попытке узурпации власти. В подрыве демократии. В том, что мы — демоны, Древние и вампиры — хотим поработить человечество. — Конечно, обвинят, — Хартли издал звук, похожий на смех — низкий, рокочущий. — Но у нас есть преимущество, которого не было ни у кого раньше. Мы — правда. Мы не лжём. Мы не обещаем того, чего не можем сделать. Мы уже доказали, что наша система работает: в Провиденсе, в Бостоне, в Лондоне, в Сиднее, везде, куда приходит Башня, изгои перестают бояться, а люди перестают бояться изгоев. Экономика растёт, преступность падает, уровень жизни повышается. У нас есть статистика. У нас есть примеры. У нас есть вы, Архитектор, — живое доказательство того, что даже самая страшная тьма может быть силой добра. И у нас есть я — бывший враг, ставший союзником. Кто сможет обвинить нас в предвзятости, если я, Артур Хартли, тот самый, кто когда-то пытался запретить Башню, теперь стою во главе этой партии? — Вы хотите возглавить её? — уточнила Моргана. — Да. — Хартли выпрямился, и его крылья чуть расправились, задевая стены. — Я хочу быть не просто сенатором-изгоем, не просто символом. Я хочу быть лидером. Я хочу привести изгоев в Конгресс. Я хочу, чтобы через десять лет, через двадцать, через пятьдесят — какая разница для бессмертного? — изгой мог стать президентом Соединённых Штатов. И я хочу, чтобы этот изгой был достоин этой должности. Моргана смотрела на него и видела не чудовище. Она видела человека — да, бывшего человека, — который горел идеей. Горел так же, как когда-то горела она сама, когда строила Башню, когда защищала студентов Брауна от Кросса, когда отдавала своё сердце жёнам. Это была не жажда власти. Это была жажда справедливости. И Моргана, как никто другой, понимала эту жажду. — Хорошо, — сказала она. — Я поддержу вас. Не как Архитектор Башни, не как Дочь Бездны — как гражданка этой страны, как изгой, как та, кто верит в равенство. Но я хочу, чтобы вы понимали: этот путь будет труднее, чем всё, что вы делали раньше. Труднее, чем ваша трансформация. Труднее, чем возвращение в Сенат. Политика — это грязное дело, сенатор. Грязнее, чем любая магия. — Я знаю, — ответил Хартли. — Я прожил в ней всю свою человеческую жизнь. И я готов. **Глава 2: Семейное обсуждение** В тот же вечер Моргана собрала семейный совет в гостиной особняка. Присутствовали Энид, Уэнсдей, Мина, Зара, Торн, Кромм Круах, а также Люцифер и Михаил, которых пригласили специально — Моргана знала, что политические решения такого масштаба потребуют и небесной, и адской мудрости. Грим, как всегда, спал у камина, но его уши подрагивали — он слушал. Даже он понимал: происходит что-то важное. Моргана изложила предложение Хартли. Когда она закончила, в гостиной повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как потрескивают дрова и как ветер шевелит осенние листья за окном. Первой заговорила Энид. — Партия изгоев? — повторила она, и в её голосе прозвучало удивление, смешанное с искренним воодушевлением. — Это же... это грандиозно! Я всегда думала, что мы должны быть представлены в политике. Но я думала, что это случится через много лет, когда мы будем готовы. А Хартли хочет начать сейчас. Прямо сейчас. — Хартли — вампир, — заметила Уэнсдей. — У него другое восприятие времени. Для него «сейчас» и «через пятьдесят лет» — почти одно и то же. Но он прав: если мы не начнём сейчас, мы никогда не начнём. Враг не ждёт. Оппозиция не спит. Каждый день, пока у нас нет своего голоса в Конгрессе, они принимают законы против нас. Медленно, незаметно, но принимают. Хартли знает это — он сам когда-то был частью этой машины. — Я поддерживаю, — коротко сказал Люцифер. — Ад всегда за расширение влияния. Но я предупреждаю: политика на Земле — это не то же самое, что политика в Аду. Здесь нельзя просто приказать. Здесь нужно убеждать. Ты готова к этому, дочь? — Я готова, — ответила Моргана. — Я не буду лидером партии. Я останусь Архитектором, но я поддержу Хартли всеми ресурсами Башни. Финансами, медиа, организационной сетью. Если он хочет быть лицом партии — пусть будет. Он заслужил. Михаил, сидевший в углу и до сих пор хранивший молчание, заговорил. Его голос был тихим, но каждый звук наполнял комнату, как свет наполняет храм. — Это не просто политический шаг. Это богословский прецедент. Церковь веками учила, что изгои — это проклятые, отверженные, те, кто не имеет права голоса в делах мира сего. Теперь же они будут не просто голосовать — они будут править. Это изменит всё. Многие консерваторы воспримут это как объявление войны. Не политической — священной. — Вот именно, — кивнула Моргана. — Поэтому нам нужно действовать осторожно, но решительно. Я не хочу войны. Но я не позволю запугать нас угрозами. — Я помогу, — сказал Михаил. — Не как архангел, а как твой дядя. Я поговорю с Папой. Убедю его, что партия изгоев — это не угроза Церкви, а исполнение пророчества о том, что последние станут первыми. Возможно, я даже благословлю их штаб-квартиру — тихо, без огласки, но достаточно, чтобы те, кто умеет видеть, поняли: Небеса не против. Люцифер поперхнулся чаем. — Ты? Архангел? Благословишь партию, созданную вампиром при поддержке демонов? Брат, ты меня пугаешь. — Я расту, — невозмутимо ответил Михаил. Все рассмеялись, и напряжение, висевшее в воздухе, немного разрядилось. Но под смехом скрывалась тревога. Все понимали: они стоят на пороге чего-то огромного. Торн, расправивший крылья в углу, заметил: — Я могу помочь с юридической базой. И с публичными выступлениями. Если Хартли — лицо партии, то я могу быть её голосом в академических кругах. Университеты, конференции, дебаты — там, где нужен анализ и эрудиция, я пригожусь. — А я — с медиа, — добавила Мина. — Я запущу информационную кампанию. Социальные сети, газеты, интервью. Пусть все узнают, что партия — это не угроза, а возможность. Возможность для всех — изгоев и норми — жить в мире, где законы пишут те, кто понимает обе стороны. — А я, — Зара сжала её руку, — обеспечу безопасность. Кампания привлечёт не только сторонников, но и врагов. Инквизиторы будут охранять все мероприятия. Ни один покушение не пройдёт. Моргана обвела взглядом собравшихся. Её семья. Её совет. Её армия. — Тогда решено, — сказала она. — Завтра я объявлю о поддержке партии. И да помогут нам все Древние, архангелы и демоны Ада. Мы начинаем. **Глава 3: Вашингтон в шоке** Новость о создании Партии Изгоев Соединённых Штатов — сокращённо ПИСШ, с эмблемой в виде стилизованной чёрной башни на фоне восходящего солнца, — обрушилась на Вашингтон подобно цунами. Хартли объявил о регистрации партии на пресс-конференции, которая транслировалась в прямом эфире на всю страну. Он стоял за трибуной — огромный, крылатый, с костяным лицом, которое больше не пугало телезрителей, а вызывало уважение, смешанное с трепетом, — и говорил спокойно, уверенно, без угроз, но и без извинений. — Мы не хотим войны, — говорил он, и его голос, глубокий и вибрирующий, разносился по залу, заполненному журналистами. — Мы не хотим сепаратизма, не хотим разрушения Союза. Мы хотим справедливости. Мы хотим, чтобы наши голоса были услышаны. Мы хотим, чтобы законы, которые принимаются в этом Конгрессе, учитывали интересы не только норми, но и изгоев. Мы не угроза. Мы — часть этой страны. И мы имеем право быть представленными. Реакция была мгновенной и поляризованной — страна раскололась в течение суток. Либеральные СМИ, ещё недавно симпатизировавшие Башне, колебались: одни поддерживали идею, другие опасались, что партия изгоев приведёт к расколу общества. Консервативные СМИ взорвались заголовками. «Демоны в Конгрессе!» — кричала одна газета. «Вампиры хотят власти!» — вторила другая. «Хватит ли у нас смелости остановить это?» — задавался риторическим вопросом ведущий популярного ток-шоу. В церквях, особенно в южных штатах, священники читали проповеди о «последних временах» и «воинстве Антихриста». В социальных сетях разгорелась война мемов, хэштегов и взаимных блокировок. Но самым показательным было другое: в офис Хартли, открытый в центре Вашингтона через три дня после пресс-конференции, начали поступать заявления от изгоев, желавших вступить в партию. Тысячи заявлений в день. Оборотни, вампиры, сирены, горгоны, те, кто десятилетиями сидел тихо и не лез в политику, голосуя — если вообще голосовал — за демократов или республиканцев по привычке, вдруг поняли: у них появился свой голос. Хартли, глядя на поток заявлений, чувствовал одновременно гордость и ужас. Гордость — потому что его идея работала. Ужас — потому что он знал: чем громче успех, тем сильнее будет ответный удар. И он готовился. Дни и ночи напролёт он проводил в своём кабинете, координируя действия пока ещё небольшой, но растущей команды. Юристы партии, возглавляемые Эдгаром Торном из Юридической коллегии Башни, готовили документы для регистрации отделений в каждом штате. Медиа-отдел под руководством Мины создавал информационные ролики, в которых изгои рассказывали свои истории — не для того, чтобы разжалобить, а чтобы показать: они такие же граждане, как и все. Инквизиторы под командованием Зары обеспечивали безопасность мероприятий, отражая первые попытки срыва митингов и нападений на партийные офисы. Сенатор Артур Хартли, бывший гроза изгоев, а ныне их главный защитник, сидел за своим столом, перебирая бумаги когтистыми пальцами, и впервые за долгое время чувствовал, что его жизнь имеет смысл. Он не просто искупал грехи — он менял мир. И это наполняло его силой. **Глава 4: Африканский конфликт** Пока Вашингтон бурлил, на другом конце мира разворачивались события, которые должны были стать первым серьёзным испытанием для Башни как международной силы. В небольшой стране в Центральной Африке — Республике Мбанга, названной так по имени реки, протекавшей через её территорию, — вспыхнуло восстание. Местное население, уставшее от десятилетий коррупции, нищеты и репрессий, поднялось против правительства. Регулярная армия, расколотая изнутри, не могла справиться с повстанцами, и конфликт быстро перерос в гражданскую войну. В хаосе боевых действий изгои — вампиры, оборотни, даже несколько семей горгон, живших в отдалённых деревнях, — оказались между молотом и наковальней. Правительственные войска считали их пособниками повстанцев — или просто удобными мишенями. Повстанцы, в свою очередь, подозревали в шпионах — или тоже считали удобными мишенями. Изгоев убивали с обеих сторон, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Отчаянный призыв о помощи пришёл через финфолков — один из старейшин, Океанос, получил сообщение от дальней родственницы, жившей в прибрежной деревне Мбанги. Моргана, прочитав переданное Океаносом послание, созвала экстренный совет Башни. — Мы не можем оставаться в стороне, — сказала она, и её голос звучал твёрдо. — Там гибнут невинные. Изгои и норми, которые отказались участвовать в конфликте. Это не политическая операция — это гуманитарная миссия. Мы создадим безопасную зону, защитим тех, кто не может защитить себя, и обеспечим эвакуацию желающих. Если понадобится — применим силу. — Это будет прецедент, — предупредил Вейн. — Первое прямое военное вмешательство Башни за пределами нашей юрисдикции. Формально мы — частная охранная компания, нанятая местными изгоями. Но все поймут, что это не так. Весь мир увидит: Чёрная Башня способна проецировать силу в любой точке планеты. Для наших врагов это будет подтверждением их худших опасений. Для союзников — поводом для беспокойства. — Пусть видят, — спокойно ответила Моргана. — Я устала прятаться. Мы строили Башню не для того, чтобы бояться собственной тени. Мы строили её, чтобы защищать. И если для этого нужно послать гарнизон в Африку — мы пошлём гарнизон. Но я хочу минимизировать жертвы. Точечные удары по вооружённым формированиям, которые угрожают мирному населению. Никаких масштабных боевых действий без крайней необходимости. И полный отчёт перед международными наблюдателями — если они захотят его увидеть. Операция «Безопасная гавань» началась через три дня после того, как Совет одобрил вмешательство. Зачарованный флот финфолков доставил к побережью Мбанги контингент из трёхсот инквизиторов под командованием Зары. Они высадились ночью, без лишнего шума, и за несколько часов установили защитный периметр вокруг нескольких деревень, где укрывались беженцы — и изгои, и норми, которым было всё равно, кто победит, лишь бы выжить. Над периметром зажёгся барьер, питаемый лей-линиями и усиленный демонической магией, — мерцающий купол, сквозь который не могло пройти ничего враждебного. Правительственные войска, попытавшиеся прорваться к деревням, чтобы «зачистить» их от предполагаемых повстанцев, наткнулись на этот барьер — и отступили, потеряв два бронетранспортёра. Повстанцы, попытавшиеся реквизировать продовольствие у беженцев, были встречены инквизиторами и обезврежены без единого выстрела — Зара лично допросила их, и через час они уже помогали разгружать гуманитарную помощь. Международная реакция была неоднозначной. ООН выразила «озабоченность» действиями частной военной компании, но при этом несколько гуманитарных агентств ООН запросили координаты безопасной зоны, чтобы доставить туда медикаменты и продовольствие. Африканский Союз, после некоторых колебаний, признал операцию «гуманитарной интервенцией». Европейские страны разделились: одни осудили, другие промолчали, третьи неофициально поблагодарили Башню за стабилизацию региона. Но самым неожиданным стало заявление правительства ЮАР, которое официально пригласило Башню открыть филиал в Кейптауне «для координации гуманитарных миссий на континенте». Хартли, узнав об операции, схватился за голову в переносном смысле — и за свой ежедневник в прямом. Ему пришлось срочно лететь в Вашингтон и выступать в Сенате, объясняя, что «Чёрная Башня действовала строго в рамках лицензии частного охранного предприятия, нанятого законными представителями местных общин». Он провёл несколько бессонных ночей, согласовывая формулировки с Эдгаром Торном, и в итоге смог добиться того, чтобы Конгресс не принял резолюцию осуждения. Юридически всё было гладко — почти. Но прецедент был создан. Башня показала, что может и будет применять силу для защиты изгоев — где угодно и когда угодно. И это осознание медленно, но верно просачивалось в сознание мировых элит. **Глава 5: Тяжёлая поступь Морганы** Пока политические и военные события сотрясали мир, сама Моргана столкнулась с проблемой гораздо более личной — и гораздо более трудной. Она стала слишком сильной. И эта сила, которую она так долго искала, которой добивалась через боль, жертвы и ритуалы, оказалась почти неуправляемой в повседневной жизни. Всё началось с мелочей. Она зашла в лабораторию к Мине, чтобы помочь с настройкой нового аналитического артефакта, — и случайно вывела из строя все компьютеры в радиусе ста метров одним прикосновением. В другой раз, общаясь с делегацией финфолков, она так увлеклась разговором, что не заметила, как подняла уровень воды в бухте на полметра — пришлось эвакуировать набережную. Её тени, когда она задумывалась, начинали жить собственной жизнью, опрокидывая стулья и пугая посетителей. А однажды, когда она просто прошла мимо клумбы в парке, цветы вокруг неё мутировали, и садовникам пришлось вызывать специалистов из Ордена Глубинной Звезды, чтобы вернуть их в нормальное состояние. Энид и Уэнсдей старались не подавать виду, что их это тревожит. Но Моргана видела — чувствовала через сердца, которые бились в их грудях, — как они напрягаются, когда она увлекается, как вздрагивают, когда она случайно что-то ломает. И это разбивало ей сердце. Однажды Энид попросила Моргану помочь в Центре поддержки — провести беседу с группой молодых оборотней, которые боялись своей первой трансформации. Моргана согласилась с радостью. Она помнила, как сама когда-то боялась — не оборота, но своей тьмы, и думала, что может поделиться опытом. Она села в круг, заговорила мягко, успокаивающе, стараясь не напугать подростков своим обликом. Но когда один из них, мальчик лет четырнадцати, расплакался, рассказывая о своих страхах, Моргана, желая утешить его, положила ему руку на плечо. Мальчик замер, его глаза расширились, и он потерял сознание. Оказалось, что даже лёгкое прикосновение Дочери Бездны — даже с самыми благими намерениями — может быть подавляющим для неокрепшего сознания. Оборотень очнулся через несколько минут, целый и невредимый, но Моргана запомнила этот урок. — Я не могу просто *быть*, — с горечью сказала она Энид тем же вечером. — Я не могу утешить ребёнка, не рискуя его раздавить. Я не могу помочь Мине с работой, не выводя из строя оборудование. Я не могу просто прогуляться по парку, не мутируя цветы. Я стала обузой. Я, Дочь Бездны, сильнее архангелов, — и я не могу сделать ничего простого. Я как слон в посудной лавке, только посуда — это человеческие жизни. — Ты не обуза, — Энид взяла её за руку, и холод чешуи привычно кольнул ладонь. — Ты просто... адаптируешься. Как когда-то адаптировалась к новой руке, к новому глазу, к крыльям. Сейчас ты адаптируешься к тому, чтобы быть Древней. Это займёт время. — А если я не успею? Если я кого-нибудь покалечу? Или убью? — Ты не убьёшь, — твёрдо сказала Уэнсдей, сидевшая напротив. — Потому что ты контролируешь себя. Ты уже контролируешь — просто не всегда. Ты учишься. И мы поможем тебе. — Как? — спросила Моргана. — Практикой, — Уэнсдей достала из кармана небольшой стеклянный шарик и положила на стол. — Вот. Возьми его. Не раздави. Моргана протянула руку — и шарик лопнул, едва она к нему прикоснулась. — Попробуй ещё раз, — Уэнсдей достала второй шарик. — Контролируй силу. Не дави — просто держи. Моргана взяла второй шарик. Он лопнул. — Ещё. Третий лопнул. Четвёртый. Пятый. На шестом шарике Моргана, стиснув зубы и замедлив дыхание, сумела удержать его в пальцах. Шарик остался цел. — Вот так, — Уэнсдей кивнула. — Практика. Каждый день. Пока твоё тело не научится само, без участия разума, соизмерять силу. — Это унизительно, — призналась Моргана. — Мне, Древней, учиться держать стеклянные шарики. — Это полезно, — возразила Уэнсдей. — И это работает. Продолжай. И Моргана продолжила. Каждый день, под присмотром Уэнсдей, она тренировалась: держала шарики, складывала карточные домики, перебирала хрупкие предметы. А по ночам работала — потому что мир не ждал. Партия Хартли набирала обороты, и тысячи изгоев ждали её решений. Африка требовала внимания — каждый день Зара присылала отчёты. Филиалы в новых странах запрашивали инструкции. И Моргана разрывалась между тем, чтобы быть Древней, и тем, чтобы быть лидером, женой, защитницей. Она училась соизмерять себя. Медленно, болезненно, но училась. **Часть вторая: Тяжёлая поступь** **Глава 6: Уроки контроля** Уэнсдей Аддамс никогда не была терпеливой. Она предпочитала быстрые решения, острые ножи и чёткие ответы. Но когда дело касалось Морганы, она готова была ждать. Она помнила, как сама училась контролировать свои тёмные импульсы — в детстве, когда впервые поняла, что её тяга к смерти и мраку не совсем нормальна даже для Аддамс; в юности, когда расследовала убийства и ловила себя на мысли, что понимает убийц лучше, чем жертв. Она научилась направлять эту тьму в конструктивное русло, сделав её частью своей профессии. И теперь она учила этому Моргану. Их тренировки проходили в подвале особняка, том самом, где Моргана когда-то проводила ритуалы, а позже учила ходить по теням. Теперь подвал был оборудован специально: вдоль стен стояли стеллажи с хрупкими предметами — от лабораторных мензурок до старинного фарфора, который пожертвовала Мортиша, — а в углу возвышался ящик с песком, куда Моргана могла выплеснуть избыток силы, не разрушая дом. — Сегодня будем работать с яйцами, — объявила Уэнсдей, доставая коробку. Внутри лежали три десятка куриных яиц. — Яйцами? — Моргана приподняла бровку. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Уэнсдей взяла одно яйцо и положила на стол. — Твоя задача: взять его, не раздавив. Звучит просто, но я знаю, что для тебя это вызов. Ты привыкла контролировать свою демоническую силу, но сила Левиафана — другая. Она более... стихийная. Ты должна научиться чувствовать её не как оружие, а как продолжение себя. Начни. Моргана протянула руку. Она сосредоточилась, замедлила дыхание, призвала тени, чтобы они помогли ей, и осторожно, очень осторожно взяла яйцо двумя пальцами. Оно лопнуло, залив её ладонь желтком. — Чёрт, — пробормотала она, и её биолюминесцентные узоры на мгновение вспыхнули раздражённым алым. — Спокойно, — Уэнсдей достала второе яйцо. — Ты напрягаешься. Это инстинктивная реакция на хрупкость — ты боишься сломать и поэтому ломаешь. Похоже на то, как новички-стрелки дёргают спуск, ожидая отдачи. Расслабься. Яйцо не враг. Яйцо — это просто яйцо. Моргана попробовала снова. Лопнуло. — Ещё. Лопнуло. — Ещё. Лопнуло. На пятнадцатом яйце она, наконец, удержала его целым. Оно лежало на её ладони — маленькое, белое, совершенно обычное. Моргана смотрела на него с таким выражением, будто только что одержала победу над архангелом. — Получилось, — прошептала она, и в её голосе прозвучало столько облегчения, что Уэнсдей почувствовала укол боли. За всеми титулами — Дочь Бездны, младшая Древняя, собеседница Йог-Сотота, — скрывалась женщина, которая отчаянно пыталась не сломать то, что любила. — Хорошо, — Уэнсдей кивнула и взяла следующее яйцо. — Теперь сделай это десять раз подряд. Без единой ошибки. И учти — следующие яйца я буду раскладывать на неровной поверхности, потом на песке, потом во влажной среде. Мы будем усложнять, пока ты не сможешь делать это во сне, не просыпаясь. — Ты жестока, Уэнсдей Аддамс. — Я эффективна. И Моргана продолжила. Яйцо за яйцом, день за днём. Иногда она срывалась — в прямом смысле, — и тогда подвал наполнялся запахом сырых яиц и тихими ругательствами на Первом Языке. Иногда у неё получалось, и тогда Уэнсдей позволяла себе лёгкую улыбку. Но главное — Моргана не сдавалась. И в этом была вся она. **Глава 7: Хартли и его демоны** Пока Моргана училась не раздавливать яйца, Артур Хартли боролся со своими собственными демонами — метафорическими. Физических демонов он больше не боялся: после того, как Шуб-Ниггурат назвала его «милым мальчиком» на семейном ужине, он понял, что адские легионы — это, в сущности, просто большая семья с несколько своеобразными традициями. Но его прошлое — прошлое сенатора-нормиса, который десятилетиями боролся против изгоев, — не отпускало. Каждую ночь, когда он оставался один в своём кабинете, он доставал старую фотографию. На ней была его жена, умершая десять лет назад. Рядом с ней стояли дети — теперь уже взрослые, со своими семьями, один из которых всё ещё не разговаривал с отцом после его трансформации. Они были норми. И они до сих пор не понимали, почему их отец стал... этим. — Я предал их, — сказал он однажды вечером, когда Торн зашёл к нему обсудить юридические аспекты партийной программы. — Не тогда, когда стал вампиром. Тогда — когда десятилетиями учил их ненавидеть. Я вбивал им в головы, что изгои — это угроза, что их нужно контролировать, ограничивать, изолировать. А теперь я — один из тех, против кого я их настраивал. Мой старший сын, конгрессмен, публично отрёкся от меня. Младшая дочь приехала, плакала, но в глазах у неё был ужас. Не перед тем, кем я стал, — перед тем, что её отец оказался лицемером. Я разрушил их картину мира. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь это исправить. Торн, сам прошедший через трансформацию и потерю прежней жизни, слушал молча. Он понимал эту боль — боль человека, который смотрит в зеркало и не узнаёт себя, боль отца, чьи дети отворачиваются, боль политика, осознавшего, что вся его карьера была построена на лжи. — Вы не можете исправить прошлое, — сказал он наконец. — Но вы можете создать будущее. Не для себя — для них. Для ваших внуков. Для всех детей, которые вырастут в мире, где изгой в Конгрессе — это норма. Ваши дети, возможно, никогда не простят вас. Но ваши внуки, возможно, никогда не узнают, что такое ненависть. В этом и есть искупление, сенатор. Не в прощении — в том, чтобы сделать так, чтобы прощение больше не понадобилось. Чтобы то, что вы говорили и делали раньше, стало невозможным в принципе. Хартли долго смотрел на фотографию. Потом убрал её в ящик стола — не спрятал, а просто отложил, — и повернулся к бумагам. — У нас много работы, — сказал он. — Партийная конференция через месяц. Нужно подготовить программу по вопросам собственности изгоев. Федеральный закон до сих пор не признаёт «Золотую монету» в качестве законного платёжного средства на территории США, и мы должны это изменить. Давайте работать. Торн кивнул и раскрыл папку с документами. И они работали до рассвета. **Глава 8: Африка — продолжение** Операция «Безопасная гавань» в Республике Мбанга продолжалась уже вторую неделю. Защитный периметр, установленный инквизиторами, расширился и теперь охватывал не только несколько деревень, но и небольшой городок Киган, ставший центром притяжения для десятков тысяч беженцев. Под куполом, мерцавшим демонической магией, были развёрнуты полевые госпитали, школы, распределительные пункты. Люди — и нелюди — получали еду, воду, медицинскую помощь и, впервые за долгие месяцы войны, могли спать, не слыша выстрелов за окном. Зара руководила обороной периметра лично. Она, мутировавшая после взрыва бомбы и ставшая ещё более чудовищной внешне, но сохранившая острый ум и стальную волю, внушала подчинённым трепет и уважение. Днём она проводила совещания с командирами инквизиторов и местными старейшинами, а ночью патрулировала границу, проверяя посты. Она почти не спала — её демоническая природа позволяла ей обходиться минимумом отдыха, — но даже для неё эта нагрузка была чрезмерной. — У нас проблема, — доложила она Моргане по защищённому каналу связи. — Правительственные войска отступили, но повстанцы начали прощупывать периметр. Не атакуют в лоб, а действуют мелкими группами, пытаются найти слабые места в барьере. Пока их удаётся сдерживать, но у них есть маги — местные колдуны, не очень сильные, но знающие местность. Я боюсь, что рано или поздно они найдут способ прорваться. — Мне прислать подкрепление? — спросила Моргана. — Пока нет, — Зара покачала головой. — Но я хочу запросить разрешение на активные действия за пределами периметра. Точечные удары по лагерям повстанцев, которые представляют прямую угрозу. Без этого мы рискуем оказаться в осаде. Моргана задумалась. Она знала, что это означает. До сих пор Башня действовала строго оборонительно, защищая тех, кто попросил защиты. Активные действия за пределами безопасной зоны — это уже не гуманитарная миссия. Это война. Пусть локальная, пусть ограниченная — но война. И это будет иметь последствия. Однако она также знала, что Зара не стала бы просить без крайней необходимости. Если её лучший командир говорит, что пассивной обороны недостаточно, — значит, так и есть. — Действуй, — сказала она. — Но минимизируй жертвы среди мирного населения. Я не хочу, чтобы Башню обвинили в карательных операциях. Только те, кто непосредственно угрожает нашим людям, понятно? И полная документация каждого удара. Если международное сообщество захочет провести расследование, у нас должны быть доказательства, что мы действовали в рамках самообороны. — Принято, — Зара кивнула и отключилась. На следующий день инквизиторы нанесли серию точечных ударов по лагерям повстанцев, которые готовились к штурму периметра. Без артиллерии, без авиации — только магия, тени и точные расчёты. К утру угроза была нейтрализована, а жертвы среди повстанцев были минимальны: большинство просто разбежались, столкнувшись с силой, которую не могли понять. Но новость о том, что Чёрная Башня применила оружие за пределами безопасной зоны, разлетелась быстро. Газеты запестрели заголовками: «Инквизиторы атакуют!», «Башня начинает войну в Африке!», «Княжна Ада нарушает суверенитет!» И хотя формально все действия были законны — правительство Мбанги, контролировавшее лишь треть территории, не возражало, а местные старейшины написали официальное приглашение, — политический резонанс был огромен. Хартли в Вашингтоне пришлось снова выступать, успокаивая коллег и объясняя, что «речь идёт о защите гражданских лиц, а не об агрессии». И снова юридически всё было чисто. Но морально — мир разделился. **Глава 9: Ползучий Хаос наблюдает** Ньярлатхотеп, Ползучий Хаос, тысячеликий посланник Древних, сидел на скамейке в Центральном парке Нью-Йорка, скрестив ноги и попивая кофе из бумажного стаканчика. Он был в своём любимом обличье — высокий смуглый мужчина в безупречном костюме, с тростью и неизменной улыбкой, — и выглядел как успешный бизнесмен, наслаждающийся выходным днём. Никто из прохожих не догадывался, что за этим обличьем скрывается одно из древнейших существ во вселенной. Он наблюдал за Морганой уже несколько месяцев — с того самого момента, как она вернулась из Марианской впадины, сохранив рассудок после встречи с Йог-Сототом. И то, что он видел, ему нравилось. Очень нравилось. «Она растёт, — думал он, отхлёбывая кофе. — Медленно, неуклюже, но растёт. Ещё пару лет назад она была просто демоном с амбициями. Потом — Дочерью Бездны, принявшей силу Левиафана. А теперь... теперь она становится чем-то большим. Она учится не просто применять силу — она учится соизмерять её. Учится, как и я когда-то, ходить среди людей, не разрушая всё вокруг себя прикосновением. Она становится Древней не только по титулу, но и по духу. И это великолепно». Он вспомнил, как сам, эоны назад, учился контролировать свою природу. Как разбивал миры, прежде чем научился осторожно касаться их. Как причинял боль тем, кого любил — или думал, что любил, — потому что не умел соизмерять свою силу с их хрупкостью. Моргана проходила тот же путь. И у неё было преимущество, которого не было у него: Энид и Уэнсдей. Её якоря. Её любовь. Они держали её, не давая упасть в Бездну окончательно. «Ей повезло, — подумал Ньярлатхотеп, и в этой мысли не было зависти, только лёгкая грусть. — У меня никогда не было таких якорей. Может быть, поэтому я стал тем, кем стал. А она... она может стать лучше. Она уже становится. Она строит свой мир, свою партию, свою политику. Она вмешивается в дела смертных — не со злым умыслом, а с желанием помочь. И иногда это приводит к хаосу, к неожиданным последствиям, к тому, что она сама не может предсказать. А хаос... хаос — это моя стихия». Он усмехнулся и допил кофе. Ему нравилось быть зрителем в этом театре. Но, возможно, когда-нибудь он захочет выйти на сцену. Не как враг — как союзник. Или, что ещё интереснее, как наставник. В конце концов, кто, как не Ползучий Хаос, может научить Дочь Бездны управлять непредсказуемостью? Он встал, бросил пустой стаканчик в урну — промахнулся, но стаканчик сам изменил траекторию в воздухе и упал куда надо, — и направился в сторону портала. Ему нужно было нанести ещё один визит в Провиденс. Не для предупреждения — для предложения. Моргана Шейд становилась интересным игроком. И Ньярлатхотеп не собирался упускать возможность поиграть с ней в одну игру. Или в несколько сразу. **Глава 10: Партийная конференция** Месяц подготовки пролетел как один день. И вот настал момент, которого ждали и боялись одновременно. Первая национальная конференция Партии Изгоев Соединённых Штатов проходила в Провиденсе, в огромном конференц-центре, построенном всего год назад на деньги Башни. Зал вмещал пять тысяч человек — и был заполнен до отказа. Здесь были делегаты из всех штатов: оборотни из Мичигана, вампиры из Калифорнии, сирены из Флориды, горгоны из Техаса. Были и норми — журналисты, наблюдатели, сочувствующие. Были даже несколько смельчаков-политиков из Демократической и Республиканской партий, приехавших «посмотреть, с кем придётся иметь дело». На сцене стоял Артур Хартли, огромный, крылатый, с костяным лицом, на котором невозможно было прочитать эмоций, но которое каким-то образом передавало волнение. Он начал свою речь — и зал затих. Его голос, глубокий и вибрирующий, заполнил пространство без всяких микрофонов. — Друзья, соратники, братья и сёстры, — начал он. — Когда-то я стоял по другую сторону баррикад и говорил совсем иные слова. Я называл изгоев угрозой. Я призывал к ограничению ваших прав, ваших свобод, вашей самой жизни. Я был голосом страха. Но страх — это тюрьма, из которой трудно выйти. Мне потребовалась смерть и возрождение, чтобы понять то, что многие из вас знали с рождения: мы — не угроза. Мы — часть этого мира. Мы имеем право голоса. Сегодня я стою перед вами не как сенатор, не как вампир, не как Древний. Я стою перед вами как человек — да, бывший человек, — который хочет искупить свои ошибки. Я стою перед вами как тот, кто верит, что вместе мы сможем построить страну, где каждый — норми или изгой, демон или человек, вампир или оборотень, — будет услышан. Мы не хотим мести. Мы не хотим доминирования. Мы хотим справедливости. И мы её добьёмся. Мирным путём. Через выборы. Через законы. Через диалог. Зал взорвался аплодисментами. Люди вставали, кричали, плакали. Пожилая горгона, сидевшая в первом ряду, прижимала к груди портрет Архитектора — не икону, но символ надежды. Молодой оборотень, только что получивший гражданство благодаря юридической помощи Башни, размахивал флагом партии. Даже скептически настроенные журналисты, приехавшие за сенсацией, отложили свои блокноты и аплодировали. Они видели историю — и она впечатляла. После речи начались дебаты: делегаты обсуждали программу партии, вносили поправки, спорили до хрипоты. Хартли, сидя в президиуме, слушал, делал пометки когтистыми пальцами, иногда вмешивался. Он чувствовал, как внутри него растёт что-то, чего он не испытывал с тех пор, как был человеком. Надежда. Надежда на то, что его жизнь — даже такая, какой она стала, — имеет смысл. Вечером, когда конференция закончилась и делегаты разошлись, Хартли стоял у окна в пустом зале, глядя на огни ночного Провиденса. К нему подошёл Торн, тихо ступая когтистыми лапами по мраморному полу. — Вы хорошо выступили, сенатор, — сказал он. — Очень хорошо. Даже я, признаться, был тронут. — Спасибо, профессор. — Хартли не обернулся. — Но это только начало. Впереди — выборы в Конгресс, борьба за признание партии в каждом штате, тысячи часов дебатов, миллионы долларов на кампании. И враги, которые будут использовать любую возможность, чтобы нас уничтожить. — Вы готовы к этому? — Я готов, — Хартли повернулся, и в его алых глазах горел холодный, спокойный огонь. — Я ждал этого всю свою жизнь. Даже не зная, что жду. Я был рождён для этого. Возможно, именно поэтому Архитектор пощадила меня тогда. Возможно, она видела во мне то, чего я сам не видел. Торн кивнул, и его крылья, сложенные за спиной, чуть приподнялись в жесте уважения. — Тогда вперёд, сенатор. Вперёд, в Белый дом. — В своё время, — Хартли усмехнулся — жутковато, но искренне. — В своё время. А где-то в толпе у выхода из конференц-центра, никем не замеченный, стоял высокий смуглый мужчина в безупречном костюме. Он аплодировал вместе со всеми, и его улыбка становилась всё шире. Спектакль удался на славу. И теперь он с нетерпением ждал следующего акта. **Глава 11: Политические бури** Первая национальная конференция Партии Изгоев Соединённых Штатов стала событием, которое всколыхнуло всю страну. На следующий день после её закрытия ведущие газеты вышли с заголовками, варьировавшимися от восторженных до панических. «Новая сила в американской политике!» — писала либеральная пресса. «Угроза демократии или её спасение?» — задавалась вопросом центристская. «Они идут за вашими голосами — а потом за вашей кровью!» — истерила консервативная. Но за всеми этими заголовками скрывался один неоспоримый факт: Партия Изгоев стала реальностью. И она намеревалась участвовать в ближайших выборах в Конгресс. В тот же день Хартли собрал пресс-конференцию, на которой объявил, что партия выдвинет своих кандидатов во всех пятидесяти штатах, и что он лично возглавит список в Огайо — своём родном штате, где его ещё помнили как человека и где теперь, после трансформации, его боялись и уважали одновременно. Он говорил спокойно, без угроз, но каждое его слово было тщательно взвешено: — Мы не просим подачек. Мы не ищем привилегий. Мы предлагаем новую модель общества — модель, в которой каждый гражданин, независимо от своей природы, имеет равные права и равные обязанности. Модель, которая уже доказала свою эффективность в Провиденсе, в Бостоне, в Лондоне и Сиднее. Модель, которая работает. Мы приглашаем всех — норми и изгоев — присоединиться к нам. Не из страха. Из надежды. Реакция политического истеблишмента была быстрой и резкой. Демократическая партия, опасаясь потерять избирателей-изгоев, которых она десятилетиями считала своей верной базой, выпустила срочное заявление, в котором признавала «необходимость более активного включения мета-людей в политический процесс». Республиканцы, напротив, обрушились с критикой: сенатор от Техаса сравнил партию с «троянским конём Ада», а один из конгрессменов от Алабамы в прямом эфире предложил «выслать всех вампиров обратно в Трансильванию», чем немедленно настроил против себя даже умеренных. Но самым неожиданным стало поведение избирателей. Те изгои, которые десятилетиями были политически инертны — либо из страха, либо из апатии, либо из убеждения, что их голос ничего не значит, — вдруг начали регистрироваться для голосования. В течение месяца число зарегистрированных избирателей-изгоев в ключевых штатах выросло на пятнадцать процентов. Социологи назвали это «эффектом Хартли»: когда изгой видит другого изгоя на трибуне, он начинает верить, что его голос действительно может что-то изменить. Хартли, получая эти сводки, испытывал сложные чувства. Он сидел в своём кабинете, просматривая цифры, и думал о том, как странно всё сложилось. Он, бывший норми-сенатор, который когда-то называл изгоев угрозой национальной безопасности, теперь вёл их в политический бой. И они шли за ним. Они верили ему. И эта вера была тяжелее любого бремени, которое он когда-либо нёс — тяжелее, чем его новое тело, тяжелее, чем его крылья. — Я не подведу их, — прошептал он, глядя на список кандидатов. — Клянусь своей кровью — той, что течёт во мне теперь, — я не подведу их. **Глава 12: Мбанга — разрешение конфликта** Пока политическая буря бушевала в Америке, в Африке операция «Безопасная гавань» приближалась к своему завершению. После точечных ударов инквизиторов по лагерям повстанцев, угрожавших безопасной зоне, боевые действия в регионе пошли на спад. Повстанцы, столкнувшись с силой, которую они не могли понять и которой не могли противостоять, начали отступать. Правительственные войска, ослабленные внутренними расколами, не пытались наступать. А мирное население — и изгои, и норми, — уставшее от войны, начало возвращаться к своим домам под защитой Башни. Зара руководила операцией с безупречной эффективностью. Она координировала эвакуацию раненых, распределение гуманитарной помощи, развернула несколько мобильных медицинских пунктов и провела десятки встреч с местными старейшинами. И теперь, стоя на холме над городом Киган, который ещё месяц назад был зоной боевых действий, а теперь превратился в центр восстановления, она докладывала Моргане по защищённому каналу. — Фаза активных боевых действий завершена, Архитектор. Мы переходим к постконфликтному восстановлению. Я предлагаю оставить здесь гарнизон — небольшой, человек сто, — для поддержания порядка и защиты тех изгоев, которые решат остаться. Остальные силы можно возвращать домой. — Сколько жертв среди наших? — спросила Моргана. Её голос звучал ровно, но Зара знала, что этот вопрос даётся ей тяжело. — Двое раненых, — ответила Зара. — Ни одного убитого. Среди гражданских потерь нет — барьер держался. Это была хорошая операция, Архитектор. Чистая работа. — Хорошо, — Моргана позволила себе выдохнуть. — Возвращайтесь домой, Зара. Вы заслужили отдых. — Отдых? — Зара усмехнулась. — У меня свадьба через месяц, Архитектор. Боюсь, отдыха не будет. — Свадьба? — Моргана приподняла бровку. — Вы с Миной наконец-то решились? — Решились, — Зара улыбнулась — широко, хищно, но в этой улыбке было тепло. — Хватит откладывать. После всего, что мы пережили, я поняла: нельзя ждать. Жизнь слишком коротка — даже для бессмертных. — Поздравляю, — Моргана улыбнулась в ответ. — Я приду. И девочки тоже. — Будем ждать, Архитектор. Связь прервалась. Моргана откинулась в кресле и задумалась. Операция в Мбанге стала первым военным вмешательством Башни за пределами её юрисдикции — и она прошла успешно. Но она также показала, что Башня способна проецировать силу в любой точке планеты. И это осознание теперь будет преследовать её врагов — и её союзников. **Глава 13: Тяжёлая поступь — продолжение** Пока Зара завершала операцию в Африке, Моргана продолжала учиться контролировать свою силу. Тренировки с яйцами и стеклянными шариками перешли на новый уровень. Теперь Уэнсдей заставляла её работать с живыми существами: сначала с растениями (Моргана должна была пересадить цветок, не убив его), потом с насекомыми (держать бабочку на ладони, не раздавив), потом с мелкими животными (погладить котёнка, не напугав его до полусмерти). Котёнок, кстати, оказался крепким орешком: он совершенно не боялся Морганы, тёрся о её чешуйчатую руку и мурлыкал так громко, что Уэнсдей пришлось признать — этот экземпляр для тренировок не подходит. Но были и срывы. Однажды, когда Моргана особенно устала после долгого дня переговоров и заседаний, она, проходя мимо цветочной клумбы в парке, случайно вытянула из неё всю жизненную энергию. Цветы засохли в одно мгновение, превратившись в серый пепел, а проходившая мимо пожилая пара в ужасе отшатнулась. Моргана замерла, глядя на мёртвые растения, и её сердце — то самое, выросшее заново, — сжалось от стыда. Она могла бы уничтожить что угодно. И это было самое страшное: не то, что она могла, а то, что она не всегда могла *не* уничтожать. Энид, узнав об инциденте, пришла к ней в тот же вечер. Она не стала ругать, не стала утешать — она просто села рядом и взяла её за руку. Молчала. И это молчание значило больше, чем любые слова. — Я боюсь, — прошептала Моргана. — Не за себя — за других. Я боюсь, что однажды не справлюсь. Что причиню боль тому, кого люблю. Что стану... просто силой. Без контроля. Без личности. — Ты не станешь, — тихо, но твёрдо сказала Энид. — Потому что ты — это ты. Не просто сила. Ты — Моргана. И ты контролируешь себя лучше, чем думаешь. Ты просто слишком строга к себе. Ты хочешь быть идеальной — сразу, без права на ошибку. Но так не бывает. Ты учишься. Ты растёшь. И мы с тобой. Всегда. Моргана прижалась к ней, не в силах ничего ответить. И где-то глубоко внутри себя она пообещала: она научится. Она будет контролировать себя. Она станет не просто силой, а защитой. Не просто Древней — а той, кого любят. Той, кто любит. Той, кто никогда не причинит боль тем, кто ей дорог. Ради них, ради Энид, ради Уэнсдей, ради всех, кто верил в неё, — она справится. **Глава 14: Ползучий Хаос предлагает игру** Ньярлатхотеп снова появился в Провиденсе через неделю после партийной конференции. Он выбрал для визита паб «У старого дуба» — то самое место, которое успел полюбить ещё во время своего первого визита. Моргана, предупреждённая тенями, пришла туда одна, без охраны, без жён, и села за столик напротив Древнего. — Снова вы, — произнесла она, не здороваясь. — Что на этот раз? Предупреждение? Угроза? Шутка? — Ни то, ни другое, ни третье, — Ньярлатхотеп улыбнулся. — Предложение. Я наблюдал за тобой, Дочь Бездны. За тем, как ты растёшь. Как учишься контролировать свою силу. Как строишь свою партию, свою политику, свой мир. И я впечатлён. Ты становишься... интересной. Очень интересной. Мне скучно, знаешь ли. Очень, очень скучно. Тысячелетиями я наблюдал за человечеством, за его войнами, за его страстями, за его глупостями. Это было забавно — какое-то время. Но со временем всё приедается. Даже хаос может стать предсказуемым. А ты... ты — нечто новое. Ты — Древняя, которая пытается быть человеком. Ты — сила, которая пытается быть нежной. Ты — хаос, который пытается быть порядком. Это восхитительно. И я хочу предложить тебе игру. — Игру? — Моргана напряглась. — Да. Не беспокойся, никаких мировых катастроф, никаких жертвоприношений, никаких концов света. Просто... игра. Я буду давать тебе задания. Не приказы — предложения. Маленькие, незначительные вещи, которые ты можешь сделать или не сделать по своему желанию. Например: передвинь вот этот камень на три дюйма влево. Или: скажи вот этому человеку доброе слово. Или: не говори ничего, когда тебе зададут вопрос. Мелочи. Но каждая из них будет иметь последствия, которые ты не сможешь предсказать. И я буду наблюдать. Не для того, чтобы навредить, — для того, чтобы... развлечься. Одному скучно, Дочь Бездны. А с тобой, я чувствую, будет интересно. Моргана долго смотрела на него. Ползучий Хаос, тот, кто ходит среди людей, — он предлагал ей игру. Не союз, не вражду — игру. И в этом предложении было что-то одновременно пугающее и притягательное. — Я подумаю, — сказала она наконец. — Но я не обещаю. — Этого достаточно, — Ньярлатхотеп встал. — Я буду ждать. Времени у меня много. У тебя, впрочем, тоже. До встречи, Дочь Бездны. Он исчез, оставив после себя лишь лёгкий запах кофе и ощущение того, что что-то изменилось. Что-то важное. Моргана осталась сидеть за столиком, глядя в пространство и размышляя о том, что игра с Ползучим Хаосом может быть либо величайшей глупостью в её жизни, либо величайшей возможностью. А возможно — и тем, и другим одновременно. **Глава 15: Энид и Уэнсдей — итоги** Тем временем Энид и Уэнсдей подводили собственные итоги. Они сидели в гостиной особняка, глядя на осенний закат, и говорили о том, как изменилась их жизнь за последние месяцы. Грим спал у камина, водоросли в ванной тихо перешёптывались о чём-то своём, а Мелкие — дети Дагона — вели себя образцово тихо, как и было обещано. — Знаешь, — сказала Энид, потягивая травяной чай, — я иногда думаю: а что, если бы мы тогда, в Неверморе, знали, что наша жена станет Дочерью Бездны? Испугались бы? Убежали бы? — Нет, — Уэнсдей отложила книгу. — Мы бы остались. Потому что мы — это мы. И мы всегда выбираем любовь. — Даже когда любовь — это Моргана Шейд, которая таскает нас по пирам Древних, общается с архангелами и играет в игры с Ползучим Хаосом? — Особенно тогда, — Уэнсдей чуть улыбнулась. — Потому что это и есть Моргана. Не только тьма. Не только сила. Не только Древняя. Она — сложность. И мы любим эту сложность. Любим её целиком. Энид улыбнулась в ответ и отпила чай. — Знаешь, Уэнсдей, иногда ты говоришь такие вещи... Кто бы мог подумать, что Аддамс станет романтиком? — Я не романтик, — сухо ответила Уэнсдей. — Я прагматик. Просто я давно поняла, что наша любовь — это единственная стратегия, которая всегда работает. — Звучит как романтика. — Звучит как правда. В этот момент в гостиную вошла Моргана, вернувшаяся из паба. Она выглядела задумчивой, но спокойной. Увидев жён, она улыбнулась — той самой улыбкой, которая не изменилась за все эти годы. — Я дома, — сказала она. — Мы знаем, — хором ответили Энид и Уэнсдей. И они обнялись — три женщины, четыре сердца, одна душа. В особняке на холме снова было тепло и уютно, и даже Мелкие в стенах тихо мурлыкали что-то одобрительное. **Глава 16: Выборы** Выборы в Конгресс состоялись в ноябре. Партия Изгоев Соединённых Штатов выставила кандидатов в сорока семи штатах — и одержала победу в двенадцати. Двенадцать мест в Палате представителей и три места в Сенате. Не большинство — но и не поражение. Для партии, которой не существовало ещё полгода назад, это был триумф. Хартли победил в Огайо с большим отрывом, обойдя и демократа, и республиканца. Когда объявили результаты, он стоял в своём штабе, окружённый соратниками, и не мог поверить. Слёзы — настоящие, горячие, — текли по его костяному лицу, и он не стыдился их. Впервые за всю свою долгую жизнь — человеческую и вампирскую — он чувствовал, что сделал что-то правильное. Что-то, ради чего стоило умереть и возродиться. Его дочь, приехавшая поддержать его, стояла рядом и держала его за когтистую руку, и по её щекам тоже текли слёзы. Сын не пришёл, но прислал короткое сообщение, которое Хартли сохранил: «Поздравляю. Не уверен, что прощаю, но... поздравляю». Партия Изгоев вошла в Конгресс. И мир уже никогда не будет прежним. Моргана наблюдала за результатами из своего кабинета. Рядом стояли Энид и Уэнсдей. Когда объявили о победе Хартли в Огайо, Энид захлопала в ладоши, а Уэнсдей сдержанно кивнула. Моргана же просто смотрела на экран, и в её глазах — чёрном и серебряном — отражался свет. — Мы сделали это, — прошептала она. — Не магией. Не силой. Волей. Демократией. Верой. — Ты сделала это, — поправила Энид. — Ты и Хартли. И все, кто в вас верил. — Мы сделали, — повторила Моргана. — Все мы. Вместе. Она обняла жён, и в этот момент четыре сердца в трёх телах бились как одно. Мир изменился. И они изменили его. **Эпилог: Президентская мечта** После выборов Хартли сидел в своём новом кабинете в Вашингтоне. За окном светились огни Капитолия. Он, Древний вампир с крыльями и когтями, был теперь конгрессменом Соединённых Штатов. Законно избранным. Признанным. И это было только начало. Он достал из ящика стола старый, потрёпанный блокнот, который вёл ещё будучи человеком. На первой странице, написанная много лет назад, красовалась запись: «Когда-нибудь я стану президентом. И тогда я изменю эту страну». Он перечитал эти слова и усмехнулся: тогда он думал, что изменит страну, изгоняя изгоев. Теперь он знал, что изменит её, защищая их. Он достал ручку, перевернул страницу и написал: «Я, Артур Хартли, бывший сенатор, бывший норми, ныне Древний вампир, клянусь: однажды я стану президентом Соединённых Штатов. И когда это случится, я приведу эту страну к единству. К миру между всеми видами. К справедливости. И никто — ни человек, ни демон, ни Древний — не остановит меня». Он закрыл блокнот и убрал его обратно в ящик. Времени у него было много. Бессмертные не торопятся. Но цель была поставлена. И Артур Хартли, бывший враг изгоев, а ныне их главный защитник, намеревался её достичь. А где-то в Провиденсе, в особняке на холме, Моргана Шейд курила трубку на террасе и смотрела на океан, думая о будущем. И впервые за долгое время это будущее не пугало её. Потому что оно было их. Построенное их руками, их любовью, их верой. Завтра начнутся новые дела, новые вызовы, новые битвы. Но сегодня, в этот осенний вечер, был покой. И покой этот был заслужен.