Весной расцветут подснежники

Все, любое поколение, каждый хотел быть альфой. Всегда. Но не ученики Цинцзин. Все ученики Цинцзин мечтали быть Омегами. Ведь быть альфой на пике искусств означало лишь одно. Унижение. Намордник. Клетка во время гона. И Бинхэ тоже мечтал быть омегой. Может, так он смог бы заслужить хоть крохи любви шицзуня? Понадеяться на ласку? Но он... Он не смог сдержать себя. Не когда к Его человеку подходит источающий феромоны альфа. Бинхэ просто не мог не защитить. Он встал между ними, закрывая своё, чтоб глядеть неповадно было, и скалясь, рыча на самого главу школы. "Моё! Не смей трогать!" — мелькало в мыслях. Только вот... Шэнь Цзю было не важно, как именно кто-либо проявлял свою альфа-натуру. Он наотмаш ударил его и надавил своим терпким, горьким омежьим ароматом с запахом крови и пепла. Бингэ припал на колени и совершенно по омежьи заскулил. "За что же бьёшь? Я ведь защитил тебя! Я хороший!" слышалось в этом скулеже, не достойном альфы, но подходящим жалкому омеге. Шэнь Цзю было плевать. Он рыкнул почти как альфа и посмотрел свысока. — Осмелился клыки показать? Мерзость. — Так у а-Цзю любимчик из альф? — Тц. Нет. Мин Фань! — мигом перед взором появился миловидный юноша — наглый омега. — В намордник этого зверёныша. — Да, шицзунь! — Но шицзунь!... — Молчать! А Вас, глава Юэ, прошу на выход. — А-Цзю, но... Хорошо... Шэнь Цинцю наблюдал, как Мин Фань с холодной эффективностью застегивал кожаный намордник на лице Ло Бинхэ. Металлическая пряжка щелкнула, словно заключительная нота приговора. По щеке скатилась слеза с горьким запахом омежьего отчаяния. Если бы только он мог объяснить. Если бы только Шэнь Цзю понял, что это был не вызов, не дерзость, а лишь инстинкт, жажда защитить. Но в мире Цинцзин, где быть альфой означало унижение, его действия были равносильны преступлению. Юэ Цинъюань, этот мерзкий альфа с запахом неуверенности, который так яростно вызвал в Бинхэ первобытный рык, удалился так покорно, словно он такой же. Юноша не верил. — Шицзунь... — Молчать. Не хочешь быть нормальным? Так носи его не снимая. А теперь пошёл! И чтоб я больше такого не видел, понял меня? — Да, шицзунь... Всю ночь Бинхэ провёл в слезах, как слабый омега. И тогда... Тогда он решился на шаг, что будет стоить ему многого. Он решил вытравить свою альфа-сущность. Вытравить, заменив её омегой полностью. "Я стану идеальной омегой, шицзунь. Обещаю. Только посмотрите на меня... Пожалуйста..." Он начал избегать любых проявлений силы, подавлял в себе рычание, кусал губы, когда хотелось оскалиться. Он научился ходить мягко, говорить тихо, опускать взгляд. "Я буду идеальным. Я стану таким, каким он хочет меня видеть." Но только запах оставался тем же, а ночами, когда никто не видел, его тело бунтовало. Иногда он просыпался с клыками, впившимися в подушку, с рыком в горле. Иногда его охватывала омежья лихорадка, и он дрожал, кусая кулак, чтобы не застонать. И тогда он направил все попытки на то, чтобы искоренить эту мерзость из себя. Он искал то, как можно подавить свою альфа-сущность. И нашёл. Отвар, что может сломать. Отвар, что сотрёт внутреннего альфу в прах. Ему хватило всего двух вылазок, чтобы собрать все ингредиенты и двух ночей, чтобы сделать всё правильно. Он опрокинул отвар в себя. Горькая жидкость обожгла горло, словно раскалённые угли. Тело сразу же охватила дрожь, мышцы свело судорогой, а в груди вспыхнула адская боль — будто кто-то вырывал его сущность когтями. Он сжал зубы, чтобы не закричать, но сдавленный стон всё равно вырвался наружу. Глаза застилала пелена, но он видел, как его руки — сильные, с чёткими прожилками — начали меняться. Кожа стала мягче, пальцы изящнее. Внутри всё горело, перестраивалось, ломалось. "Хорошо... Хорошо... Так и должно быть..." Но вдруг — резкий спазм. Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Лёгкие сжались, не впуская воздух. Он упал на пол, скрючившись, слюна и слёзы текли по лицу, но он не мог пошевелиться. А потом — тьма. Когда сознание вернулось, он почувствовал себя... другим. Лёгким. Пустым. Он больше не был альфой. Наконец-то... Через несколько дней он аккуратно вошёл в бамбуковый дом, неуверенно, тихо. И позвал: — Шицзунь... — Да, гуайгуай? По щеке покатилась слеза. Цветы окрасились горечью. Шэнь Цзю, не ожидавший такого от омеги на своём пике, обернулся. И замер. — Ты... — Этот теперь омега, шицзунь. Правильный омега. А в мыслях лишь: "Пожалуйста, полюби меня. Пожалуйста... Прошу... Я не смогу без тебя. Пожалуйста!" — ... Зачем? Бингэ вновь опустил взгляд. — Чтобы шицзунь не боялся. Чтобы шицзунь проявил хоть каплю тепла. Этот Бингэ больше ничего не желает. Мужчина замер. Руки его дрогнули. — Глупенький... Иди сюда. Он приподнял циановый рукав. Бингэ всхлипнул и рванулся туда, в глухой надежде, что не оттолкнут, не прогонят. Зарылся под бок и горько-горько заревел, не в силах более сдерживать всё, что так долго копилось, цепляясь за единственного, кто мог ему это позволить. — Простите простите простите простите простите! Пожалуйста... Этот ученик больше не будет плохим... И сжался весь в страхе, губы закусывая, да ближе прижимаясь, к родителю словно. Ударит? Не ударит? Сжалится ли над новой сущностью? Оттолкнёт ли? Шэнь Цзю вздохнул и Бингэ зажмурился, но... Пальцы, обычно такие резкие, лишь осторожно вплелись в волосы. Юноша замер. И сам не понял, как заурчал тихо, как маленький котёнок. Как настоящий омега. — Тише, гуайгуай, тише. Всё хорошо... — Баба... Шэнь Цзю замер. И вновь осторожно погладил Бингэ по голове. Привычная резкость уступила место трепетной нежности. Странное чувство — смесь отцовской заботы и чего-то более глубокого, что он не мог пока осознать. Этот ребёнок... Нет. Ло Бингэ. Теперь уже безоговорочно омега, чьи глазенки были полны слез и невысказанной мольбы. Он видел в них отражение своей собственной жестокости, своей неспособности разглядеть под маской бунта истинную, отчаянную потребность в любви. И впервые за долгое время, сердце его дрогнуло. Он нежно прижал его к себе и коснулся губами мягких волос. Такой маленький, такой... Хрупкий. Как можно было не заметить? — Шицзунь, мы!... О... А почему зверёныш без намордника? Мин Фань замер в дверях, его тонкие брови взлетели к волосам. Запах в комнате изменился — терпкий, горьковатый аромат Шэнь Цзю теперь переплетался с чем-то новым, сладким и травянистым, без единой ноты прежней альфа-агрессии. И теперь к ним прильнул терпкий лотосовый аромат ревности от Мин Фаня. Бингэ метнул на соученика испуганный взгляд, совсем сжимаясь. Отказавшись от своей частицы альфы он неожиданно ярко начал чувствовать чужую силу, и сейчас... Чужой омега был сильнее. И Бингэ было страшно. — О! Я могу принести новый, более крепкий, вы сами его заказывали для особо смелых! Шэнь Цзю нахмурился, но не отпустил Бингэ, чьи пальцы вцепились в его циановые одежды. Строго посмотрел на старшего ученика. — Он ему больше не нужен, Мин Фань. — Что? Но он альфа! Бингэ вздрогнул, его тонкие пальцы сильнее вцепились в пояс Шэнь Цзю. Новый, чистый омежий инстинкт кричал: подчинись, отступи, он сильнее. Слёзы жгли глаза. Мужчина, почувствовав эту дрожь, поджал губы. Его рука на спине Бингэ замерла, а затем легла увереннее, пальцы впились в ткань его робы, прижимая его ещё ближе. Это был безмолвный ответ, приказ и утешение в одном жесте. — Да что же ты говоришь? Может, у тебя отбило весь нюх? Или ревность застлила глаза, что ты не в силах заметить очевидное? Мин Фань побледнел, не веря. Бингэ сидел слишком близко. Слишком. И это был словно немой вызов. Вызов, который старший ученик не мог проигнорировать. Его губы исказила гримаса, а в глазах вспыхнула ярость — чистая, омежья ревность к тому, кто занял его место у ног шицзуня. Его рука невольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. — Шицзунь… Вы… Вы не можете быть серьёзны. Этот… этот зверёныш, — он ядовито кивнул в сторону Бингэ, — он лишь притворяется! Это уловка! Шэнь Цзю не ответил сразу. Он наклонил голову, его губы почти коснулись уха Бингэ, а горячее дыхание обожгло кожу. Шёпот был настолько тихим, что его услышал только один человек. — Покажи ему, гуайгуай. Покажи, кто ты теперь. Доверься мне. Бингэ кивнул. Выдохнул. И впервые в жизни выпустил свой запах, позволяя тому заполнить комнату. Что-то цветочное, с нотами молодого бамбука и печали, разнеслось по хижине, оставаясь в носу терпкостью застоялого горя. Запах был не похож ни на один известный. Он не был агрессивным, как у альф, и не был отчаянным, как у тех немногочисленных омег, что сталкивались с таким же унижением. Это был запах юности, смешанный с горечью пережитого, и оттенком робкой надежды. Мин Фань невольно дёрнулся, инстинктивно желая утешить младшего омегу, но Бингэ лишь сильнее сжался, зажмурившись, ожидая удара. Мин Фань обиженно мякнул, замечая, что другой омега боится, а потом осознавая, почему. Сам же отталкивал этого мальчишку, даже не понимая о его сути. Он тихонько подошёл ближе под строгим взглядом Шэнь Цзю и присел рядом, тихо выпуская запах свежего лотоса, пытаясь приманить и поне́жить младшего. Бингэ чуть приподнял на него взгляд, по омежьи настороженно мякнув. "Не ударишь? Я буду хорошим..." — Не ударю, шиди. Но скажи... Почему от тебя теперь... Не пахнет степью? Шэнь Цзю почувствовал, как тонкое тело в его объятиях содрогнулось от прямого вопроса. Его собственные пальцы, все еще вплетенные в мягкие черные волосы Бинхэ, непроизвольно сжались. Запах молодого бамбука и печали стал гуще, с горькой нотой вины. — Этот выпил отвар, чтобы избавиться от скверны. — голос Бинхэ был едва слышным шепотом, горячим в складках цианового шёлка. Мин Фань замер. Его лотосовый аромат дрогнул, окрасившись ужасом. «Выпить отвар» — это звучало так безобидно для того, что на самом деле означало добровольную пытку, смену самой своей природы. Он знал о таких зельях, о рисках: безумие, бесплодие, смерть... — Глупый Аромат Цзю, горький и пепельный, неосознанно смягчился, обвился вокруг нового, хрупкого запаха в давнем инстинкте. Дитя, его маленькое дитя... — Это... Было больно? — Мин Фань — Да — Но зачем? — Я... Я хотел стать хорошим. Шицзунь любит хороших. Шэнь Цинцю печально отвёл взгляд. — Всё хорошо. Теперь всё хорошо, мой маленький гуайгуай...