Сон

Пробуждение Оскара Пиастри в кинозале №4 мультиплекса «Синема Стар» на окраине города было сродни воскрешению Лазаря, если бы Лазарь воскрес не под звуки ангельских труб, а под влажное, ритмичное хлюпанье, доносившееся откуда-то из четвертого ряда, и стоны, которые явно не принадлежали актерам фильма «Мстители: Финал», на который он, собственно, покупал билет. Оскар моргнул. Ресницы слиплись. Девушки, той самой, с профилем в приложении для знакомств, где она писала «люблю долгие прогулки и смеяться», рядом не было. На откидном сиденье, где еще четыре часа назад должно было находиться ее обтянутое джинсами бедро, лежала лишь пустая бутылка из-под минералки, предусмотрительно не убранная уборщицей. Оскар перевел взгляд на экран. И тут его мозг, все еще пребывающий в сладкой патоке сна, совершил кульбит, достойный акробата из цирка Дю Солей. На огромном, сорокафутовом полотне, где минутами ранее (как ему казалось) Тони Старк прощался со своим чадом, сейчас происходило нечто совершенно иное. А именно — два мускулистых сантехника, чьи инструменты явно вышли за рамки профессиональных компетенций, познавали друг друга в декорациях картонной ванной комнаты. Свет экрана заливал пустой зал болезненно-голубым, делая ряды красных кресел похожими на разверстую пасть какого-то пошлого, плюшевого чудовища. Оскар смотрел на мельтешение тел и слышал звук, который не спутаешь ни с чем: звук трения кожи о грубую ткань рабочих джинсов. «Господи, я все еще сплю, — подумал Оскар с той степенью философского спокойствия, на которое способен человек, обнаруживший, что его свидание сбежало, а он сам стал невольным зрителем сеанса гей-порнографии. — Это просто очень, очень странный сон. Сейчас появится моя бабушка и начнет вязать крючком на фоне оргии». Бабушка не появилась. Зато появился звук. Натужный, сдавленный выдох, полный той отчаянной искренности, которую не сыграть даже самым талантливым порноактерам с экрана. Звук шел не из динамиков. Он шел из темноты, из района кресел для VIP-персон, где сиденья пошире и можно класть ноги на перегородку. Оскар медленно, словно боясь спугнуть дикого зверя, повернул голову. В свете голубого экрана он увидел его. Местный киномеханик, которого Оскар часто видел в фойе. Ландо обычно стоял, прислонившись к стойке с рекламой «Начос с сырным соусом», и с видом человека, разгадавшего загадку Сфинкса. Оскар всегда считал, что у Ландо лицо человека, который либо придумал вечный двигатель, либо знает, как украсть из подсобки ящик «Скитлс», и никто этого не заметит. Сейчас же лицо Ландо выражало экзистенциальную муку и блаженство одновременно. Штаны его рабочих карго были приспущены ровно настолько, чтобы открыть вид на то, чем он занимался с усердием, достойным лучшего применения. Его рука двигалась в такт ритмичным сокращениям ягодиц актера на экране. Это было похоже на работу дирижера, управляющего оркестром похоти, только вместо палочки у Ландо был хуй. Оскар замер. Не от ужаса, нет. От какого-то абсурдного, завораживающего чувства нереальности происходящего. Реальность вернулась резко, когда динамики выдали особо звонкий шлепок, и Ландо, синхронно с экраном, издал низкий, утробный стон, переходящий в скулеж: — Ох, бля-я-ять… Это «блять» было сказано с таким чувством, с такой артистической отдачей, что Оскар не выдержал. Он громко прочистил горло. Звук получился такой, будто по пустому ведру провели ножом. Ландо замер. Не просто остановил руку, а именно замер, превратившись в восковую фигуру с неприлично оттопыренным достоинством. Его голова, повернутая к экрану, медленно, с усилием, словно несмазанная шестеренка в проекторе, повернулась в сторону Оскара. В полумраке зала блеснули белки его глаз. В них читался не испуг пойманного на горячем преступника, а скорее досада застигнутого врасплох эстета. — Твою ж мать, — выдохнул Ландо тихо, даже не пытаясь натянуть штаны. Его голос звучал обиженно. — Чувак, ты че тут делаешь? Сеанс закончился в час ночи. Сейчас три. Оскар, чей голос после сна напоминал скрип несмазанной двери, ответил: — Я в курсе. Моя спутница, видимо, посчитала мое сонное состояние удачным поводом для побега. Ландо, наконец, спохватившись, начал возиться со штанами. Это сопровождалось тихим матом и неловким звоном пряжки ремня. — А ты, я смотрю, решил провести внеплановый показ для сотрудников? — Оскар кивнул на экран, где сантехники перешли к этапу совместного использования душа. — «Мстители», режиссерская версия? Ландо наконец справился с ширинкой. Он откинулся в кресле, тяжело дыша, но теперь уже не от страсти, а от досады. Вид у него стал деловой. — Слушай, чувак, я тут работаю четыре месяца. Ты хоть знаешь, что такое закрывать смену в мультиплексе в субботу? Это Ад. После того как вываливается толпа подростков, которые жрали начос и срали в креслах, я имею право на компенсацию. — И твоя компенсация — это… — Оскар неопределенно махнул рукой в сторону экрана, где крупным планом показывали сантехнический трос не по назначению. — Это качественный контент! — возразил Ландо с жаром, который приберегают для обсуждения авторского кино на Венецианском фестивале. — Ты посмотри на постановку света! На работу камеры! Эти чуваки старались! А я слушаю Dolby Surround 7.1 этими, — он постучал пальцем по виску, — вот этими ушами. Ты хоть раз слушал гей-порно в Dolby Surround? Это как услышать, как Чайковский сам дирижирует «Лебединым озером», пока у тебя в штанах пожар. Оскар не нашелся что ответить. Он смотрел на Ландо и чувствовал, как его собственные проблемы, побег девушки, легкое похмелье, онемевшая шея от неудобного сна, меркнут перед лицом этого маленького, абсурдного апокалипсиса в кинозале №4. — А если бы пришел охранник? — спросил Оскар скорее для поддержания беседы, пока мозг судорожно искал пути отступления к пожарному выходу. — Охранник? — Ландо фыркнул, и в этом фырканье была вся квинтэссенция его натуры. — Боттас? Да он в комнате охраны дрыхнет с открытым ртом с десяти вечера. У него график сна крепче, чем у младенца после бутылочки. Единственное, на что он реагирует — это на запах горелого масла из попкорн-машины. Так что ты единственный, кто решил устроить себе лежбище на моем рабочем месте. Ландо встал. Он был невысокого роста, но сейчас, в свете проектора, отбрасывающего на экран финальные, самые жаркие кадры фильма, он казался пророком, возвещающим нелепую, но непреложную истину. — Значит так, — сказал он, поправляя очки. — Ты заснул на моем сеансе. Твоя телка тебя кинула. Это дерьмовый день. Мой тоже подпорчен тем, что я так и не кончил. Поэтому предлагаю сделку. Ты сейчас молча встаешь, выходишь в фойе, берешь себе в автомате «Спрайт» за мой счет и забываешь, что видел здесь. А я досматриваю развязку, потому что у Дирка и Стефано там, на минуточку, эмоциональный пик отношений, и они вот-вот признаются друг другу в любви. Оскар снова перевел взгляд на экран. Дирк и Стефано. Господи, он знал их имена. Оскар поднялся, чувствуя, как хрустят колени — этот отвратительный, механический звук, свойственный людям, перешагнувшим четверть века и злоупотребляющим сидячим образом жизни. Он уже предвкушал холодную жесть банки «Спрайта», кисло-сладкое шипение на языке и тишину пустого фойе, где единственным звуком будет храп Уолтера. Он сделал ровно полтора шага по направлению к выходу, когда услышал за спиной не просто шум, а целую симфонию падения. Сначала шорох ткани о дерматин кресла. Затем глухой, тяжелый удар коленей о бетонный пол, прикрытый тонким, липким от газировки ковролином. И, наконец, голос Ландо, в котором читалась не мольба, а скорее азарт человека, решившего сорвать банк в казино, поставив последние фишки на зеро: — Стоять, блядь. Оскар замер не потому, что приказ прозвучал угрожающе. Он замер потому, что в эти два коротких слова Ландо умудрился вложить столько отчаянной, почти щенячьей наглости, что это подкупало. Оскар медленно, словно во сне, хотя какой уж тут сон, реальность была ярче и абсурднее любого кошмара, обернулся. Картина, представшая его глазам, заслуживала кисти мастера эпохи Ренессанса, если бы мастера Ренессанса рисовали не мадонн с младенцами, а киномехаников со спущенными штанами, стоящих на коленях в свете гей-порно. Ландо Норрис стоял на коленях в проходе. Экран за его спиной окрашивал его кудрявые волосы в непристойно-голубой оттенок, делая его похожим на падшего ангела из дешевого ночного клуба. Он смотрел на Оскара снизу вверх, и в его взгляде, подсвеченном бликами сантехнической драмы Дирка и Стефано, не было и тени смущения. Только суровая, мужская решимость. — Я подумал, — сказал Ландо, и его голос эхом разнесся по пустому залу, перекрывая на мгновение даже стоны с экрана, — что «Спрайта» маловато будет. За моральный ущерб. Оскар моргнул. Он хотел сказать что-то вроде: «Парень, какого черта?», но слова застряли в горле, потому что в следующий момент проворные, цепкие пальцы Ландо уже расстегивали пуговицу на его джинсах. Это было проделано с ловкостью, которой позавидовал бы любой карманник с Елисейских Полей. Оскар почувствовал, как прохладный воздух кондиционированного зала коснулся его кожи. Происходящее было настолько нелепым, настолько выходящим за рамки его обыденного существования, состоящего из офисной работы, доставки еды на дом и редких, провальных свиданий с девушками, что его мозг попросту капитулировал. «В конце концов, — подумал Оскар, прислоняясь спиной к спинке кресла, которое, судя по ощущениям, было облито чем-то, что он предпочитал не идентифицировать, — чем это хуже, чем слушать про ее собаку и ипотеку? Тем более, Дирк и Стефано на экране создают определенную атмосферу». Ландо тем временем, не теряя ни секунды, перешел к делу. И это было сделано не робко, не с оглядкой на дверь, а с той же профессиональной сноровкой, с какой он, вероятно, заряжал бобины с пленкой в проектор. Его рот накрыл член Оскара, и это ощущение было сродни короткому замыканию в электросети, яркая вспышка, от которой темнеет в глазах, а потом гулкое, нарастающее гудение в позвоночнике. Оскар издал звук, средний между стоном и сдавленным кашлем, и его рука сама собой легла на затылок Ландо, путаясь в его кудрявых, влажных от геля волосах. — Господи, — выдохнул Оскар, запрокидывая голову и глядя в черный, затянутый паутиной и пылью потолок кинозала. На потолке кто-то прилепил жвачку. Розовую. Она была похожа на застывшую звезду. Ландо оторвался на секунду, и в этой паузе, заполненной лишь звуком его сбившегося дыхания, прозвучало: — Никаких «господи». Меня зовут Ландо. И я лучший в своем деле. И в этом тоже. И снова его рот вернулся к работе, и Оскару пришлось признать, и не в мыслях, а где-то на уровне подгибающихся коленей и сладкой судороги в животе, что Ландо Норрис ни капли не врал. В его действиях не было ни грамма пошлости в том смысле, какой вкладывают в это слово скучающие домохозяйки. Это было искусство ради искусства. Если можно делать минет так, чтобы это напоминало исполнение сложного фортепианного пассажа — с ритмом, с паузами, с нарастающим крещендо, то Ландо был чертовым Моцартом. Его язык творил вещи, которые заставили бы покраснеть даже Дирка и Стефано на экране, а они, судя по происходящему, вообще были не из стеснительных. Оскар чувствовал, как мир сужается до размеров этого кинозала. Нет больше ни бросившей его девушки, ни пыльного фойе, ни Боттаса, дрыхнущего в своей каморке. Есть только влажный жар чужого рта, мягкие кудри под пальцами и голубой свет, делающий все вокруг нереальным. Ландо работал рьяно, с какой-то даже злостью, словно доказывая не Оскару, а самому мирозданию, что его право на ночные радости в кинозале неоспоримо и священно. С его губ срывались тихие, сдавленные маты, когда он отстранялся, чтобы глотнуть воздуха: — Вот сука… Тяжелый… Оскар только сильнее сжал его волосы в кулак, не в силах вымолвить ни слова, только издавая какие-то жалкие, булькающие звуки, которые эхом разносились под сводами зала №4, вплетаясь в финальные, самые громкие стоны с экрана, где Дирк наконец-то, видимо, признался Стефано в любви, судя по тому, как лихорадочно дергалась камера. В момент кульминации Оскар громко, отчаянно выругался. Не сдержался. Слова вылетели сами, грубые и соленые, как морская вода. Ландо, получив желаемое, отстранился, тяжело дыша и вытирая рот тыльной стороной ладони. Он посмотрел на Оскара снизу вверх, и в его взгляде читалась гордость хорошо выполненной работой, смешанная с легким укором, мол, мог бы и предупредить. — Ну вот, — сказал он, поднимаясь с колен и отряхивая их от несуществующей пыли, — другое дело. Теперь можешь идти за своим «Спрайтом». Оскар стоял, все еще прислонившись к креслу. Ноги были ватными. В голове шумело. Он смотрел на Ландо, который поправлял свою необъятную толстовку, и чувствовал, как абсурдность ситуации достигает своего апогея. Сейчас на экране пошли титры. Имена Дирка и Стефано медленно ползли вверх, а Ландо Норрис, киномеханик со стажем в четыре месяца, стоял перед ним, как ни в чем не бывало, словно только что не сосал ему член, а просто поправил фокус в проекторе. — Ты идиот, — только и смог выдавить Оскар, застегивая джинсы непослушными пальцами. Ландо пожал плечами, и в этом жесте было столько вселенского пофигизма, что ему позавидовал бы сам Диоген в своей бочке. — Все мы тут немного психи, чувак. Ты заснул на «Мстителях». Я дрочу на гей-порно в пустом зале. Мир — дерьмо. Но пока в моем зале работает Dolby Surround, жизнь не так уж и плоха. Вали давай, пока Боттас не проснулся. Оскар вышел в фойе. Автомат с напитками приветливо гудел. Он нажал кнопку, и банка с глухим стуком упала в лоток. Он открыл ее, сделал жадный глоток, и в тишине пустого холла, наполненного запахом старого попкорна и хлорки, ему вдруг стало невыносимо смешно. Настолько смешно, что он закашлялся, расплескав «Спрайт» себе на рубашку. Где-то вдалеке, из-за закрытых дверей зала №4, снова послышался голос Ландо. На этот раз он обращался уже к пустому экрану с титрами: — Вот это я понимаю хэппи-энд.