Рассвет над бульваром Сансет

Мастер держал лицо Герцога в ладонях. Большие пальцы гладили скулы, губы были в сантиметре от губ.

— Ты знаешь, что я могу сделать с тобой всё, что захочу?

— Да, — прошептал Герцог.

— И ты остаёшься?

— Я остаюсь.

Мастер поцеловал его медленно, почти невесомо, будто проверял, не растворится ли тот в воздухе.

— Глупый, — сказал Мастер. — Я никогда не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Это и есть игра.

Люсия Блэк

«Покорность Герцога»

Хенджин заканчивал картину несколько недель, мало спал и мало ел, проводил кучу времени перед мольбертом, забыв обо всем. Переписывал, переделывал, оставлял в покое, возвращался. Крис не спрашивал, но ждал. Он понимал, что сейчас ему не стоит вмешиваться, это дело касается только Хенджина и больше никого. Однажды вечером Хван, наконец, пришёл к нему с большим свёртком, завёрнутым в крафтовую бумагу и пузырчатую плёнку. Поставил у стены в гостиной, отступил на шаг. Крис встал рядом, терпеливо ожидая. — Я не уверен, — сказал Хван, по привычке заламывая руки и выкручивая собственные пальцы. — Ты говорил «напиши себя для меня». Я написал. Но… если не понравится, я не обижусь… Я заберу ее обратно. Он обернулся к Крису, пожевал губы. — Она мне нравится… Я очень старался, но если тебе нет… Крис обнял его за плечи и прижал к себе, руки Хвана безвольно болтались вдоль тела. Он вообще был весь какой-то вялый и помятый, будто картина высосала из него все силы. — Мне понравится. — Откуда ты знаешь? — сдавленно пробормотал Хенджин ему в шею, щекоча сухими губами кожу. — Потому что это ты. Она всегда будет напоминать мне о тебе. — Ладно, — Хенджин выпутался из его объятий и отошел, сел далеко, почти что на кухне. Крис взял в руки сверток, содрал бумагу. И замер. Картина была тёмной — почти кофейный фон, глубокий, бархатный, как у старых мастеров. Свет падал откуда-то слева сверху, золотистый и мягкий, выхватывая из мрака лицо, плечо, пряди волос. На картине был Хенджин. Он смотрел на зрителя чуть из-за плеча, плавно повернув голову вполоборота, словно застигнутая врасплох «Девушка с жемчужной серёжкой». Взгляд его больших тёмных глаз был прямым и обезоруживающе открытым, но где-то на самом дне мерцала едва уловимая тайна. Казалось, этот нарисованный Хенджин знал о зрителе что-то такое, чего тот сам в себе ещё не успел разгадать. На плечи была наброшена светлая, кремовая драпировка, тяжёлая ткань спадала мягкими, скульптурными складками, прикрывая одно плечо и оставляя обнажённым другое. Никаких лишних деталей, никакого визуального шума, только длинные серебряные серьги, которые так любил Крис, мягко поблескивали в нарисованной полутени. А волосы… волосы были золотыми. Не привычно чёрными, а сияющими, тёплыми, как у ангелов на старинных фресках. Они спускались к ключицам волнами, подсвеченные тем самым мистическим светом. Крис стоял и не мог отвести взгляд. — Не нравится? — голос Хенджина дрожал. Он сидел, зажав руки между коленей. — Нравится, — Крис не узнал свой голос, хриплый, как после долгого молчания. — Удивительно. — Что? — Он… или ты… такой… — Крис не мог подобрать слов, хотелось только смотреть и смотреть, а не думать, не выбирать, что сказать и как описать чувства. — Какой? — Хенджин улыбнулся с надеждой. — Загадочный, что ли. Словно там внутри есть неизведанная глубина, в которую можно окунуться. Хенджин мгновенно смутился, на щеках проступил едва заметный румянец. Ему всегда было неловко сталкиваться с таким неприкрытым обожанием; внутри всё ещё копошился мелкий страх, что Крис просто преувеличивает из вежливости, чтобы его порадовать. — Ну… ты мне льстишь. Я же не Вермеер. — Не знаю, кто это, но ты явно лучше. — Почему? — Потому что эта картина, — Крис наконец оторвал взгляд от полотна и посмотрел на Хенджина, — она только для меня. Нигде в мире нет такой другой. Она уникальная, как и ты сам. — Перестань, — Хван прижал холодные руки к горящим щекам и поспешил сменить тему. — Где ты ее повесишь? Вернее… Вообще хочешь ее повесить? — Конечно! В спальню. Напротив кровати, — тут же ответил Крис. — Чтобы видеть её первым делом с утра и перед сном. Хенджин скривился. — Зачем нам в спальне ещё один я, если есть настоящий? К тому же, так она быстро надоест. Ты перестанешь её замечать. Крис прищурился, обдумывая варианты, а затем уверенно подхватил подрамник и понес его к своему рабочему столу в уголке спальни у самого окна. Он примерил картину к стене, прямо над монитором, за которым проводил кучу времени. — Как тебе? С кровати её не видно, зато во время работы я могу на неё отвлечься, когда нужно будет перезагрузиться. Хенджин задумчиво наклонил голову к плечу. — Может быть… Ты правда будешь на неё смотреть? — Каждый день. — Это слишком много. Ты устанешь. — Не устану. Так, как тебе место? Одобряешь? Я не порчу интерьер? — Нет, в самый раз, — улыбнулся Хенджин. Крис привстал на цыпочки, заставив Хвана хихикнуть, и на миг прижался губами к его виску. — Пойду за инструментами. Через пятнадцать минут Крис отошёл на несколько шагов, любуясь. — Теперь я буду работать и иногда смотреть на тебя. Чтобы не забывать, зачем я все это делаю. — Что «все это»? — Работаю. Живу. Стараюсь быть лучше. Хенджин подошёл, обнял его со спины, положил подбородок на плечо. — Ты и так хороший. — С тобой — лучше. Они стояли так, глядя на картину. Крис думал: что бы ни случилось в будущем — ссоры, разлуки, расстояния, — она останется с ним. Он будет смотреть на нее и вспоминать Хенджина таким, какой он есть. Загадочным. Красивым. Немного грустным. И зовущим куда-то. Хенджин совершенно точно не планировал переезжать. Все это вообще не задумывалось как масштабный шаг, а началось с банальной зубной щётки. Она сиротливо осталась в стаканчике у Криса после одной из затянувшихся до утра ночей. Потом Хенджин забыл ее второй раз, третий, а потом забирать ее обратно в свою студию стало просто глупо (туда он купил новую, но она так и валялась на полке в ванной не распакованная). Вслед за щеткой в квартире Криса поселилась огромная, застиранная футболка с почти стертым Микки Маусом на груди, в которой Хенджину было удобнее всего спать. Затем — рабочий ноутбук, потому что внезапно выяснилось, что стучать по клавишам за кухонным столом, пока Крис возится у плиты и заваривает чай, гораздо уютнее, чем сидеть в абсолютном одиночестве среди сохнущих холстов. А потом пространство Криса начало стремительно, но незаметно капитулировать. Появились первые тюбики с акрилом, коробка угольных карандашей, стопка плотных акварельных листов. В ванной на полочках стало ощутимо теснее от хенджиновых баночек и флакончиков. — Слушай, на кофейном столике становится тесновато, — сказал Крис, неловко пристраивая среди этого бардака кружки для себя и для Хенджина. — Может купить тебе стеллаж или отдельный стол? В квартире полно места. — Ой, да брось, не нужно, мне и так нормально, — лениво отмахнулся Хенджин. Крис слегка поморщился, а через пару дней у окна появился небольшой столик из темного дерева с ящиками, которые мгновенно заполнились красками, палитрами, кистями и мастихинами. Для вещей, который Хенджин обычно просто бросал на стуле или на диване, были выделены полки и вешалки в шкафу. Теперь его блузы, сорочки и брюки соседствовали с шортам, джинсами и рубашками Криса. Даже для обуви в прихожей появилось отдельное место. А что было делать, если сегодня он пришел в шлепанцах, а завтра утром на пробежку нужно надеть кроссовки? Хенджин только удивлялся крисовой предусмотрительности. Это не походило на столкновение двух разных миров. Скорее, Крис просто успокаивал, устаканивал своим порядком его хаос и безалаберность. Финалом стали ключи. Ключи от квартиры, которые Крис просто положил на тумбочку в прихожей. Не спрашивая. Не предлагая. Просто положил. Хенджин ввалился в прихожую после поздней встречи с Феликсом (ему и в голову не пришло поехать к себе), скинул обувь в угол. Подумал несколько секунд, подобрал и пристроил на полку. Потом хотел сунуть на привычное место сумку и заметил их. Ключи. Хенджин боязливо прижал руки к груди, будто перед ним был опасный зверь. Как минимум дикий варан. Он пожевал губу, осторожно взял их, взвесил на ладони. Тяжёлые, холодные. — Это что? — спросил он, проходя в кухню. — Ключи, — ответил Крис, отрываясь от книги. — На случай, если захочешь прийти, а меня не будет. — А если я не захочу? — Тогда не приходи. Хенджин медленно сжал пальцы, чувствуя, как грани ключей впиваются в кожу. — Ты слишком легко доверяешь людям. — Я доверяю тебе. Это разные вещи. У Хенджина пересохло в горле, и он так и не нашёл, что ответить. Разве так можно? Так люди делают? Без торжественных речей, без двусмысленных намёков и предложений «сделать следующий шаг». Хенджин покачал головой и полез в холодильник, Крис точно оставил ему что-то на ужин. Он честно пытался обдумать это. Три дня не появлялся у Криса, ночевал у себя, завтракал у себя, просыпался один в постели, от которой успел отвыкнуть. Тупо глядел на горчичные стены, на коробки с сухими пигментами и глину, которая медленно трескалась на верстаке без должного применения. Хенджин любил эту квартиру, но без Криса в ней было неуютно и одиноко. Без Криса даже утренний кофе казался слишком горьким. Хенджин одиноко мерз в кровати, разглядывая трещины на потолке, и думал о Крисе. А на четвёртый день он вернулся, сжимая в руках коробку. — Так, сразу проясним: это вообще не переезд, — с порога заявил Хенджин, с грохотом опуская коробку на обувницу. — Это называется «я буду находиться здесь чаще». Хорошо? — Хорошо, — Крис мягко улыбнулся, выходя в прихожую. — И ты даже не спросишь, на сколько именно «чаще»? — Нет. — Почему это? — Потому что это не важно. Ты можешь уйти, когда захочешь. И прийти, когда захочешь. Без объяснений. Хенджин кивнул, опустил коробку на пол, перешагнул через нее и нырнул в объятия Криса. Тот засмеялся и обхватил его руками, слегка приподнял над полом, Хенджин тут же обвил его талию ногами. — Ты чего? — Ничего, — покачал головой Хван. Он не мог бы объяснить, насколько много это все значит для него. Никто и никогда не чувствовал его так, как Крис. Это ощущение родилось еще очень-очень давно, когда они впервые пошли на свидание: точно Крис был в его жизни всегда, а потом просто пропал на время и теперь вернулся. И на самом деле они не открывают друг друга впервые, а только лишь вспоминают, каково это — быть вместе. С каждым днем Крис обнаруживал в своем доме новые вещи. До появления Хенджина квартира представляла собой классический, доведённый до абсолюта холостяцкий лофт. А Хван ворвался в этот монохром, как стихийное бедствие, и устроил здесь настоящую, дерзкую эклектику. Вместе с его коробками в квартиру хлынули цвет, осязаемое тепло и уютный, творческий хаос. На безупречно сером диване обосновались пушистые, объёмные пледы — один глубокого горчичного оттенка, другой — винно-бордовый, в которые так приятно было заворачиваться по вечерам (заворачивался в основном, конечно, Хенджин, Крис, кажется, вообще никогда не мерз). Холодный верхний свет Криса теперь включался редко, Хенджин предпочитал неяркий точечный свет, поэтому тут и там появились торшеры, настольные лампы и цветные фонарики. Крис даже не сразу заметил, что на кухонном острове теперь поселилась большая глиняная пиала, напоминающая красный цветок и наполненная фруктами. А рядом причудливая похожая на помятую винную бутылку ваза, и Хенджин даже не ленился покупать цветы для нее, хотя Крис подозревал, что соседство булочной и цветочного тоже играло немало важную роль. Их жизни медленно, но верно сплетались в одну. Крис был неисправимым жаворонком. Хенджин — стопроцентной, безнадёжной совой. Эта фундаментальная разница биоритмов быстро превратилась в их личный, бесконечный сериал, состоящий из утреннего ворчания и войн за одеяло. — Хенджин. Ну Хенджин, хорош спать, вставай! — М-м-м-н-е-е-т… уходи, — Хенджин накрылся одеялом с головой. Но это была ужасная, непростительная ошибка, одеяло оказалось слишком коротким, и Крис тут же схватил его за голую лодыжку и принялся щекотать пятку. Хенджин взвизгнул и забрыкался, но вырваться из стальной хватки было непросто. — Океан ждать не будет, отлив начнётся! — возмущался Крис. — Океан миллиарды лет стоял и ещё пару часов вполне успешно подождёт! — задыхаясь от смеха, парировал Хван. — Хван Хенджин! Крис выпустил его, и Хенджин тут же свернулся клубком под одеялом, наружу торчали только волосы. — Ты просто чудовище, — он поглубже зарылся лицом в подушку, силясь превратиться в складку одеяла. — Который вообще час? — Пять тридцать утра. — ТЫ ИСКРЕННЕ МЕНЯ НЕНАВИДИШЬ! — Я тебя обожаю. Именно поэтому и вытаскиваю навстречу солнцу. Крис сдернул с него одеяло и отбросил в сторону. Хенджин взвился в воздух и попытался укусить его за руку, но Бан ловко увернулся. — Я не поеду! — Поедешь. — Я не одет. — Я тебя одену. — Это звучит как угроза, — буркнул Хенджин, а Крис, давясь смехом, уже выудил из шкафа его шорты, просторную футболку и швырнул прямо на кровать. Хван сидел посреди кровати — взъерошенный, сонный и помятый — и смотрел на Криса с таким выражением, будто тот только что предложил ему съесть живого осьминога. В машине Хенджин отрубился через две минуты после того, как они выехали с парковки, уткнувшись лбом в прохладное боковое стекло. Крис сбросил скорость, аккуратно объезжая каждую выбоину на асфальте, чтобы не потревожить его сон, и всю дорогу до побережья глупо улыбался. На пляже он почти силой втиснул Хенджина в гидрокостюм, пока тот высасывал детское пюре из мягкого пакетика. Солнце уже поднялось над водой, и Хван щурился и бубнил себе под нос. — Я похож на тюленя. — На очень красивого тюленя, — улыбнулся Крис, расчесал его волосы пятерней и завязал в кривой хвостик на макушке. — Твои комплименты ужасны. — Твоё ворчание прекрасно, — он чмокнул Хенджина в нос. Это был их постоянный, неизменный ритуал: Хенджин ворчал и капризничал, упирался ногами и руками, а Крис его подталкивал и ухаживал. Но стоило Хвану оказаться в солёной воде, как сонливость сдувало штормовым ветром. Он мгновенно оживал. И катался теперь гораздо лучше, чем в первый раз, увереннее, смелее, почти не падал. Крис смотрел на него, когда они сидели на досках в ожидании волны, и чувствовал, как внутри разливаются тепло и гордость. — Ты опять пялишься, Чани-хен, — прищурился Хенджин, поймав его взгляд. — Имею полное право. Хенджин фыркнул и обрызгал его соленой водой, а потом быстро погреб в строну надвигающейся волны. Они выбирались к океану хотя бы раз в неделю. Временами Крис все же уезжал на побережье один, чтобы перезагрузиться. Временами Хенджин отвоевывал свое право поспать, если всю ночь напролёт писал новую главу или застревал в студии над сложным эскизом. Тогда Крис уходил на цыпочках, даже не шелестя одеждой. Но в дни совместных выездов Крис без конца рассекал волны, а Хенджин, накатавшись, выползал на сухой песок со скетчбуком на коленях. Он быстрыми, точными штрихами фиксировал на бумаге изгибы волн, крикливых чаек и подтянутую, мокрую фигуру Криса, выходящую из пены с лонгбордом под мышкой. — Ты что, опять меня зарисовываешь? — Крис, запыхавшийся и довольный, капал водой прямо на его колени. — Вовсе нет, — безбожно врал Хенджин, с громким хлопком закрывая блокнот. — Врёшь ведь. — Ну… совсем немного. Имею право как художник. И в спортзал они тоже регулярно ходили вместе. Хотя Хенджин бы с удовольствием пошел на свидания на набережную, а не в пустой зал, где пахло железом и резиной. Но дисциплину Криса он сломать был не в состоянии. Вот и приходилось по началу преодолевать стеснение и неловкость от того, как сильно он потеет и краснеет. И мучится, потому что его жилистое тело никогда не будет таким мощным, как у Криса. Но и приятные стороны в этом тоже были. Например, Хенджин искренне восхищался Баном — его железной волей, упорством и тем, с каким тяжёлым, глухим рыком Крис преодолевал веса на снарядах. — Ты отвлекаешь меня от подхода, — тяжело дыша, заметил Крис между сетами жима лёжа. — Я? Я просто стою рядом, — возмутился Хенджин. — Ты смотришь так, что у меня гриф из рук валится. — Это твоя грудь меня отвлекает. — Это комплимент? — Это жалоба. Они ходили в спортзал рано утром или поздно вечером, когда там почти никого не было. Их наградой за тренировку были долгое сидение в горячей сауне или украдкой брошенные взгляды в общей душевой. Или не украдкой, потому что никого не было, и можно было подойти, прижаться мокрым телом к телу и поцеловать, не боясь, что кто-то увидит. — От тебя за километр несёт хлоркой, — шептал Хенджин, утыкаясь лбом в его влажную шею. — От тебя вообще-то тоже. — Значит, это наша общая, семейная хлорка. Крис низко смеялся, подставляя лицо под капли, и целовал Хвана, тягуче и жарко. Хенджин любил рыбные рестораны. Крис был фанатом мяса. Это стало источником постоянных, но незлых ссор. — Рыба — это еда для кроликов, — возмущался Крис, разглядывая меню в очередном ресторане на набережной, где в аквариуме плавали живые креветки. Играла латинская музыка, а какой-нибудь полураздетый парень стучал по барабанам и обязательно пялился на Хенджина. — Кролики не едят рыбу, — парировал Хенджин, умирая от летней жары и прикладывая к шее свой коктейль со льдом. От этого по его коже — вниз между ключиц и по груди — текли водяные капельки, и Крису сложно становилось поддерживать разговор. — Кролики едят траву. — Тогда для котиков. — Ты сам котик. Большой и толстый. — Я не толстый. — Конечно, ты мускулистый, — вздыхал Хенджин, словно этот спор его невероятно утомил, хотя оба знали, что без этой перепалки вечер не будет полноценным. — Но ты должен есть рыбу, чтобы быть здоровым. — Мой холестерин в порядке, — Крис отвлекся, чтобы сделать заказ: сашими и гребешки для Хенджина и бургер для себя. — Откуда ты знаешь? — Я сдавал анализы. Хенджин закатывал глаза и хрумкал льдом из стакана. Они спорили, иногда всерьёз: Хенджин капризничал и считал, что Крис должен уступать, Крис злился и говорил, что у них равные права. Потом они находили неожиданные компромиссы, например корейский ресторан, где было и мясо, и рыба, или паназиатская кухня, где можно было заказать и то, и другое. — Вот почему мы просто не можем выбрать одно стандартное заведение и ходить туда до старости? — вздыхал Крис, расплачиваясь за очередной кулинарный эксперимент. — Потому что так неинтересно. — Зато так было бы проще. — Это скучно, — отвечал Хенджин и целовал Криса, не замечая, что очередной барабанщик готов застонать от разочарования. Завтраки всегда оставались зоной ответственности Криса: идеальная глазунья с жидким желтком, хрустящие тосты с маслом, крепкий чёрный кофе и, конечно, порезанные фрукты специально для Хенджина. Хван обычно выползал к столу ближе к девяти часам, сонный, завёрнутый в мягкий халат, со смешно завязанным на макушке пучком волос. Он садился на стул, прижимая колено к груди, и смотрел на Криса глазами, полными обожания. — Ты просто ангел. — Я в курсе. — От скромности не умрешь, — Хенджин добавлял в кружку с кофе огромное количество сахара и пил медленно, закусывая виноградом и клубникой. — Жуй и не жалуйся, — привычно отзывался Крис, целовал его в щеку и спешил на работу. Хенджин редко готовил ужины, но он виртуозно умел их заказывать. Кажется, он даже знал всех курьеров в округе по именам и всегда выбирал тот ресторан, из которого сегодня ужин не придется ждать до полуночи. — Это талант, — говорил он. — Это лень, — говорил Крис. — Я просто делегирую неинтересные задачи. Разве мое внимание не стоит дороже, чем лапша с курицей в кисло-сладком соусе? Они существовали в разных ритмах. Крис отключался ближе к одиннадцати, утомлённый дневными созвонами и кодом. Хенджин в это время только ловил волну вдохновения: он мог до двух-трёх часов ночи сидеть за столом, подсвеченный лишь лампой, шурша карандашами или тихо перелистывая страницы своего черновика. Крис просыпался на рассвете; Хенджин подавал признаки жизни только тогда, когда Бан ставил на прикроватную тумбочку чашку горячего капучино с конфетой или булочкой из пекарни. Но постепенно, незаметно для них обоих, шестерёнки их графиков начали притираться. Крис ловил себя на том, что готов подождать, почитать подольше, чтобы вместе лечь в постель. А Хенджин переставлял будильник на полчаса раньше, чтобы застать Криса до его ухода в офис. И все же обоим было необходимо побыть в одиночестве. Крис погружался в своей код так глубоко, что даже Хенджин не мог его отвлечь. Иногда Хван шутил, что он не так привлекателен в голом виде, как обнаженная ко всему готовая система нулей и единиц. Хенджин сбегал на свою старую квартиру, которая фактически превратилась в студию. Там царил его родной, привычный хаос: на полу валялись обрезки холстов, пахло маслом и растворителем, громко играл инди-рок, и периодически туда заваливались его старые знакомые — типичная богемная тусовка: молодые, эксцентричные художники, начинающие поэты, независимые кураторы выставок. Они курили на балконе, пили дешёвое сухое вино из бумажных стаканчиков, спорили об актуальном искусстве, деконструкции и анархии, разговаривая на своём специфическом, непонятном для обывателя сленге. Крис всегда ощущал себя среди них чужаком. Они не походили ни на кого из этих друзей, которые будто выпали в квартиру Хенджина прямо из семидесятых. Это было удивительно. Странная и загадочная сторона жизни Хвана, о которой Крис не имел ни малейшего представления. Крис смотрел на молодых ярких парней и девушек, которые смеялись и жестикулировали, и чувствовал, как внутри поднимается что-то липкое. — Ты ревнуешь, — сказал Хенджин позже, когда они остались одни. У него на губах появилась легкая улыбка. — Нет. Они вошли в квартиру, Крис бросил ключи в маленькую темно-синюю глазированную вазочку. Хенджин содрал с себя рубашку, оставшись в майке, и небрежно кинул на обувницу. Крис поморщился и принялся прилаживать ее на плечики. — Ревнуешь. Я вижу, — Хенджин подкрался к нему, обнял за талию и положил подбородок на плечо. — К этим… анархистам? — К Саше. Он смотрел на меня весь вечер, — его руки погладили грудь Криса. — Я не заметил. — Врешь, — прошипел Хенджин ему на ухо тоном змея искусителя и слегка прихватил мочку губами. Крис прикрыл глаза и положил ладони поверх его. — Может быть… он как-то слишком активно нарушал твоё личное пространство весь вечер. Хенджин засмеялся. — Все они — просто шум, Чани-хен. Просто фон. А мой — ты. — Твой? — Мой. От макушки до пяток. От кудряшек до кроссовок. От твоего красивого большого носа до кубиков на животе. От твоих губ, — он развернул Криса к себе и жарко поцеловал, протолкнулся языком в чужой рот, и так знакомо застонал. Этот звук всегда действовал на Криса, как поворот ключа в замке зажигания на мотор. — До… Хенджин обеими руками сжал его ягодицы, впиваясь ногтями, и ткнулся пахом в пах. — Хочешь есть? — тихо спросил Крис, Хван усмехнулся и замотал головой, так что волосы растрепались. — Тогда пойдем в спальню. Ночью они лежали в постели, свет был выключен, только огни Сан-Диего рисовали на потолке причудливые тени. Свозь приоткрытое окно на террасу долетал сладкий ветерок, ласкающий обнаженные тела. Крис почти засыпал, прижавшись щекой к груди Хенджина и слыша стук его сердца. — Мне всегда страшно было вступать в новые отношения, — тихо сказал Хенджин в темноту комнаты. Крис не ответил, просто погладил его по плечу, как бы говоря: «Я тут, я слушаю» — Потому что в начале всегда есть магия. А в конце… остаются только два человека в комнате. И тогда появляется вопрос: достаточно ли было магии? — Достаточно для чего? — спросил Крис. — Чтобы остаться. Хватило ли магии настолько, чтобы узнать друг друга. Узнать и не захотеть сбежать. Крис сел и сгреб Хенджина в объятия, умостил у себя между ног, длинного и жилистого, как упругая ивовая лоза. — Я узнал тебя. Узнал и полюбил таким, какой есть. Здесь, со мной, тебе можно абсолютно всё, — шепнул Крис ему в волосы. — Можно бояться. Можно капризничать. Можно уходить в свою студию и закрываться там на двое суток. Можно быть неидеальным, грустным, злым. Можно быть Люсией Блэк. Можно быть художником. Хаосом или цунами. Я люблю тебя всего. Счастливого, сонного, недовольного, упрямого, закрытого и болтливого. Всего, понимаешь? Хенджин прижался губами к его шее и прошептал: — Да… спасибо. — За это не благодарят. — Я люблю тебя, Чани-хен. — А вот это правильный ответ, Хенджин-и. И я надеюсь, что и ты узнал меня достаточно. Надеюсь, что тебя не пугает мой перфекционизм, дотошность. Я всегда буду таким — скучным сисадмином. — Ты не скучный, — тихо засмеялся Хенджин. — В тебе есть пламя, я знаю. Не такое, как во мне, но оно есть. Твой огонь всегда горит ровно, не колеблется. И я люблю это. Твою уверенность, твою стойкость. Я люблю Криса, который покоряет волны. И Чана, который заваривает мне чай и целует каждый раз, когда мне этого хочется. Люблю человека, с которым сплю, с которым ужинаю и смотрю старые фильмы. Я люблю тебя, Чани-хен… хочешь тысячу раз? Тысячу раз повторю? — Может растянем их на тысячу недель вместе? Или на три тысячи? — Сколько это в годах? Крис задумался, что-то прикинул в уме. — Пятьдесят семь… плюс-минус. — Звучит неплохо, да? Мы будем совсем старыми, возможно, к тому времени нам понадобятся ходунки и памперсы для взрослых, а я все еще буду повторять минимум раз в неделю: я люблю тебя. Крис засмеялся и повалил его на кровать, целуя везде, где мог дотянуться. Хенджин взвизгнул и тоже захохотал. В темноте спальни больше не было слов, только звуки поцелуев. Чат «Старые задроты» Джисон: КРИС!!!!! ТЫ ТУТ?! У меня уже три часа ночи, а я сижу и жду, когда ты соизволишь войти в сеть! Код сам себя не напишет, но наши сплетни важнее! Чанбин: Джисон, угомонись, у него в Сан-Диего сейчас только вечер. Дай человеку хотя бы рабочую почту закрыть Джисон: Какая почта, Бин-и?! Он три дня не отвечал в Discord! Крис, если ты опять застрял на каком-то сервере или, упаси бог, уплыл в океан со своей доской на всю ночь, я продам твои старые скины в CS! Крис: Я тут, тут. Во-первых, в CS у меня раритетные ножи, попробуй только тронь. Во-вторых, ЧЕ ТЕ НАДО? Джисон: да тебя теперь приходится разыскивать с собаками, совсем нас позабыл. Как проблемы так: помогите, пацаны, че мне делать? А как все хорошо, то тебя и не слышно. Крис: ты по-моему справляешься за всех Чанбин: Кри-ииис! А ты ему уже сделал предложение? А? А? А? А? А??? Крис: нет. и угомонитесь вы. Мы еще толком не съехались Джисон: ДА ОН ЖДЁТ СЕНТЯБРЯ! ОН ЖДЁТ ОСЕНИ! Я же знаю этого скрытого романтика! В Малайзии как раз будет шикарный сезон, закаты на побережье, тропический воздух. Крис, признайся, ты уже распланировал, как на пляже в Куала-Лумпуре встанешь на одно колено?! Крис: Вовсе нет! А если ты не успокоишься, то мы вообще не приедем Чанбин: только попробуй! Я с боем у шефа выбил целых две недели отпуска и согласился терпеть эту малазийскую парилку только, чтоб познакомиться, наконец, с твоим Хенджином Джисон: завали, Чанбин! Малайзия прекрасна! Джисон: Я уже выбираю рестораны! Хенджину понравится, тут куча морепродуктов, он оценит. А Крису купим ведро мяса, чтобы не ворчал Крис: все мне пора Джисон: ХЕНДЖИНУ ПРИВЕТ!!! ХВАН, ОН РОМАНТИК, НЕ ВЕРЬ ЕМУ!!! СЕНТЯБРЬ!!! МАЛАЙЗИЯ!!! СВАДЬБА! Хенджин почувствовал, как к лицу приливает густая, горячая краска. Сердце глухо ухнуло куда-то вниз, а на губах сама собой расплылась глупая, абсолютно счастливая улыбка. Он случайно (почти что) заглянул Крису через плечо, потому что тот слишком увлеченно что-то печатал, и увидел появляющиеся в чате сообщения. Хенджин просто пришел позвать его в кровать, а то Бан засиделся перед ноутом на кухне. — Хенджин-и? Дочитал? — Что? Я? Не-еет, — Хенджин поспешно отпрянул от Криса и неловко натянул рукава пижамы до самых кончиков пальцев. — Ничего я не читал, это же твое личное. — Что ты об этом думаешь? — Крис крутанулся на барном стуле, отворачиваясь от кухонного острова. — Малайзии? Это здорово! Рад буду познакомиться с твоими пиксельными друзьями из Азии. Наверняка, они знают какого-то другого Криса. — Я о другом, — спокойно сказал Бан, ловя его за полы пижамной рубашки и притягивая к себе. — О помолвке. Хенджин разглядывал свои пальцы. Он выглядел трогательно и нелепо в своей огромной пижаме и с «фонтанчиком» из волос на макушке. Голова была опущена, лица не видно, только кончики ушей пылали. — Я думаю, что твои друзья идиоты, — пробормотал он. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который ты сейчас получишь. Крис улыбнулся, обнял его за поясницу. Кулаки Хенджина уперлись ему в грудь. — А что если я буду целовать тебя, пока не получу ответ? — Это запрещенный прием, — буркнул Хван и сам поцеловал его. Тонкие пальцы легли на щеки Криса. — Узнаешь ответ в Малайзии… — поцелуй в щеку. — На пляже… — прикосновение губ к скуле. — В Куала-Лумпуре… Осенью…