Oblivii Osculum

      Франция, небольшой городок на юге. Церковь Святого Людовика.       Полуденное солнце едва пробивалось сквозь витражные окна, рассыпая по каменному полу радужные блики. Внутри царил полумрак - прохладный, густой, пропитанный запахом старого дерева, ладана и восковых свечей. Тишину изредка нарушало приглушенное эхо шагов и шелест четок в чьих-то нервных пальцах.       В левом нефе, у самой стены, находилась исповедальня. Это было массивное сооружение из темного дуба, которому было не меньше пятидесяти лет. Три отделения: центральное - для священника, два боковых - для кающихся. Каждое было тесным, словно келья отшельника. Пол под ногами - холодный камень, на который сверху не доходило ни луча света. Внутри пахло старыми молитвенными книгами и ладаном, въевшимся в дерево за столько лет.       Центральная часть, где сидел священник, была самой скромной: простая деревянная скамья с потертой бархатной подушкой, небольшое распятие на стене и маленькое зарешеченное окошко с каждой стороны. Но главным украшением исповедальни была резная ширма.       Она разделяла священника и кающегося - тонкая, но непроницаемая перегородка из дуба, покрытая искусной резьбой. В нижней части извивались виноградные лозы с тяжёлыми гроздьями - символ крови Христовой. Выше, почти под самым сводом кабинки, были вырезаны сцены из Евангелия: блудный сын, возвращающийся к отцу, и добрый пастырь, несущий овцу на плечах. Между ними, в самом центре, сияла небольшая монограмма IHS (Iesus Hominum Salvator - "Иисус, Спаситель Человеческий"), окружённая лучами, похожими на терновый венец.       Древесина потемнела от времени, но резьба оставалась острой, почти живой - казалось, фигуры на ней дышали и двигались, когда свет от витражей падал под определенным углом.       Сама ширма была глухой до уровня плеч человека, стоящего на коленях, а выше - закрыта мелкой частой решеткой. Тот, кто каялся, не мог видеть лица священника - только смутный силуэт, тень и голос. И это помогало прихожанам говорить правду.       За левой створкой исповедальни сейчас сидел епископ Йохан. В крещении он получил это имя и теперь в службе использовал именно его, хотя друзья и прихожане все ещё обращались к нему по имени Хёнджин.       Он сидел прямо, не прислоняясь к стенке спиной. Черная сутана скрывала его в полумраке, лишь колоратка тускло белела в полумраке. Лицо его было спокойным, почти непроницаемым - высокие скулы, четкая линия губ, глаза полуприкрыты, чтобы лучше слушать. На шее простой серебряный крест, руки сложены на коленях, большие пальцы перебирают четки беззвучно, машинально.       Справа, за резной ширмой, послышалось осторожное движение. Дверца кабинки скрипнула, кто-то вошел. Хёнджин услышал, как стучат каблуки по каменному полу, а затем - мягкий стук коленей о подставку для молитвы.       Пауза. Вздох. И тихий, чуть дрожащий женский голос:       - Благословите меня, отец, ибо я согрешила. Прошло три недели с моей последней исповеди.       Хёнджин чуть склонил голову вбок, вслушиваясь в интонацию. Голос был молодым, лет шестнадцати-семнадцати, с легким провансальским акцентом и напряженным: видимо, грех тяготил нешуточно.       - Господь да будет в сердце твоем и поможет тебе исповедаться искренне, - ответил он негромко. Голос у него был ровный, глубокий, без лишней ласковости. - Говори, дитя мое, не бойся.       Девушка помолчала еще секунду. За ширмой послышался шорох - она теребила край юбки или кружевной край платка.       - Я... Я украла, отец. - Слова вылетели быстро, будто она боялась, что если произнесет их медленнее, то грех ее умножится. - У соседа, яблоки. У него за забором дерево растет, ветки прямо на нашу сторону свешиваются... И я сначала взяла одно, просто одно яблоко. А потом... Набрала целую корзину.       Хёнджин не шелохнулся. Только чуть приоткрыл глаза, вглядываясь в темный силуэт за резной решеткой.       - Ты сделала это сознательно? - спросил он ровно.       - Да, - выдохнула девушка. - Я знала, что это не мое. Но они были такие красивые... Красные, крупные. И я подумала: «Ну что ему, жалко? Все равно у него их много». - Она замолчала, спустя небольшую паузу добавила почти шепотом: - А потом мне стало так стыдно и страшно. Я их не съела, они лежат у меня в комнате, я на них смотрю и плачу.       Хенджин молчал несколько мгновений. Не потому, что обдумывал ответ - он уже знал, что скажет. А потому, что считал важным дать тишине поработать. В тишине грех звучит громче, а раскаяние - еще громче.       - Ты пришла сама, - наконец произнес он. - Никто тебя не заставлял, никто не узнал. Это уже половина искупления.       За ширмой всхлипнули - то ли от облегчения, то ли от стыда.       - Воровство - это грех против седьмой заповеди, - продолжил Хёнджин. - Но не самый тяжкий из тех, что я слышал. Господь милостив, однако милость Его не значит, что можно забыть о том, что сделано.       - Я хочу искупить, отец. Я правда раскаиваюсь.       Хенджин чуть склонил голову. Пальцы на четках остановились.       - Вот что ты сделаешь. Завтра утром купишь у этого соседа две корзины яблок, не одну, а именно две, и заплатишь больше, чем они стоят. Если спросит зачем - скажешь правду. После этого семь дней подряд будешь приходить в храм и читать один раз «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся» перед образом Спасителя. И еще одно: найди того, кому нужна помощь - старого, больного, одинокого - и помоги ему безвозмездно хотя бы раз. Сделаешь это?       - Да, отец, - голос девушки перестал дрожать.       - Тогда слушай.       Хёнджин приподнял правую руку и осенил себя крестным знамением, хотя за ширмой этого невозможно было увидеть. Его голос стал чуть громче, торжественнее - но без лишней театральности, со спокойной уверенностью человека, привыкшего отпускать чужие грехи.       - Господь Иисус Христом, Сын Бога Живого, пастырь и агнец, снявший грехи мира, простил тебя через служение мое, недостойное. И я, властью мне данной, прощаю тебе грехи твои. Я прощаю тебе твои грехи во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.       Девушка перекрестилась - Хёнджин услышал легкий шорох ткани.       - Молитву покаяния прочитаешь после, - добавил он мягче. - Иди с миром и не бери больше чужого.       - Спаси вас Господи, отец, - дверца кабинки скрипнула, легкие шаги удалились.       Хёнджин остался один в полутьме. Он не двинулся с места, не вздохнул, не расслабил плечи. Только перевел взгляд на ширму, на виноградные гроздья и задержал его там на несколько секунд. Потом чуть слышно - одними губами - произнес:       - И избави нас от лукавого.       Четки снова зашевелились в его пальцах.       Когда последние шаги девушки затихли где-то у выхода, Хёнджин наконец поднялся с деревянной скамьи. Колени затекли - он провел в исповедальне почти три часа. Он перекрестился, коснулся пальцами распятия на стене и бесшумно вышел в основной неф.       Церковь была пуста. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи пробивались сквозь западные витражи, окрашивая каменный пол в багряный и золотые тона. Воздух стал плотным, нагревшись за день, но внутри еще кое-где держалась та особая прохлада, которая бывает только в старых каменных храмах. Ладан оставил за собой слабый шлейф, воск и старое дерево заняли своим запахом почти все пространство.       Хёнджин не спеша прошел к алтарю. Высокие колонны из серого камня уходили вверх, теряясь в полумраке сводов. Между ними - огромные витражные окна с изображениями апостолов: Петр с ключами, Павел с мечом, Иоанн с орлом. Свет заката делал их лица живыми, почти говорящими. Амвон, с которого читали Евангелие, был украшен резными фигурами четырех евангелистов. Главный алтарь, скрытый за ажурной преградой, золотился в глубине - дарохранительница с дарами мерцала в слабом огоньке лампады.       Хёнджин опустился на колени перед алтарем, достал из кармана сутаны маленький потрепанный молитвенник и четки. Начал читать вечерние молитвы - тихо, одними губами, как привык за долгие годы. «Боже, прииди в помощь мою... Слава Отцу и Сыну и Святому Духу...». Когда молитвы закончились, он перекрестился, поднялся и направился к выходу.       Тяжелые дубовые двери церкви были закрыты, но не заперты. Он протянул руку к массивной бронзовой ручке, уже готовясь толкнуть створку... И вдруг замер.       Ничего не произошло, не было ни звука, ни единого движения, ни резкой перемены воздуха. Но что-то остановило его, какое-то странное, липкое предчувствие, которое поднялось откуда-то из глубины, со стороны позвоночника и мягко, но настойчиво воспрепятствовало.       Он убрал руку, встал в двух шагах от двери, все еще сжимая в одной руке четки, в другой - молитвенник. И медленно повернулся вокруг своей оси, осматривая пустой храм.       Колонны, скамьи, исповедальня в тени левого нефа, кафедра, похожая на корабль, статуя Девы Марии с младенцем в правом приделе - у её ног пускали дым три свечи, затушенные Хёнджином. Витраж с архангелом Михаилом, пронзающим дракона. И над этим всем высокие своды, где в сумерках уже не было видно росписей, только их смутные тени.       Тишина стала слишком неживой, слишком настороженной. Хёнджину казалось, что он чувствует затылком тепло, исходящее от массивного дерева, за которым был еще не остывший летний вечер.       И в этот момент - когда он стоял спиной к выходу - раздался звук. Тяжелая дверь со скрипом отворилась.       Хёнджин резко обернулся. На пороге, залитый косым оранжевым светом уходящего солнца, стоял юноша. Первое, что бросилось в глаза - белый платок, покрывавший его голову, как у паломника или монаха. Но платок был не льняной, не грубый - тонкий, почти прозрачный, и под ним явственно угадывались волосы цвета чистой пшеницы, такие светлые, почти белые. Лицо юноши было... Неправильным. Не в том смысле, что уродливым - наоборот, слишком красивым и слишком четко выверенным. Точеные скулы, ясный лоб, губы, изогнутые в легкой, будто неосознанной полуулыбке. Глаза светлые, но в этом вечернем свете Хёнджин не мог разобрать их цвета. Но главное было не в его чертах лица. Главное было в том, как от него отражался свет.       И метафорически, и буквально. Казалось, кожа юноши будто излучала легкое сияние - такое же, как у теплящейся лампадки перед дарами. Или как у свечи, которую только что зажгли и которая еще не успела разгореться, но уже спешит подарить свет. В душном, знойном летнем вечере, когда даже каменные стены храма источали лишь накопленное за день тепло, от юноши веяло прохладой и чем-то неуловимо чистым.       Ангельски красив, невинен, будто весь пронизан Божьим светом, будто сам и есть этот свет. Хёнджин моргнул пару раз. Наваждение? Усталость? Три часа исповеди и вечерняя молитва играют с воображением?       Он собрался и, как того требовал сан и воспитание, слегка поклонился, приветствуя вошедшего с вежливостью и достоинством. Это было не благословение, а жест уважения: священник кланяется прихожанину, показывая, что дверь Божьего дома открыта для всех. Но юноша не ответил.       Он просто стоял на пороге, чуть склонив голову набок, и смотрел на Хёнджина. Ни кивка, ни легкого поклона в ответ, ни даже «Здравствуйте, отец». Ничего из этого. Хёнджин почувствовал, как внутри что-то недоуменно шевельнулось. В этом городе все знали его в лицо, даже туристы, случайные прохожие здоровались с епископом. А этот молодой человек... Стоит, молчит, не кланяется. Невежество или намеренная грубость?       Он открыл было рот, чтобы мягко, но обстоятельно объяснить молодому человеку правила поведения в храме: что входящий должен перекреститься, поклониться алтарю и только потом обращаться к священнику... Но юноша опередил его.       Голос у него оказался низким, с легкой хрипотцой, которая делала его неземным в сочетании с такой внешностью и в то же время странно близким из-за возникающего контраста. Он спросил, глядя прямо в глаза Хёнджину, и в его тоне не было ни насмешки, ни вызова - только искреннее, почти детское недоумение:       - Храм... Это здесь?       Хёнджин опешил. Всего на пару мгновений, но для человека, привыкшего держать лицо при любых обстоятельствах, это было подобно провалу в пустоту. Вопрос "храм - это здесь?" будто отпечатался на внутренней стороне века, не найдя логического выхода.       - Oui...       Он снова посмотрел на юношу, но внимательнее, уже не как священник на прихожанина, а как человек на человека. Юноша казался странным сочетанием противоположностей. Стройное, почти худое телосложение, но в плечах парень был шире, чем ему показалось на первый взгляд. Миловидное, красивое лицо с заострённым подбородком и веснушками. Он выглядел как подросток, которому только вчера исполнилось шестнадцать, но в то же время в нем чувствовалась какая-то не соответствующая возрасту спокойная уверенность.       Белые волосы, слегка растрёпанные, падали до плеч, выбиваясь из-под платка отдельными пшеничными прядями. И эти глаза. Хёнджин наконец разглядел их цвет в свете уходящего вечера - серо-голубые, чистые, как горное озеро. В них не было ни хитрости, ни вызова, ни страха, в ясной голубизне расплескалось безграничное спокойствие и внимание.       Хёнджин знал, что должен проявлять терпимость к каждому, кто переступает порог церкви: к странным, к бедным, к несчастным, к потерянным, к необразованным. Таково было одно из главных правил пастыря. Но что-то внутри удивлённо воспротивилось - слишком много странностей в одном человеке, слишком много от него света.       Он задал вопрос быстрее, чем успел подумать:       - Сколько тебе лет?       Это прозвучало более резко, чем ему хотелось, будто допрос. Хёнджин мысленно отругал себя, но отступать было поздно.       Юноша не обиделся, наоборот на его лице появилась улыбка, словно его позабавила внезапная строгость священника.       - Двадцать пять, - ответил он просто.       Хёнджин на секунду впал в замешательство. Двадцать пять.       Ему самому не так давно исполнилось двадцать шесть - четыре месяца назад, в дождливый мартовский вечер. Епископ в двадцать шесть - это было почти немыслимо для католической церкви, но война и нехватка священников творят странные чудеса. Он привык быть самым молодым в любом собрании, привык, что на него смотрят или с подозрением или с благоговением, но всегда делают для него исключение.       А сейчас перед ним стоял почти ровесник, который выглядел на шестнадцать.       - Прости, - Хенджин запнулся, потом взял себя в руки. - Вопрос был бестактным.       - Ничего, - парень пожал плечами под лёгкой льняной рубашкой. - Мне часто задают этот вопрос.       Хёнджин кивнул, пытаясь вернуть себе сосредоточенность и целомудрие. Пора было возвращаться к обязанностям пастыря. Он выпрямил спину, поправил край сутаны и заговорил спокойно, как и подобало его сану:       - Служба уже закончилась, вечерняя месса была час назад. Исповедь я только что завершил. - Он посмотрел на юношу. - Если ты хотел помолиться или поговорить со священником, лучше прийти завтра утром, месса начнется в восемь.       Он помолчал секунду, затем добавил, стараясь звучать назидательно, но не грубо:       - И ещё одно. При входе в храм мужчинам следует снимать головной убор. Это знак уважения к Богу и к месту, где пребывают Святые Дары. Женщины покрывают голову, мужчины - обнажают, таковы правила. В следующий раз, пожалуйста, снимай платок прежде, чем переступить порог.       Он ожидал увидеть смущение, раздражение, услышать оправдания. Но парень просто кивнул с серьезным лицом и искренне извинился:       - Хорошо. Прости, я этого не знал.       "Не знал", - повторил про себя Хёнджин. В двадцать пять лет не знал, что в церкви мужчины снимают головной убор? Где он рос? В лесу? В другой стране? Может, он другой веры? Но спрашивать он не стал. В конце концов, не его дело допрашивать прихожан. Он направился к двери, и юноша вышел следом, не обгоняя, не отставая, держась ровно на полшага позади, как воспитанный ученик.       Тяжёлая дверь скрипнула ещё раз, выпуская их наружу. Вечерний воздух ударил в лицо теплом и запахом цветущих лип. Улица перед церковью была пуста - только где-то вдалеке лаяла собака и ухал филин, готовясь к ночной охоте. Небо над крышами домов ещё хранило остатки заката - полоса оранжевого, переходящего в лиловый, а над горизонтом уже проступало мерцание первых звёзд.       Юноша, оказавшись на ступенях, торопливо стянул с головы платок. Белые волосы рассыпались по плечам, парень провел по ним ладонью, откидывая назад, и Хенджин про себя отметил лёгкость и грацию в его движениях, он весь был пронизан свободой и лёгкостью.       Хёнджин не приглашал его идти вместе с ним, не предлагал составить компанию. Но юноша оказался рядом, и между ними установилось странное неловкое молчание. Сначала Хёнджин думал остановить его, сказать что-то вежливое, распрощаться, свернуть на свою улицу. Но слова не приходили ему на ум, потому что голова была занята другим: "храм - это здесь?", и фактом, что этому мальчику - нет, этому мужчине - двадцать пять.       Они шли по узкой мостовой, мимо каменных домов с черепичными крышами, и тишина между ними становилась все более густой. Хёнджин чувствовал, что нужно было что-то сказать - хотя бы из вежливости, хотя бы нарушить это странное молчание.       - Я так и не спросил твоего имени, - произнес он, стараясь, чтобы голос звучал легко, по-дружески. - Хван Хёнджин, я - епископ этой церкви.       Он произнес это без гордости, как обычный факт. В его тоне слышалась усталая привычка к титулу, который достался слишком рано.       Юноша повернул к нему лицо, и в свете зажигающихся уличных фонарей Хёнджин снова увидел это странное внутреннее свечение, которое делало черты парня почти нереальными.       - Феликс, ответил он просто. - Очень приятно, Хёнджин.       Он не добавил «отец» или «епископ», просто назвал имя. Без фамильярности, без подобострастия - с той странной простотой, которая могла быть либо верхом наглости, либо высшей степенью искренности. Хёнджин кивнул, мысленно повторяя про себя имя: Феликс. «Счастливый» по-латыни. Подходящее имя для того, кто выглядит так, будто никогда не знал горя.       Они прошли еще несколько шагов, и Хёнджин погрузился в свои мысли - это была его привычка и необходимость одновременно. Его ум постоянно работал, анализировал, раскладывал по полочкам. Не потому, что он был от природы подозрительным. Нет. Просто он имел сан, о котором почти никто в городе не знал. Ко всему прочему, он был экзорцистом.       Не тем, кто носит красные рясы инквизиции и кричит на всех подряд. Он был настоящим, с благословением епископата, с опытом за плечами, с молитвенником, где на полях были сделаны пометки на латыни и греческом. Он изгонял бесов из тех, кого церковь официально признавала одержимыми. Шесть случаев за последние два года, шесть успешных случаев. И после каждого он становился все более внимательным к мелочам. Потому что дьявол прячется в деталях.       Для обычного человека этот юноша - Феликс, беловолосый, с ангельским лицом и бархатным голосом - был бы просто странным, возможно, немного невоспитанным парнем. Но для Хёнджина, чей глаз был натренирован видеть аномалии там, где другие проходят мимо, все было иначе.       Первое. Феликс появился внезапно. Городок был маленьким - всего четыре тысячи жителей. Здесь все знали всех. И если бы такой человек, с такой внешностью - белые волосы до плеч, лицо, которое хотелось разглядывать как картину в музее, - жил здесь или хотя бы приезжал раньше, Хёнджин обязательно услышал бы об этом. Сплетни - лучшее информационное агентство маленьких городов. Но он ничего не слышал, Феликс свалился как снег на голову посреди знойного лета.       Второе. Он не знал, что мужчинам следует снимать головной убор в церкви в двадцать пять лет. Это казалось невозможным для человека, выросшего в христианской культуре, даже если он был туристом из другой страны. В двадцать пять лет такие вещи въедаются в подкорку. Либо он вырос в абсолютно нерелигиозной семье - что было возможно, но маловероятно для Франции, - либо он притворялся. А если притворялся, то зачем?       Третье. Их возраст. Двадцать пять и двадцать шесть, почти ровесники. Хёнджин привык к тому, что его сверстники - это проживающие лучшие моменты молодости люди с маленьким количеством проблем и забот. Но Феликс выглядел так, будто время его не коснулось. Будто он застыл в каком-то идеальном, до-греховном состоянии.       Четвертое и оно же главное - внешность. Хёнджин, глядя на профиль Феликса, подумал то, что обычно не говорилось вслух.       За красивое лицо всегда приходится платить.       Он видел это не раз. Во время своих первых расследований, задолго до того, как получил полный сан экзорциста, он изучал дела одержимых и заметил закономерность: дьявол не вселяется в заурядных людей. Он выбирает ярких, талантливых, красивых. Тех, кто притягивает взгляды и души. Потому что падение такого человека - это зрелище, которое эхом разносится по всему городу. Это соблазн, умноженный на отчаяние.       Красота - не дар, красота - это мишень.       Хёнджин вспомнил слова своего наставника, старого экзорциста отца Антуана, который наставлял его перед первым обрядом: «Если увидишь человека слишком прекрасного, знай - либо судьба уже готовит ему удар, либо внутри уже живет тот, кто эту красоту использует как маскировку. Демоны любят красивые сосуды, Хёнджин. Помни об этом».       И вот сейчас рядом с ним шел человек, чья красота была не просто привлекательной. Она была неестественной, нечеловеческой. Каждая черта, каждый поворот головы, каждый взгляд - все было выверено так, чтобы вызывать симпатию, доверие, желание смотреть еще и еще.       Хёнджин почувствовал, как внутри поднимается холодная волна обостренной настороженности. Такое бывало перед началом обряда экзорцизма, когда он стоял перед одержимым и читал первую молитву. В воздухе появлялся запах серы, или температура падала на несколько градусов, или начинали дрожать свечи. А сейчас никакого запаха не было, ни один фонарь не дрогнул по пути. Только этот юноша, будто светящийся в сумерках, и странная пустота в голове, когда Хёнджин пытался думать о нем рационально.       Они дошли до развилки. Одна дорога вела к центру города, другая - к кварталу, где жил Хёнджин. Епископ остановился, повернулся к Феликсу. Тот тоже замер, глядя на него с тем же спокойным, внимательным выражением.       - Мне сюда, - Хенджин коротко кивнул в сторону своей улицы.       - А мне - туда, - Феликс указал в противоположную.       Неловкое молчание снова повисло между ними. Хёнджин чувствовал, что должен что-то добавить - пригласить завтра на мессу, спросить, где тот остановился, предложить помощь. Но язык не поворачивался, что-то внутри - инстинкт самосохранения, голос экзорциста - шептало: «Не вмешивайся и не привязывайся».       - До свидания, Феликс, - сказал он наконец, чуть кивнув.       - До завтра, Хёнджин, - ответил Феликс с мягкой улыбкой.       «До завтра?» - Хёнджин не приглашал его на завтра, но переспрашивать не стал. Он развернулся и зашагал прочь, крепко сжимая в руке четки.       Он прошел шагов двадцать, прежде чем позволил себе выдохнуть. Ладонь горела там, где костяшки сжимали черное дерево. В голове была каша из вопросов, на которые не было ответа. Он уже имел опыт изгнания демонов. Шесть успешных обрядов, шесть душ, освобожденных от тьмы. И он знал наверняка: не может человек иметь такую внешность просто так. Не бывает красоты без расплаты. Либо судьба этого человека трагична - и тогда рано или поздно боль исказит его лицо, либо его телом и душой завладеет кто-то другой.       Хёнджин остановился, поднял голову к звездному небу и прошептал:       - Господи, дай мне сил увидеть правду и сил принять её.