Oblivii Osculum

      Город еще спал, когда Хёнджин вышел из дома.       Небо на востоке только начало светлеть, появилась та робкая, молочная заря, которая предшествует настоящему рассвету. Воздух был прохладным и чистым, как родниковая вода, еще не тронутый дневным зноем. Где-то вдалеке пели первые птицы, и их голоса казались единственными живыми звуками в этом застывшем мире.       Хёнджин шел быстрым, но размеренным шагом. Черная сутана мягко струилась в такт движениям, четки и молитвенник лежали в кармане, на привычном месте. Он любил это время: час перед рассветом, когда город принадлежит только Богу и тем, кто Ему служит.       Церковь Святого Людовика встречала его полумраком и тишиной. Хёнджин толкнул тяжелую дубовую дверь - она поддалась с привычным, успокаивающим скрипом. Внутри было темно, только лампада перед дарохранительницей теплилась ровным, немигающим огоньком. Своды уходили вверх, теряясь в черноте. Пахло ладаном, воском и немного пылью.       Он переступил порог, перекрестился, коснувшись пальцами святой воды в кропильнице, и сделал несколько шагов внутрь.       - Хёнджин, ты рано.       Голос раздался из глубины храма - мягкий, c легкой ноткой удивления. Хёнджин повернул голову. Из тени за колонной вышел молодой священник - на два года старше, но с совершенно другой энергетикой. Минхо, его коллега по храму, второй викарий, отвечавший за хозяйственную часть и работу с приходской молодежью.       Минхо был высоким, с чертами лица, собравшими в себе смесь кошачьей и заячьей мордочек - округлые глаза, губы с идеальным полумесяцем, прямой нос. Его черная сутана сидела безупречно, но рукава были закатаны до локтей - он явно уже успел приступить к делам.       - Доброе утро, Минхо, - кивнул Хёнджин. - Хотел успеть утренние молитвы до прихожан.       Минхо понимающе хмыкнул и указал взглядом на веник из прутьев в своей руке: старый, потрепанный, который он почему-то предпочитал современным швабрам и пылесосам.       - А я вот решил навести порядок, пока никого нет. Вчера после вечерней службы кто-то просыпал просфоры, крошки по всему амвону.       Хёнджин улыбнулся уголками губ - их общение давно переросло в форму легких, почти семейных подколов.       - Как хорошо, что ты замечаешь то, чего никто не видит.       - Моя работа, - пожал плечами Минхо и взмахнул метелкой, словно легкой палочкой. - Иди молись, я не буду мешать.       Хёнджин кивнул и направился к алтарю. Он опустился на колени перед главным престолом, достал четки и молитвенник. Где-то позади, в полумраке нефа, Минхо тихонько шуршал веником - ритмично, даже успокаивающе.       Хёнджин закрыл глаза и шепотом начал.       «Notre Père, qui es aux Cieux...»       Слова лились размеренно, привычно, он мог читать эти молитвы с закрытыми глазами, во сне, в любом состоянии - так глубоко они въелись в его сознание за годы службы.       «Que ton nom soit sanctifié...»       Скрипнула дверь. Хёнджин не открыл глаз. Может, Минхо вышел? Не важно. Он продолжил молитву, не сбиваясь.       «Que ton règne vienne...»       Но свет - которого секунду назад почти не было - вдруг перестал был рассеянным полумраком. Он стал ярче и теплее.       «Que ta volonté soit faite»       Хёнджин будто почувствовал это кожей, как будто солнце, которое еще только должно было взойти, вдруг оказалось прямо в храме, у него за спиной. Он открыл глаза, обернулся и замер.       Двери церкви были распахнуты настежь. И в этом проеме, на фоне бледно-розового рассветного неба, стоял силуэт. Тонкий, стройный, в светлой одежде. А потом - будто по команде - первые лучи солнца пробили витражные окна.       Хёнджин никогда прежде не видел здешних витражей такими. Обычно они давали ровное, приглушенное освещение - красные и синие отсветы на каменном полу. Но сейчас, в этот самый миг солнце встало под идеальным углом, и весь храм будто превратился в цветочный букет. Золотой луч упал прямо на фигуру в дверях, окружая ее сиянием. Синий скользнул по колоннам, превращая серый камень в лазурит. Красный зажегся на алтаре, словно там полыхал огонь. Оранжевый, зеленый, желтый - все цвета радуги смешались в танце на стенах, на полу, на ликах святых в витражах.       И посередине всего этого стоял юноша. Феликс.       Хёнджин узнал его мгновенно по белокурым волосам до плеч, по тонкому профилю, по той странной, необъяснимой ауре покоя, которая исходила от него. Сегодня на нем не было платка, только простая кремовая рубашка и светлые брюки.       Но главное было не в одежде. Феликс шагнул внутрь, и в этот момент Хёнджину показалось, что юноша сам стал источником света, будто он принес с собой солнце. Будто он осветил собой весь храм, каждый его уголок, каждую трещинку в камне, каждую пылинку в воздухе.       Витражные отблески заиграли на его лице - красный коснулся губ, синий - скул, золотой - волос. И на секунду - всего на одну короткую секунду - Хёнджину почудилось, что он видит не человека, а нечто, что состоит из света и воздух, что не касается земли ногами, а парит над ней.       Позади послышался тихий вздох Минхо, он выронил из рук веник.       - Святые угодники... - прошептал второй священник.       Дверь с глухим стуком закрылась за спиной Феликса. Свет в храме стал обычным, ярким, но уже без того чуда, которое только что произошло. Остались только солнечные зайчики на каменных плитах.       Феликс стоял в нескольких метрах от входа и улыбался. Улыбка его была мягкой, теплой, немного застенчивой - как у человека, который не уверен, что его ждали, но очень надеется, что его приходу будут рады. Он посмотрел прямо на Хёнджина сквозь полумрак нефа, сквозь ряды пустых скамей.       - Доброе утро, - сказал он, и голос его эхом разлился под сводами, глубокий и чистый, будто самый смелый первый солнечный луч.       Хёнджин не ответил, только сжал в пальцах четки сильнее. Потому что знал: обычный человек не входит в храм так, чтобы солнце начинало светить иначе.       Юноша вошел внутрь быстрым, но бесшумным шагом - так ходят люди, привыкшие не привлекать лишнего внимания, но при этом чувствующие себя уверенно в любом пространстве. Белая рубашка мягко колыхалась при каждом движении, светлые волосы струились на плечах, ловя отсветы витражей. Он направился прямо к алтарю. Туда, где на коленях перед престолом застыл Хёнджин, а чуть поодаль, поднимая метелку, стоял ошарашенный Минхо.       Хёнджин, вернувшийся к молитве, заметил движением краем глаза. Тень, скользнувшую по каменным плитам, легкий шелест одежды, запах - не ладан, не цветы, что-то неуловимое, чистое, похожее на воздух после грозы. Но он не поднял головы.       Он был священником. Он молился. И никакой прихожанин, каким бы странным или красивым он ни был, не имел права отвлечь его от разговора с Богом. Хёнджин стиснул четки крепче и продолжил, стараясь не сбиваться:       «Sur la terre comme au ciel...»       Голос его стал чуть громче, перейдя в настойчивый шепот, которым он пытался отгородиться от внешнего мира. Слова молитвы были его крепостью. Он читал их с удвоенным усердием, чувствуя, как где-то на периферии сознания движется этот беловолосый юноша, как подошел ближе, остановился.       «Donne-nous aujourd’hui notre pain de ce jour...»       Хёнджин сжал челюсть. Не открывать глаз, не смотреть, продолжать молиться.       «Pardonne-nous nos offenses...»       И тут раздался голос Феликса, чуть ли не над самым ухом Хёнджина:       - Я пришел.       «Comme nous pardonnons aussi à ceux qui nous ont offensés...»       Хёнджин ожидал, что эти слова обращены к нему. Но пауза затянулась, и он понял: Феликс смотрит не на него. Тишина длилась пару секунд, а потом Минхо ответил совершенно спокойно, будто ничего странного не происходило:       - А, это ты, Феликс. Что-то быстро ты.       Эти несколько слов упали в сознание Хёнджина, как камни в воду - с тяжелым, отчетливым «плюх». Минхо назвал его по имени.       Не «молодой человек», не «юноша», не «посетитель», а именно - Феликс. Значит, они уже знакомы, Минхо знает его. Может быть, они встретились вчера, после того, как Хёнджин ушел? Или раньше? Или...       Хёнджин сбился. Он почувствовал, как нить молитвы оборвалась, как слова рассыпались в голове, не желая складываться в привычную последовательность. Мысль о том, что этот странный юноша уже успел познакомиться с другим священником, застряла занозой где-то в груди, мешая сосредоточиться.       Он стиснул четки до боли в пальцах и начал заново, нарочито громко, почти агрессивно:       - Notre Père, qui es aux Cieux, Que ton nom soit sanctifié, Que ton règne vienne...       Голос слегка дрожал от напряжения, от попытки удержать молитву среди нахлынувших мыслей. Он будто доказывал себе, Богу, этому юноше, что ничто не может отвлечь его от служения.       Минхо, кажется, что-то тихо сказал Феликсу - Хёнджин не расслышал, да и не хотел. Он продолжал молиться, пока слова не кончились, пока не прозвучало финальное "Amen". Только тогда он поднялся.       Колени затекли, кровь отлила от ступней, и на секунду мир качнулся перед глазами - но Хёнджин устоял. Он медленно перекрестился, поцеловал распятие на груди и только после этого повернулся. Феликс стоял в двух шагах от него.       В утреннем свете, струящемся сквозь витражи, он казался ещё более нереальным, чем вчера вечером. Белые волосы мягко обрамляли лицо, серо-голубые глаза смотрели спокойно и внимательно, лёгкая улыбка - не насмешливая, не заискивающая, а просто добрая - тронула его губы. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Тишина между ними была плотной, почти осязаемой.       Хёнджин первым нарушил молчание. Он слегка склонил голову в вежливом сдержанном поклоне - так, как подобало епископу, приветствующему прихожанина.       Феликс ответил тем же, но его поклон был глубже, более почтительный. И когда он выпрямился, то произнес тихо и отчётливо:       - Здравствуйте, отец.       Два слова. Простые, обычные, тысячи прихожан говорили их каждый день. Но в устах Феликса они звучали иначе - как будто он вкладывал в них что-то большее, чем простое приветствие. Хёнджин выпрямился, поправил край сутаны и кивнул.       Он удивился, но виду не подал. Это было его второе "я", выкованное годами службы и бесконечными исповедями, где ему приходилось выслушивать самые невероятные истории с каменным лицом. Внешне он оставался спокойным: прямая спина, проницательный и серьезный взгляд, сложенные за спиной руки. Только чуть заметное движение - резкий, но лёгкий рывок правой брови вверх, на долю секунды.       Минхо, похоже, этого не заметил. Он говорил непринужденно, помахивая рукояткой метёлки как указкой:       - Он пришел около получаса назад, когда я воду набирал для уборки. Ведра тяжёлые, сам знаешь. А Феликс увидел, сразу помог, донес сюда. Мы и познакомились.       Хёнджин перевел взгляд на Феликса. Тот стоял чуть поодаль, заложив руки за спину, и смотрел на алтарь с выражением тихого, благоговейного интереса. Ни тени гордости за совершенный поступок, ни капли желания похвастаться. Просто сделал и забыл.       «Слишком правильно, - снова подумал Хёнджин. - Слишком подозрительно для человека, который вчера не знал, что в церкви надо снимать головной убор.»       Но вслух он ничего не сказал.       Феликс вдруг перевел на них взгляд. Его серо-голубые глаза сияли той особенной заинтересованностью, которая бывает у людей, внезапно нашедших новый смысл всей жизни.       - Я хочу учиться Вере, - сказал он просто, без тени пафоса. - Стать священником, приблизиться к Богу.       Слова упали в тишину храма, как камень падает в пруд, распространяя круги во все стороны.       Хёнджин вдохнул, на языке уже вертелось: «Это невозможно». Не потому, что он хотел обидеть Феликса. Просто факты были фактами. Стать священником с нуля, во взрослом возрасте, без католического образования, без воспитания, без.. Даже если не брать в расчет странное предчувствие, которое вызывал у него этот юноша, чисто технически это была почти невыполнимая задача.       Но Минхо его опередил.       - Феликс, - голос второго священника был мягким, но в нем чувствовалась та особая, пастырская серьезность, которая появлялась у него, когда речь заходила о чем-то действительно важном. - То, что ты говоришь, прекрасно, действительно прекрасно. Но ты должен понимать: путь к священству - это не неделя и не месяц, это долгий и трудный процесс.       Феликс внимательно посмотрел на него. В его глазах не было испуга или сомнения, только тихое, смиренное ожидание, словно он уже знал все, что ему скажут, но хотел услышать это именно сейчас, именно здесь.       Минхо продолжил, загибая пальцы:       - Для начала - ты не католик, я правильно понимаю?       - Да, - кивнул Феликс. - То есть... Я верю в Бога. Но меня не крестили в католической церкви.       - Значит, первый шаг - это катехизация, - пояснил Минхо. - Курс лекций о вере, о таинствах, о догматах. Обычно он длится несколько месяцев. Ты должен будешь понять и принять все, во что верит Церковь от начала и до конца. Без сомнений, без «я согласен, но...», полное, абсолютное принятие.       Он загнул первый палец на руке.       - После того - крещение, если ты не крещен вообще, или присоединение к Церкви, если крещен в другой христианской конфессии. Это таинство, которое открывает дверь ко всем остальным.       Загнул второй палец.       - Затем - период становления. Ты должен будешь доказать, что твоя вера тверда не на словах, а на деле. Это означает: регулярное участие в мессах, исповедь, причастие, изучение Писания и Предания, молитвенная жизнь. Неделями, месяцами, годами, без выходных, без перерывов.       Он загнул третий палец.       - Параллельно - церковное образование, семинария. Это минимум шесть лет. Шесть лет, Феликс, тебе придется изучать философию, догматическое богословие, нравственное богословие, литургику, каноническое право, библеистику, гомилетику - искусство проповеди - и латынь, очень много латыни.       Загнул четвертый палец.       - За это время тебя будут проверять, много раз. Проверять твою веру, твое благочестие, твою мудрость, способность вести за собой людей. Священник - это не просто тот, кто читает молитвы, священник - это пастырь. Он отвечает за души своей паствы. Ошибка священника может увести с пути десятки, сотни людей. Поэтому Церковь не берет в священники кого попало.       Минхо загнул пятый палец.       - И последнее, но самое важное. - Он опустил руку и посмотрел Феликсу прямо в глаза. - Священник дает обеты. Это не просто работа, которую можно бросить, когда надоест. Ты обещаешь послушание своему епископу, старшим священникам, обещаешь целомудрие, отказываешься от брака, от семьи, от плотской любви навсегда. И обещаешь бедности - не владеть собственностью, не копить богатство, жить так, как жили апостолы.       Он сделал паузу, давая время осмыслить все услышанное.       - Все вместе - это от шести до восьми лет. Это вся твоя молодость, Феликс. Восемь лет молитв, учебы, послушания. Восемь лет без права на ошибку. Ты должен быть не просто верующим, ты должен быть потенциально святым. Потому что иначе зачем тебе этот путь?       Тишина затянулась. Хёнджин стоял молча, наблюдая за лицом Феликса. Он ожидал увидеть растерянность, испуг, хотя бы тень сомнения. Восемь лет - это огромный срок для двадцатипятилетнего юноши. За эти годы можно было бы обзавестись семьей, построить карьеру, увидеть мир. А вместо этого - келья, латынь, посты и молитвы.       Но Феликс улыбнулся спокойно, без тени колебаний.       - Я готов, - сказал он. - Если на это нужна вся жизнь - значит, вся жизнь.       Минхо переглянулся с Хёнджином. Во взгляде второго священника читалось что-то вроде «Ну, что скажешь? Редкое рвение». Но Хёнджин ничего не сказал.       Он смотрел на Феликса, и внутри него - глубже, чем рациональные доводы, глубже, чем привычка анализировать, - зашевелилось то самое чувство, которое не раз спасало ему жизнь во время обрядов экзорцизма. Чувство, что за красивой оболочкой и правильными словами скрывается нечто, что не вписывается в рамки человеческого.       Ни один обычный человек, - подумал Хёнджин, - не отдаст восемь лет жизни так легко. Ни один обычный человек не светится при мысли о целибате. Ни один обычный человек... Он оборвал себя на середине мысли и вслух произнес только:       - Если серьезно настроен - начни с катехизации.       - Я готов, - повторил Феликс твердо. Он стоял прямо, и в его позе чувствовалось редкое сочетание смирения и внутренней силы, которое бывает в момент принятия важного решения, разделяющего жизнь на до и после. - Я готов учиться, готов принять монашество. Стану лучшим учеником церкви, если вы позволите.       Минхо едва заметно понимающе улыбнулся. Такая улыбка появлялась на его лице, когда он видел что-то одновременно трогательное и забавное. Он негромко хмыкнул и кивнул в сторону Хёнджина.       - Знаешь, Феликс, - сказал он дружелюбно, - лучший ученик церкви только что сидел перед нами на коленях и читал молитвы задолго до рассвета, без свидетелей, просто потому, что так надо.       Он указал кончиком метелки на Хёнджина.       - Перед тобой - наш епископ. Самый молодой епископ в епархии за последние сто лет. Вот кто у нас лучший ученик.       Хёнджин почувствовал, как к щекам прилила легкая, едва заметная краска. Он не любил, когда его ставили в пример. Не из ложной скромности, просто он знал цену своему сану и понимал, что это не только награда, но и тяжелый крест. Но спорить с Минхо было бесполезно - тот всегда говорил то, что думал, и не стеснялся этого.       - Минхо, хватит, - сухо обронил Хёнджин. - Не нужно сравнивать.       - Я и не сравниваю, - пожал плечами тот. - Просто констатирую факт.       Феликс смотрел на Хёнджина с новым выражением, в его серо-голубых глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение, искреннее, как у ребенка, увидевшего что-то прекрасное.       - Значит, - тихо сказал юноша. - Мне есть к чему стремиться.       Хёнджин внутренне поморщился. Он не хотел становиться для этого странного парня ни примером, ни наставником, ни тем более проводником. Все его естество сопротивлялось идее взять Феликса под свое крыло. Слишком много аномалий, слишком много света там, где должна быть человеческая тусклость.       Но помощь по службе действительно была нужна. Приход Святого Людовика был большим для маленького городка. Старые стены требовали ухода, свечи нужно было менять, воду носить, полы мыть, просфоры печь, прихожан встречать. Минхо справлялся героически, но один он явно был перегружен. Хёнджин же, помимо обязанностей епископа, имел еще одну, тайную, отнимавшую много сил и времени.       И если этот юноша - кем бы он ни был - может хотя бы веником помахать и ведро с водой принести... Почему бы и нет?       «Если он одержим, - подумал Хёнджин, глядя на Феликса, - то не сможет пройти и первых пунктов. Демон не выдержит благочестия, демон не станет мыть полы в храме по утрам, демон не выносит святость, не выносить святой воды, не выносит молитв. Он сбежит или проявит себя и тогда моя работа экзорциста станет намного проще».       Эта мысль принесла ему странное облегчение.       - Хорошо, - сказал он наконец. Его голос прозвучал равнодушно, как у человека, который взвесил все «за» и «против» и принял прагматичное решение. - Попробуем.       Минхо поднял бровь, удивленный такой быстрой капитуляцией, но ничего не сказал. Феликс просиял, но его радость была тихой, только улыбка осветила его лицо, и он склонил голову:       - Спасибо, отец. Я вас не подведу.       - Это еще надо доказать, - остановил его Хёнджин. Он подошел ближе, встал напротив Феликса так, чтобы тот чувствовал всю серьезность момента. - Я повторю все, что сказал Минхо. Не потому, что не доверяю твоей памяти, а потому, что ты должен услышать это от меня.       Он начал загибать пальцы, как до этого делал второй священник, но его голос был жестче, требовательнее - голос человека, который сам прошел этот путь и знает цену каждому шагу.       - Во-первых, ты не католик. Первые несколько месяцев - катехизация. Ты будешь изучать догматы, таинства, историю Церкви. Пока ты их не примешь полностью и безоговорочно - ты даже не будешь считаться прихожанином в полном смысле этого слова.       - Во-вторых, таинство крещения. Без него ты не сможешь приступать к другим таинствам - ни к исповеди, ни к причастию.       - В-третьих, благочестивая жизнь. Ежедневные молитвы, мессы - все воскресные и праздничные, плюс те, что я назначу. Регулярная исповедь. Ты должен будешь жить так, как будто уже принял сан, даже до того, как начнешь учиться на него.       - В-четвертых, семинария, шесть лет минимум. Философия, богословие, каноническое право, литургика, латынь, древнегреческий. Если завалишь экзамены - вылетишь, церковь не терпит невежд у алтаря.       - В-пятых, обеты. Целомудрие, бедность, послушание. Ты не женишься, не заводишь детей, не владеешь домом, сбережениями. Твоя жизнь принадлежит Церкви и Богу полностью и без остатка.       Когда он повторил все слова и опустил руку, то добавил:       - Шесть-восемь лет, Феликс. Каждый день, без перерывов, без «у меня кризис веры» или «я встретил девушку». Ты уверен, что тебе это нужно?       Хёнджин не сказал вслух того, что думал на самом деле: «Если ты одержим, ты сломаешься на втором пункте, ты не выдержишь. А если выдержишь, значит, я ошибся. И тогда мне придется принять, что ты просто человек, хороший, верующий человек, и твоя красота - не дьявольский замысел, а дар Божий».       Феликс кивнул.       - Я уверен, отец.       Минхо, наблюдавший за этой сценой со стороны, беззвучно хлопнул в ладоши.       - Ну что ж, - сказал он. - Тогда давайте сразу определимся с обязанностями. Теоретические разговоры - это хорошо, но Феликсу нужно чем-то заниматься, пока он ждет начала катехизации.       Он повернулся к юноше и заговорил деловито, инструктируя нового сотрудника:       - С сегодняшнего дня ты - помощник пастора. Неофициально, конечно, но обязанности будут вполне реальные.       Он начал перечислять, и в его голосе слышалась привычка человека, который много лет управлял церковным хозяйством.       - Первое и главное: приходишь за час до утренней мессы. Месса начинается в восемь, значит, ты здесь в семь. Утром первым делом обходишь храм: проверяешь, потушены ли свечи, нет ли мусора, все ли на своих местах.       Он указал на алтарь.       - Второе: уборка. Подметаешь пол перед алтарем, протираешь скамьи в первом ряду - там обычно сидят старушки, они любят чистоту, замечают каждую пылинку. Моешь полы в нефе раз в два дня, если нет праздников, в праздники каждый день.       Минхо прошелся вдоль скамей, показывая.       – Третье: помощь в проведении мессы. Подаешь священника воду и вино во время оффертория, следишь за кадилом, если нужно - помогаешь. Для начала просто смотри и учись, потом начнешь делать.       Он повернулся к Феликсу, проверяя, запоминает ли он.       – Четвертое: встреча прихожан. Будешь стоять у входа до начала мессы, помогать старым людям сесть, отвечать на простые вопросы. Если кто-то захочет поговорить со священником срочно - проводишь ко мне или к Хёнджину.       – Пятое, но не менее важное, – Минхо стал серьезнее. – Ты не священник и даже не семинарист, ты никто в церковной иерархии. Ты не имеешь права исповедовать, причащать, проводить обряды, давать благословения. Если кто-то попросит - говори, что ты помощник, и зови священника. Понял?       – Понял, - ответил Феликс.       – Обязанности. Когда ты не занят мессой или уборкой, ты занимаешься катехизацией. Читаешь книги, которые я тебе дам, учишь латынь по учебникам. Ходишь на лекции в соседний город – раз в неделю, по вторникам. Я договорюсь с местным катехизатором.       Он наконец остановился и посмотрел на Феликса оценивающе.       – Расписание. Твое новое расписание. Утро: в семь – приходишь. Семь-восемь – уборка и подготовка к мессе. Восемь-девять – месса. Девять-десять – помощь прихожанам, раздача просфор. Днем – свободен, но учишься. Вечером – по необходимости, если есть вечерняя служба. И так – шесть дней в неделю, воскресенье – полный день здесь, с утра до вечера.       Он сделал паузу.       – Выходной - понедельник. В понедельник можешь не приходить, если нет праздника, но если есть праздник - приходишь.       Хёнджин вдруг добавил, не меняя серьезного выражения лица:       – И одежда. Никаких ярких цветов, никаких украшений. В храме - скромно, просто, чисто. Если у тебя нет подходящей одежды - скажи, мы поможем. Желательно – рубашка с длинным рукавом, брюки темные, обувь закрытая. Волосы лучше собрать, если мешаются.       Феликс слушал внимательно, как ученик, который записывает каждое слово учителя. Когда Хёнджин закончил, он тихо сказал:       – У меня есть одежда. Я куплю, что нужно, и приду завтра в семь.       – Нет, - поправил его Хёнджин. – Послезавтра. Сегодня – воскресенье, я не успею тебя всему научить до утренней службы, а напутаешь – прихожане будут недовольны. Приходи послезавтра, во вторник, к семи. Вторник – мой день в храме, Минхо будет отдыхать. Я сам всё тебе покажу.       – Хорошо, – кивнул Феликс.       Минхо хлопнул его по плечу – по-дружески, почти по-братски.       – Молодец. Рвение – это половина успеха, терпение – вторая половина. Удачи тебе.       Феликс поклонился обоим священникам – глубоко, почтительно, и в этом поклоне было что-то от старинных традиций, что-то, что выходило за рамки обычной вежливости.       – Спасибо.       Хёнджин проводил его взглядом, когда юноша направился к выходу. Белая рубашка мелькнула в луче солнца, светлые волосы сверкнули на мгновение - и дверь за Феликсом закрылась. Тишина в храме стала прежней.       – Странный парень, – заметил Минхо, снова взявшись за метелку. – Но в хорошем смысле, таких искренних давно не видел.       Хёнджин ничего не ответил. Он смотрел на закрытую дверь и думал о своём.       «Если он одержим, - повторил он про себя, как мантру, - он сбежит или покажет истинное лицо.       А если нет...»       Он не закончил мысль, перекрестился, развернулся и пошел готовиться к воскресной мессе.