Oblivii Osculum

      Феликс неловко потянулся к принесенной им корзинке и приподнял несколько лепешек. Под ними, замотанная в тряпки, стояла большая бутыль красного вина.       Хёнджин уставился на нее, а брови на его лице поползли вверх.       - Ты будто не убрался в лавке, - начал Хёнджин с иронией. - А спас ее от огненного дракона.       - Почти, - улыбнулся Феликс, не собираясь вдаваться в подробности.       Хёнджин вздохнул, понимая, что говорить что-либо этому юноше бесполезно. Он взял одну лепешку, еще теплую и ароматную, и откусил. Сырная начинка, смешанная с зеленью, попала на язык, и епископ вдруг почувствовал, как пустота в его желудке напоминает о себе, и понял, что не ел ничего со вчерашнего дня.       Он откусил еще раз, потом еще, чувствуя, как силы понемногу возвращаются к нему.       Феликс смотрел на него с мягкой улыбкой, довольный тем, что его забота была принята.       Феликс вдруг начал суетиться. Он открыл все двери храма, какие только мог, - главные, боковые, - чтобы поймать как можно больше солнечного света. Он бегал от одной двери к другой, держа в руках зеркальце, и пытался поймать луч, который можно было бы направить в группу летучих мышей, мирно висевших под потолком.       Хёнджин, с удовольствием уплетавший лепешку, откинулся на спинку скамьи и с легким любопытством наблюдал за этой суетой. Феликс двигался быстро, легко, будто не замечал усталости, и в каждом его движении чувствовалась та особенная грация, которая была ему свойственна.       Закончив с лепешкой и чувствуя, как силы возвращаются к нему, Хёнджин поднялся, собираясь подойти к алтарю и начать утреннюю молитву. Но Феликс, заметив его движение, жестом показал ему присесть назад.       - Лучше посидите пока здесь, - сказал он, указывая на скамью. - Мыши могут упасть, когда проснутся. Не хватало еще, чтобы они задели вас.       Хёнджин удивился такой заботе, но все же послушно опустился обратно на скамью и взял еще одну лепешку, чтобы чем-то занять руки.       Феликс тем временем наконец нашел идеальное место. Он встал у одной из боковых дверей, где солнечный свет падал особенно ярко, и стал искать угол, под которым солнечный зайчик попал бы на летучих мышей. Несколько раз он оглядывался на Хёнджина, будто проверяя, смотрит ли тот на него. В такие моменты их взгляды пересекались: розовое, раскрасневшееся от беготни лицо Феликса с блестящими от энтузиазма глазами и спокойное, сосредоточенное лицо Хёнджина с темными карими глазами.       В этом коротком молчаливом диалоге было что-то, что нельзя объяснить словами.       Наконец Феликсу удалось найти нужный угол. Он направил отраженный солнечный луч на потолок храма, и тот осветил одну летучую мышь, которая висела чуть ниже других. Свет был ярким и резким, и животное, почувствовав его, встрепенулось, вздрогнуло всем тельцем, отпустило лапками цепь, на которой висело, и стало стремительно падать вниз.       Хёнджин поднял голову и проследил взглядом за падающей тушкой. Только теперь, в ярком свете, он увидел, как много летучих мышей было под потолком - их темные силуэты покрывали балки и карнизы сплошным живым ковром. Сердце его на мгновение замерло: он пытался вспомнить, могло ли это служить каким-то предзнаменованием или знаком, о котором говорили старые книги, но мысли его путались.       А потом он вдруг понял: мышь падает. Она падала прямо на каменный пол, и если бы упала, то разбилась бы или просто погибла от удара. А Хёнджин хорошо знал, что смерть животного в стенах храма - это очень плохой знак. Это осквернило бы весь храм и оставило бы еще одно пятно на его карьере священника.       Он не раздумывал ни секунды. Хёнджин вскочил со скамьи и побежал к тому месту, куда должна была упасть мышь. Он вытянул руки вперед, готовясь поймать ее, защитить от неминуемой гибели, и его лицо было сосредоточенным, даже слегка испуганным.       Но существо на середине своего пути вниз вдруг распустило крылья. Кожистая перепонка развернулась, и мышь, с легкостью изменив направление, взлетела вверх, к потолку, и начала кружить по храму, пытаясь найти выход.       Хёнджин замер с вытянутыми руками, глядя на то, как мышь кружит под сводами. Его сердце билось быстрее обычного, и в груди смешались облегчение и легкое смущение от того, что он готов был ловить ее голыми руками.       Феликс, стоявший у двери с зеркальцем в руках, смотрел на него с мягкой и нежной улыбкой.       - Вы пытались ее поймать, - сказал он, и в голосе его звучало удивление и восхищение. - Вы хотели ее спасти.       Хёнджин опустил руки и повернулся к нему, пытаясь скрыть смущение.       - Это был бы плохой знак, - ответил он, стараясь прозвучать спокойно. - Смерть животного в храме - это очень плохо.       - Но вы побежали к ней не из-за этого, - тихо сказал Феликс, и его глаза блестели в солнечном свете. - Вы ведь побежали, потому что она живая, и вы не хотели, чтобы она умерла.       Хёнджин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но понял, что Феликс прав, и не стал ничего отвечать.       Вдруг мышь, задев своим крылом одного из сородичей, разбудила всю колонию. И теперь под высокими сводами храма начался настоящий переполох: десятки темных силуэтов носились под потолком, издавая пронзительный, тревожный писк и сталкиваясь друг с другом в узком пространстве между балками. Они кружили хаотично, будто потеряв ориентацию, и Хёнджин, запрокинув голову, следил за ними, чувствуя, как внутри него смешиваются тревога и странное, почти детское любопытство.       Наконец одна из мышей, самая смелая или самая отчаянная, заметила широко распахнутую главную дверь и стремительно вылетела в нее, проносясь мимо Феликса. Остальные, как по команде, потянулись следом - сначала по одной, потом группами, и наконец весь темный рой исчез в ярком утреннем свете, растворяясь в голубизне неба.       Феликс, стоявший у двери, проводил их взглядом, а потом, не выдержав, подпрыгнул от радости. Его улыбка была такой широкой и лучезарной, что, казалось, она могла осветить весь храм.       - Получилось! - воскликнул он, поворачиваясь к Хёнджину и радуясь как ребенок. - Они улетели! Мы их выгнали!       Хёнджин посмотрел на него, сначала серьезно, стараясь сохранить привычную строгость. Но вид раскрасневшегося, счастливого, с сияющими голубыми глазами Феликса был таким заразительным, что Хёнджин не смог удержаться. Легкая улыбка тронула уголки его губ, едва заметная, но искренняя.       - Хорошая работа, - сказал он тихо, и в его голосе прозвучало тепло, которого он сам не ожидал.       Началась утренняя служба.       Хёнджин надел облачение, встал у алтаря, и привычный ритуал успокоил его. Четкий порядок действий, знакомые молитвы, голоса прихожан, которые отвечали ему в унисон, - все это создавало ощущение стабильности, которое было так необходимо ему после вчерашнего дня. Служба шла своим чередом, и Хёнджин чувствовал, как напряжение понемногу отпускает его.       Он читал проповедь, смотрел на прихожан, на их лица, освещенные утренним светом, и думал о том, что в этом мире всё же есть вещи, которые остаются неизменными.       В какой-то момент его взгляд упал на Феликса, который стоял у подсвечника, поправляя вставленные прихожанами свечи. Юноша делал это с той же грацией, что и всегда, но Хёнджин заметил, что он как-то странно двигает левой рукой, будто она была свободна от сделанной им повязки.       Хёнджин перевел взгляд на руку Феликса. Повязка исчезла. На ладони, где вчера был порез от осколка разбитой чашки, не было даже следа, ни царапины, ни шрама, ни покраснения. Кожа была гладкой и чистой, будто пореза никогда не было.       Хёнджин нахмурился. Он хорошо помнил, как перевязывал эту ладонь, как видел капли крови, как завязывал бинт. И теперь никакого следа.       Он шагнул к Феликсу, чуть наклонился и, не говоря ни слова, взял его ладонь в свои руки, поворачивая ее к свету. Феликс, удивленный таким жестом, сначала замер, потом посмотрел на свою ладонь, потом поднял глаза на Хенджина.       В темных глазах Хёнджина читался немой вопрос: "Где рана? Почему она исчезла?"       Феликс встретил его взгляд спокойно. Он не отвёл глаза, не попытался объясниться. Он просто смотрел на Хенджина с той же слегка загадочной улыбкой, будто означавшей, что он знает что-то, чего не знает Хёнджин.       Но на лице его не было виноватого выражения, как у человека, который что-то скрывает. Только довольное спокойствие, как будто он ожидал этого вопроса и был готов подождать с ответом.       После этого он, чуть заметно улыбнувшись уголками губ, мягко убрал свою руку из ладоней Хёнджина, возвращая ее на место.       Хёнджин остался стоять с протянутой рукой, глядя на Феликса и чувствуя, как внутри него закипает смесь вопросов и подозрений.       Он хотел спросить, но служба продолжалась, и у него не было на это времени. Он просто повернулся обратно к алтарю, взял себя в руки и продолжил читать молитвы, чувствуя спиной взгляд Феликса.       Несмотря на успешно законченную утреннюю службу, которая принесла Хенджину ощущение привычной стабильности, мысль о предстоящем визите в цирк не давала ему покоя. Он стоял у алтаря, складывая облачения, и чувствовал, как внутри него снова закипает тревога.       - Я пойду один, - сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Минхо и Феликсу. - Нет смысла рисковать и тащить всех туда. Это моя работа как экзорциста, и я справлюсь один.       Минхо, стоявший у подсвечника, удивлённо поднял бровь.       - Один? - переспросил он. - Ты серьёзно? После того, что случилось вчера? Ты собираешься идти туда без Феликса? Без помощника?       - У меня есть крест и молитвы, - ответил Хёнджин, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. - Этого достаточно.       Минхо покачал головой, усмехнувшись.       - Хёнджин, ты же знаешь, что это не просто вопрос твоей безопасности. Вчера Феликс помог тебе. Если сегодня повторится что-то подобное, тебе понадобится кто-то, кто будет рядом, чтобы поддерживать порядок.       Он сделал паузу, потом добавил мягче:       - Не отказывайся от помощи. Особенно от той, которая уже доказала свою ценность.       Хёнджин хотел возразить. Но он знал, что Минхо прав. Как бы не тяжело признавать это, Феликс действительно был полезен вчера. И если сегодня повторится что-то подобное, ему действительно может понадобиться не только крест и молитвы, но и надёжный помощник.       Он вздохнул, чувствуя, как упрямство уступает место трезвому расчёту.       - Хорошо, - согласился он нехотя. - Феликс пойдет со мной. Но только как помощник, никаких героических поступков. Феликс, стоявший неподалеку и слышавший весь разговор, улыбнулся, но ничего не сказал. Только кивнул, соглашаясь.       Минхо, улыбнувшись своей победе, добавил уже деловито:       - И ещё один вопрос. Ты собираешься идти туда в сутане? Учти, что вчера, когда ты был в светской одежде, тебя почти никто не узнал. Если ты появишься там теперь в сутане, внимание привлечешь сразу.       Хёнджин задумался. Он и сам об этом думал. Сутана делала его заметным. Если он хотел действовать тихо и незаметно, лучше было снова переодеться.       - Хорошо, - обречённо согласился он. - Я переоденусь в светское, и встретимся в храме.       Феликс кивнул, и они разошлись. Хёнджин - домой, чтобы переодеться, а Феликс и Минхо - на задний двор, чтобы убраться в саду.       Они встретились в храме через час, как и договаривались. Хёнджин был в том же черном костюме, что и вчера. Только снял с плеча серебряный эполет, видимо, решив, что он тоже привлекает слишком много внимания.       Вдвоем они вышли из храма и направились к ярмарочной площади. Дорога была знакомой, и Хёнджин шел быстрым, уверенным шагом, чувствуя, как от предстоящей встречи внутри поднимается волнение.       Но когда они подошли к площади, Хёнджин остановился и удивлённо замер на месте. Ярмарка была так же полна людей, как и вчера.       Он ожидал, что после вчерашнего инцидента здесь будет пусто, что испуганные зрители разбегутся и никто не захочет возвращаться в это место, где циркач душил своего помощника прямо на сцене, разъезжая на моноколесе. Это было жуткое зрелище, и Хёнджин был уверен, что слухи о нем разнесутся по городу быстрее ветра.       Но вместо пустоты он увидел такие же шумные ряды торговцев, таких же улыбающихся людей, таких же детей с сахарной ватой и родителей, тянущих их за руки к новым развлечениям.       Он стоял и смотрел на это, чувствуя, как его уверенность начинает таять.       - Как это возможно? - спросил он вслух с искренним изумлением. - Они что, не помнят, что было вчера? Неужели не испугались?       Феликс встал рядом с ним и тоже посмотрел на площадь.       - Может быть, они думают, что это было частью представления, - предположил он со странным спокойствием, казалось, он совсем не удивлён. - Или, что это был просто неудачный фокус, который сегодня не повторится.       Хёнджин покачал головой, не понимая.       - Я видел их лица, - сказал он. - Они были в ужасе, кричали, выбегали из цирка. Неужели они могли так быстро забыть?       Феликс пожал плечами.       - Люди склонны забывать то, что было для них очень страшным, - сказал он тихо. - Иногда они предпочитают думать, что это была глупая случайность.       Хёнджин посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула тревога. Феликс смотрел на ярмарку, и на его лице не было тени вины, только спокойствие и лёгкая задумчивость.       - Пойдем, - сказал он, понимая, что все его предположения насчёт Феликса путаются в большой комок и разбирать их ему придется долго и упорно.       Епископ остановился у входа в цирковой шатер, прислушиваясь к доносившийся изнутри звукам: смех зрителей, торжественная музыка, аплодисменты. Шоу Чанбина уже началось.       - Мы не можем войти сейчас, - сказал он, поворачиваясь к Феликсу. - Он будет занят как минимум час, а то и больше. Пока он выступает, у нас есть время осмотреться.       Феликс кивнул, не задавая лишних вопросов.       Они обошли шатер и вскоре наткнулись на небольшую дверь, обитую потемневшим железом. Над ней висела выцветшая табличка с надписью: "Склад. Посторонним не входить".       Хёнджин дёрнул ручку. Дверь поддалась с противным стуком, открываясь внутрь.       За ней было темно, настолько темно, что первые несколько секунд Хёнджин ничего не видел, только слышал запах пыли, старого дерева и чего-то металлического. Только когда глаза его привыкли к полумраку, он смог разглядеть очертания предметов, заполнивших подсобку.       Внутри царил полный хаос.       Везде - на полу, на стеллажах, на крюках, вбитых в стены, - был разбросан цирковой реквизит. Хёнджин шагнул внутрь, стараясь ступать аккуратно, и Феликс последовал за ним.       - Осторожнее, - тихо сказал Хёнджин, не оборачиваясь. - Здесь легко споткнуться.       Он остановился в центре и медленно повернулся, рассматривая все вокруг. Вдоль стен стояли старые деревянные ящики, некоторые открытые, на которых выглядывали куски яркой ткани, перья и ленты. Прямо у входа валялись несколько обручей в золотистой обмотке и деревянные мечи. На крюках под потолком висели костюмы - красные, черные, с золотым шитьем - многие из них были покрыты пылью и паутиной.       В углу стоял старый манекен в цилиндре, у которого не хватало одной руки. Из его пустой глазницы выглядывал свёрнутый листок бумаги. Рядом лежали сломанные скрипки с оборванными струнами, стопка карточных колод, перевязанных резинкой, несколько пар старых цирковых туфель с загнутыми носками.       На стеллажах, прибитых к стенам, были разложены более мелкие вещи: шарфы всех цветов радуги, кольца для жонглирования, трости с набалдашниками в виде голов животных, несколько шляп-цилиндров разного размера. Здесь же стояли маленькие шкатулки, из которых торчали разноцветные ленты и бумажные цветы.       - Здесь как-будто остановилось время, - тихо сказал Феликс, оглядываясь по сторонам.       Хёнджин ничего не ответил. Его взгляд, скользивший по предметам, остановился на стопке зеркал, прислоненных к дальней стенке.       Зеркала были большими, почти в человеческий рост, и стояли плотно друг за другом, образуя неровный ряд. Все они были покрыты толстым слоем пыли, и только кое-где, на краях, виднелись следы от пальцев.       Хёнджин подошёл ближе, чувствуя, как его тянет к этим зеркалам какая-то странная сила. Он протянул руку и провел пальцами по поверхности первого зеркала, стирая слой пыли.       Под пылью открылась гладкая, темная поверхность. Хёнджин наклонился, пытаясь рассмотреть свое отражение, и замер.       Зеркало не показывало его таким, каким он был сейчас. Вместо его привычного лица он увидел искаженное, кривое изображение: глаза стали слишком большими и темными, лицо вытянулось, голова казалась при этом непропорционально маленькой. Но это было не то, что заставило его замереть.       В глубине зеркала, за этим искаженным отражением, мелькнула какая-то тень. Она двигалась быстрее, чем он смог уследить, и исчезла, как только он попытался сфокусироваться на ней.       Хёнджин резко обернулся, ожидая увидеть кого-то позади себя. Но в полумраке склада не было ничего - только старые ящики, висящие костюмы и сломанный манекен в углу.       Он перевел дыхание и снова посмотрел в зеркало. Силуэт никуда не исчез. Он стоял там, за его плечом, неподвижный и темный.       - Феликс, - позвал Хёнджин, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. - Найди свет. Здесь есть фонарик или, может, свеча?       Феликс зашуршал в темноте, перебирая предметы на полках. Через несколько секунд раздался щелчок, и яркий луч жёлтого света ударил прямо в лицо Хёнджину. Тот зажмурился, прикрывая глаза рукой.       - Спасибо, - сказал он, щурясь. - Теперь посвети туда, сзади меня.       Феликс направил луч на указанное место - на пустое пространство за спиной Хенджина. Там, прислоненная к стене, стояла деревянная фигура человека - раскрашенная кукла в человеческий рост, которую обычно выставляли у входа на ярмарку. Её лицо было грубо вырезано, на нем застыла широкая, неестественная улыбка, а глаза были просто черными точками.       Хёнджин выдохнул с облегчением, чувствуя, как напряжение спадает с его плеч. Он ещё раз посмотрел в зеркало - теперь силуэт обрёл очертания, и Хёнджин понял, что это была всего лишь деревянная фигура. Ее отражение, искаженное кривой поверхностью, выглядело как темный силуэт за его спиной.       - Всего лишь кукла, - сказал он, поворачиваясь к Феликсу. - Просто игра света.       Он подошёл ближе к фигуре, провел рукой по ее поверхности, стирая пыль.       Вдруг сзади раздался треск. Хёнджин обернулся, чувствуя, как сердце пропускает удар. Зеркало, которого он только что касался, покрылось паутиной тонких трещин, расходящихся от места, где он провел рукой. Они росли, расширялись, и вся поверхность зеркала превратилась в сеть расколотого стекла.       Хёнджин замер, глядя на это. Он ведь не прикасался с усилием - всего лишь провел пальцами. Как такое могло случиться?       Он шагнул ближе и посмотрел в разбитое зеркало. В каждом маленьком осколке, на которые распалось его отражение, он видел глаза. Сначала ему показалось, что это один и тот же глаз, повторенный множество раз, но, присмотревшись, Хёнджин понял: это было множество разных глаз.       Темные, глубокие, будто бездонные, они повторялись в каждом осколке, глядя на Хёнджина из каждой щели, куда только мог проникнуть взгляд. Глаза медленно моргали - один, затем другой, третий, - и в этом моргании было что-то пугающе живое.       Феликс, стоявший позади, поднял фонарик и направил луч на зеркало. Свет отразился от осколков, тени заметались по комнате, делая картину ещё более жуткой. Юноша не подходил ближе, оставаясь на расстоянии, и его лицо в свете фонаря казалось сосредоточенным, но спокойным.       Хёнджин не мог отвести взгляда от этих глаз. Они смотрели на него с такой пугающей настойчивостью, будто ждали чего-то, будто проверяли его. Он чувствовал, как бегут по спине мурашки, и понял, что ему нужно действовать.       Епископ положил руку себе на грудь, собираясь снять с шеи крест, сжать его в ладони и начать читать молитву - единственное, что могло бы помочь ему в этой ситуации. Но креста на груди не оказалось. Хёнджин застыл, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Он судорожно провел рукой по воротнику, надеясь, что крест просто зацепился за ткань, но пальцы нащупали только гладкую поверхность рубашки. Он засунул руку в карман, потом в другой - ни креста, ни молитвенника не было. Чёток не оказалось тоже. Ничего из того, что могло бы помочь ему в изгнании, что могло бы служить объектом веры - все осталось в сутане, висящей в его доме.       Он стоял перед разбитым зеркалом, в котором на него смотрели сотни одинаковых глаз, и чувствовал себя абсолютно беззащитным. Впервые за долгое время он остался без оружия, без защиты, без своего инвентаря, который всегда был с ним.       Зеркало тем временем трескалось всё сильнее. Тонкие линии разбегались по его поверхности, как паутина, деля отражение на множество искаженных фрагментов. В одних осколках всё ещё виднелись глаза, смотревшие прямо на Хёнджина. В других - уши, неестественно вытянутые, прислушивающиеся.       Хёнджин резко повернулся к Феликсу, стараясь подавить внутри себя панику.       - Крест на тебе? - спросил он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. - Тот, что я надел на тебя во время крещения?       Феликс открыл рот, чтобы ответить, но Хёнджин не стал ждать. Он протянул руку и положил ее на грудь Феликса, пытаясь нащупать под тканью рубашки крест. Его пальцы дрожали, когда он ощутил твердый контур металла - крест был на месте.       На секунду это успокоило Хёнджина. Он шумно выдохнул.       Но в следующее же мгновение в его голове пронеслась мысль, от которой кровь застыла в жилах. "Если Феликс всё-таки одержим, я не могу позволить ему участвовать в обряде очищения. Это призовет лишь больше демонов и проявит того, кто сидит внутри него. А я не справлюсь с таким их количеством".       Он убрал руку, делая шаг назад. Его взгляд метался между Феликсом и трескающимся зеркалом, пытаясь принять решение.       Зеркало вдруг треснуло в последний раз и разбилось. Осколки разлетелись во все стороны, блестя в полумраке склада. Мелкие крупицы осыпались на пол, не задев Хёнджина, но два крупных осколка вонзились ему прямо в бок.       Хёнджин промычал скорее от неожиданности, чем от боли. Но когда он посмотрел вниз и увидел торчащие из его бока стеклянные острия, лицо его исказила гримаса.       Он опустил руку, коснулся пальцами осколков и тут же отдернул её. Кончики пальцев были в крови.       - Боже, - выдохнул он, чувствуя, как боль начинает растекаться по всему телу.       Дышать стало тяжело. Один из осколков вошёл глубоко между рёбер, и теперь каждый вдох отдавался острой, режущей болью. Хёнджин попытался сделать глубокий вдох, но вместо воздуха почувствовал только острый укол в лёгкое. Он закашлялся, почувствовав, как на губах появляется металлический привкус крови.       Он повернул голову в сторону стопки зеркал и с ужасом обнаружил, что следующее зеркало тоже начало трескаться. Новая паутина трещин разбегалась по его поверхности, а в отражении появлялись все новые и новые детали. Теперь в зеркале можно было рассмотреть не только глаза и уши, но и рот. Черные, тонкие губы растягивались в оскале, обнажая гнилые, почти черные зубы. Они двигались, издавая протяжное, шипящее звучание.       - Ш-Ш-Ш-Ш-Ш... - тянули губы, и этот звук заполнил комнату, проникая в каждую щель, в каждый уголок сознания.       Хёнджин замер, не зная, за что хвататься. В голове бился один панический вопрос: попытаться провести очищение, используя Феликса как сосуд, или бежать отсюда сломя голову, пытаясь ликвидировать последствия от двух осколков в его боку?       Его взгляд метался между трескающимся зеркалом, которое шипело все громче, и Феликсом, стоявшим рядом и смотревшим на него с выражением тревоги.       - Феликс, - позвал он наконец, и голос его, ослабленный болью, все ещё сохранял ту нотку старшинства по сану, которая заставляла подчиняться.       Феликс, заметив его состояние, быстро подскочил к нему. Его глаза расширились, когда он увидел кровь, сочившуюся сквозь пальцы Хёнджина, и бледность, разлившуюся по его лицу. - Отец! - воскликнул он, опускаясь на колени перед ним. Хёнджин медленно опустился на колени вслед за ним, чувствуя, что пол будто качается под ним. Боль пульсировала в боку, но он заставил себя сосредоточиться. - Делай всё, что я тебе говорю, - сказал он, глядя Феликсу прямо в глаза. - Повторяй в точности, никакой импровизации. Слышишь? Феликс кивнул. Его лицо стало серьезным и сосредоточенным, без тени обычной лёгкой улыбки. Хёнджин одной рукой продолжал зажимать бок, пытаясь остановить кровь, а другой вдруг залез под воротник рубашки Феликса. Его пальцы нащупали цепочку, и он рывком сорвал с нее крестик. Серебряный, без единой царапины, он тускло блеснул в полумраке склада, освещенного одним лишь брошенным на пол фонариком. - Я знаю, что ты одержим, - вдруг сказал Хёнджин, и голос его был тихим, но довольно уверенным. Феликс посмотрел на него без удивления, но с лёгкой нахмуренностью, будто он ждал этих слов и теперь просто слушал. - Я знаю, что в тебе что-то есть, - продолжал Хёнджин, не сводя с него глаз. - Что-то, что выходит за рамки человеческого. Я видел это в саду, я видел это в храме. Он сделал паузу, чувствуя, как боль пульсирует в боку, и продолжил: - Но я не могу сейчас сделать ровным счётом ничего из своих обязанностей экзорциста. Я ранен, слаб, и если я попытаюсь изгнать тебя сейчас, то только наврежу нам обоим. А сбежать отсюда сейчас значит так и не решить эту странную цирковую загадку. Он вложил крест Феликса в его ладонь, сжимая его пальцы вокруг серебра. - Поэтому я прошу тебя помочь мне, кто бы ты ни был, - сказал он с победной надеждой в глазах. - Ты, скорее всего, можешь контролировать это нечто внутри себя, раз так хорошо справляешься с ним. Усмири свои чувства и мысли и помоги мне остановить то, что происходит с этими зеркалами. Внутри, судя по всему, заточено много душ, давно засидевшихся здесь и накопивших в себе злобу к этому месту. Я хочу освободить их. Феликс молчал. Он смотрел на крест в своей ладони, потом на Хенджина, и его лицо оставалось непроницаемым. Он не давал ни подтверждения, ни опровержения словам Хёнджина - просто слушал, впитывая каждое слово. Хёнджин, не дожидаясь ответа, свободную руку вдруг положил Феликсу на заднюю сторону шеи, притягивая его ближе и столкнув их лбами. Их лица оказались на расстоянии нескольких сантиметров, дыхание смешалось в единый ритм. - Делай всё, как я скажу, - сказал он почти шепотом. - Для начала нужно отделить себя от душ в зеркале, не позволить им прикоснуться к твоей душе. Положи руку мне на плечо, мы вместе прочитаем молитву. Феликс послушно положил руку Хенджину на плечо, чувствуя под пальцами тепло его тела. - Читать нужно синхронно, не сбиваясь, - продолжал Хёнджин. - Малейшая ошибка - и все придется начинать заново. А зеркало не будет тебя ждать. Ты готов? Феликс кивнул, и в его глазах мелькнула решимость. Хёнджин закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами, и начал: - Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей... Феликс подхватил, и их голоса слились в один. Они звучали тихо, но уверенно, переплетаясь в единый ритм, как два инструмента в одном оркестре. - И по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие моё... Иногда их взгляды встречались - и в эти моменты между ними будто пробегала искра. Но оба тут же отводили глаза, сосредоточиваясь на молитве, на словах, которые текли рекой, смывая страхи и сомнения. - Наипаче омый мы от беззакония моего, и от греха моего очисти мя... Голоса их звучали все увереннее, и Хёнджин чувствовал, как тепло разливается по его телу, заглушая боль и страх. Шипение зеркала стало тише, будто оно отступало под напором их общей молитвы. - Яко беззаконие моё аз знаю, и грех мой предо мною есть выну... Они читали синхронно, не сбиваясь, и каждый раз, когда их голоса сливались, Хёнджин физически ощущал какое-то новое единение, странную связь между их душами. - Тебе Единому согреших и лукавое пред Тобою сотворих... И наконец, когда они произнесли последние слова, зеркало вдруг замолкло. Шипение прекратилось, треск утих. В комнате стало тихо, так тихо, что слышно было только их дыхание. Феликс не знал, замолчало ли зеркало насовсем, или это была лишь временная передышка. Но он чувствовал, что между ними и этими искаженными душами теперь стояла невидимая обволакивающая его стена, своего рода щит или барьер.       Хёнджин медленно повернул голову в сторону зеркала. Трещины остановились, но вся его поверхность покрылась мелкой рябью, будто она была не стеклянной, а жидкой, как вода в пруду. Отражения на зеркале дрожали, искажались, будто плыли по поверхности.       - Тебе нужно встать, - сказал Хёнджин, и голос его, несмотря на боль, звучал уверенно. - Встань напротив зеркала и подними крест так, чтобы его отражение оказалось в самом центре. При этом не позволяй руке дрожать - малейшее колебание на поверхности отражения - зеркало поглотит крест и больше не отразит его.       Феликс посмотрел на крест в своей руке, потом на зеркало. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах мелькнула легкая тень сомнения.       Он встал напротив зеркала, поднимая ладонь с крестом, и на мгновение его рука чуть заметно дрогнула. Хёнджин увидел это, и на мгновение перепугался, но Феликс быстро взял себя в руки. Ладонь его замерла, и отражение креста оказалось точно в центре зеркала, неподвижное, четкое, будто выгравированное на этой плывущей жидкой поверхности.       - Хорошо, - сказал Хёнджин, ощущая некоторую гордость за Феликса. - Теперь повторяй мои слова.       Он сделал паузу, собираясь с мыслями.       - Это не молитва, - заметил он, - скорее слова скорби и сострадания. Пропусти их через себя, будто я - швейная нитка, ты - игольное ушко, а зеркало - полотно.       Он закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как боль пульсирует в боку, мешая сосредоточиться.       - Vos video, qui in hac speculo tenebrarum estis. Non estis obliti. Vos estis, quos mendacium huius vitri detinet. Hic sum, ut vestrum dolorem verum appellem. — голос его был тихим, но в нём звучала его особая, церковная торжественность. — Et in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, ego testor: lux vestra non est extincta. Manet in cordibus vestris, etsi speculum hoc eam abscondit.       Хёнджин открыл глаза и посмотрел на Феликса.       - Теперь повтори.       Феликс сделал глубокий вдох и начал. Его голос был тихим, но в нем уже не было тех сомнений и неуверенности, что были в начале. Он повторял слова Хёнджина с небольшой задержкой, точно воспроизводя их, и в каждом его слове слышалась искренность, которую нельзя было сыграть.       - Vos video, qui in hac speculo tenebrarum estis... Non estis obliti...       Рябь на зеркале стала затихать. Поверхность его становилась гладкой, и в глубине, за слоем стекла, будто прислушивались к его голосу. Губы, которые еще несколько минут назад шипели, замолкли. Глаза, которые смотрели со всех осколков, теперь были прикованы к Феликсу, словно он был единственным источником света в этом странном и темном месте.       - Et in nomine Patris... - закончил Феликс.       Хёнджин смотрел на него с удивлением и наслаждением одновременно. Он делал все, что говорил ему епископ так послушно, так искренне, что на несколько мгновений он даже поколебался в отношении своих мыслей об одержимости. Однако силы стремительно покидали его, и времени обдумывать происходящее не было.       - Зеркало питается энергией, чувствами, мыслями, - начал он. - Оно забирает их у тех, кто смотрит в него, и использует для своей жизни. Чтобы собрать души воедино и освободить их, нужно дать зеркалу энергию, которую оно не способно переварить - добровольно подарить ему что-то.       Феликс, услышав эти слова, нахмурился. Он посмотрел на Хёнджина, и его свободная рука, та, что не держала крест, потянулась в сторону Хёнджина, будто он хотел его остановить.       - Отец, - обратился он с тревогой, - вы же не собираетесь...       Он не договорил, но взгляд его красноречиво говорил о том, что он испугался. Он подумал, что Хёнджин собирается принести себя в жертву.       Епископ слабо улыбнулся, чувствуя, как эта улыбка отдается болью в боку. Он покачал головой, будто бы говоря: "Нет, не переживай, я не собираюсь делать ничего такого".       Он медленно, превозмогая боль и с трудом дыша, поднялся на ноги. Каждое движение резало острой вспышкой в боку, и он с трудом заставил себя выпрямиться.       - Кровь - это один из символов жизни, - сказал он тихо. - Самая чистая жертва, которую мы можем подарить.       И прежде чем Феликс успел возразить, Хёнджин оторвал от своего бока окровавленную руку и положил ее поверх руки Феликса, которая держала крест. Его пальцы, влажные и горячие, легли поверх пальцев Феликса, и их руки, одна окровавленная, другая - чистая, соединились в этом странном жесте.       Хёнджин направил их руки вперед, к зеркалу, и прижал крест к его центру. Рука Феликса, сжимающая крест, коснулась холодной поверхности, а сверху, прижимая его ладонь, легла ладонь Хёнджина. Их руки соединились в едином жесте, и капли крови, попавшие на зеркало, вмиг растеклись по трещинкам, заполняя их насколько хватило этой теплой, живой влаги.       - Ma vie touche votre mort, - прошептал Хёнджин, и голос его, тихий и слабый от боли, звучал почти как молитва. - Par cette porte, sortez. Que la lumière vous retrouve là où l'ombre vous a perdus.       Феликс повторил за ним, произнося слова на французском с той же мягкой, текучей интонацией, которая была у Хёнджина.       - Ma vie touche votre mort... Par cette porte, sortez...Que la lumière vous retrouve là où l'ombre vous a perdus...       Под их ладонями зеркало вдруг начало нагреваться. Стекло становилось мягким, податливым, будто плавилось, и Феликс ощущал, как его рука проваливается вглубь, в эту теплую, текучую поверхность.       Хёнджин обхватил его ладонь пальцами, крепче прижимая к своей, и тихо шепнул прямо в ухо:       - Держи руку на границе, не дай ей уйти глубже.       Феликс замер, чувствуя, как Хёнджин прижимается к его боку всем телом, почти опираясь на него. Дыхание его было прерывистым, и Феликс понял, что Хёнджин теряет силы - крови он потерял уже прилично, боль резала в раненом боку, и организм начинал сдаваться. Они стояли так близко, что Хёнджин говорил в самое ухо Феликсу, и каждое его слово оставалось теплым, ощутимым дыханием на коже.       Души в зеркале начали меняться. Части лиц - глаза, уши, губы - стали расплываться, превращаясь в странные темные сгустки, которые медленно, словно капли масла в воде, стекались к центру, к их соединенным рукам.       - Сейчас они будут проходить через крест, - начал Хёнджин. - Затем через мою ладонь, потом - на небеса, больше не задерживаясь в этом зеркале. Твою ладонь они скорее всего минуют, но крест принадлежит тебе. Если крест буду держать я, они проигнорируют его и останутся здесь.       Он сделал паузу, следя глазами, как черные сгустки приближаются к их рукам, и продолжил:       - Повторяй за мной. Toi qui retiens les âmes prisonnières des miroirs tordus, par le Nom du Créateur qui fit la Lumière, je te commande : rends-leur leurs visages ! Laisse ces brebis, car leur Pasteur est venu. Ce n'est pas à toi qu'elles appartiennent, ce n'est pas ta ténèbre qui est leur demeure, mais la Lumière sans déclin, celle qui ne connaît pas de soir.       Феликс повторял за ним, чувствуя, как руку тянет в зеркало с новой силой, но Хёнджин схватил ее еще сильнее, сжимая ладонь так крепко, что пальцы его побелели.       Души, черные сгустки, одна за другой стали проникать через крест. Они проходили через серебряный металл, затем через ладонь Хёнджина, поднимаясь по его руке вверх быстрыми, чуть светящимися импульсами, бежавшими под кожей, как электрические разряды.       Феликс наблюдал за этим с испугом. Он видел, как светящиеся линии пробегают по руке Хёнджина, как его тело становится своего рода проводником для этих освобождающихся душ. Он поднял глаза на лицо Хёнджина - и замер.       Глаза Хёнджина закатились, зрачки исчезли, оставляя только пустые белки. Тело его обмякло, и он навалился всем весом на Феликса, больше не в силах стоять самостоятельно.       Феликс подхватил его, стараясь не сдвинуть их руки с зеркала. Он чувствовал, что Хёнджин становится все тяжелее, дыхание его становится прерывистым, но епископ все еще сжимал его руку с крестом, будто на одно это и уходили все его силы.