Oblivii Osculum

      Души, черные сгустки, одна за другой стали проникать через крест. Они проходили через серебряный металл, затем через ладонь Хёнджина, поднимаясь по его руке вверх быстрыми, чуть светящимися импульсами, бежавшими под кожей, как электрические разряды.       Феликс наблюдал за этим с испугом. Он видел, как светящиеся линии пробегают по руке Хёнджина, как его тело становится своего рода проводником для этих освобождающихся душ. Он поднял глаза на лицо Хёнджина - и замер.       Глаза Хёнджина закатились, зрачки исчезли, оставляя только пустые белки. Тело его обмякло, и он навалился всем весом на Феликса, больше не в силах стоять самостоятельно.       Феликс подхватил его, стараясь не сдвинуть их руки с зеркала. Он чувствовал, что Хёнджин становится все тяжелее, дыхание его становится прерывистым, но епископ все еще сжимал его руку с крестом, будто на одно это и уходили все его силы.       Хёнджин навалился на Феликса всем телом, лицо его уткнулось в плечо, и он стал тихо шептать имена одно за другим, как перекличку, поименно называя все души, проходившие через него на свободу.       - Jean... Marie... Pierre... Anne... Jasques... Louise... Francois... Claire... Michel... Elisabeth... Andre... Cecile... Philippe... Marguerite... Julien...       Голос его был слабым, почти беззвучным, но каждое имя звучало отчетливо, будто он знал их всех лично, будто они были частью его собственной жизни. Феликс замечал, как его тело становится тяжелее с каждым произнесенным именем, но не решался прервать этот странный, гипнотический ритуал.       Глаза Хёнджина медленно вернулись к нормальному состоянию. Зрачки, ещё секунду назад полностью скрывшиеся под веками, снова стали видны, но взгляд его был затуманенным, расфокусированным, будто он только что очнулся от глубокого сна и не мог понять, где находится.       Он попытался рассмотреть лицо Феликса в полутьме, его глаза бегали от глаз юноши к его губам и обратно, словно он пытался узнать его, вспомнить, кто стоит перед ним. На какую-то долю секунды его взгляд стал мягче, теплее, и на губах его появилась легкая, ностальгическая улыбка - он видел перед собой не Феликса, а кого-то другого.       Но когда зрение наконец сфокусировалось, он увидел встревоженное лицо Феликса, его широко раскрытые глаза и бледные щеки.       Взгляд Феликса метался от рук, сжимающих крест, до лица Хёнджина, который все сильнее обмякал на его плече. Он хотел все прекратить - вытащить Хёнджина из этого состояния, увести его отсюда, остановить то, что, казалось, высасывало из него последние силы. Но он решил довериться епископу, надеясь, что когда ритуал закончится, Хёнджин очнется.       Но когда Феликс перевел взгляд на крест и их соединенные ладони, он увидел нечто, от чего его сердце на мгновение замерло.       Два сгустка, две души, прошли мимо руки Хёнджина, не войдя в нее. Они не коснулись его ладони, не поднялись по его руке светящимися импульсами, а поплыли вверх, в воздух, медленно и грациозно, будто освободившись от невидимых оков.       Феликс затаил дыхание. Сгустки остановились прямо перед его лицом, на уровне переносицы, и зависли в воздухе. Они не двигались, не пытались проникнуть в него, не проявляли враждебности - просто висели в воздухе, словно разглядывая его. Феликс смотрел на них, не в силах пошевелиться, ощущая, как их присутствие наполняет пространство между ним странным, почти осязаемым теплом.       А затем, будто приняв какое-то решение, два сгустка развернулись и направились к двери, выскользнув на улицу через тонкую щель. Феликс проводил их взглядом, но не мог поймать. Они исчезли так же быстро, как и появились, оставляя после себя только легкий холодок, пробежавший по коже.       Когда последняя душа наконец прошла через Хёнджина, зеркало, которое все это время держалось лишь на тонких перемычках трещин, окончательно раскололось. Оно распалось на сотни мелких осколков, но, к удивлению Феликса, они не разлетелись в стороны, как в прошлый раз. Они просто осыпались вниз, на пол, как сухие листья, не задев ни его, ни Хёнджина.       Феликс, инстинктивно приготовившись прикрыть Хёнджина собой, медленно выдохнул.       Глаза Хёнджина медленно вернулись к нормальному состоянию. Зрачки, ещё секунду назад полностью скрывшиеся за веками, снова стали видны, но взгляд был затуманенным, расфокусированным, будто он только что очнулся от глубокого сна и не мог понять, где находится.       Он попытался рассмотреть лицо Феликса, его глаза бегали от глаз юноши к его губам и обратно, словно он пытался узнать его, вспомнить, кто перед ним. На какую-то долю секунды его взгляд стал мягче, теплее, и на губах появилась легкая, ностальгическая улыбка - он видел перед собой не Феликса, а кого-то другого.       Но когда зрение наконец сфокусировалось, он увидел встревоженное лицо Феликса, его широко раскрытые глаза и бледные щеки.       - Отец, - позвал Феликс, опускаясь на колени и увлекая Хёнджина за собой. Он поддерживал его обеими руками, пытаясь выдержать вес его тела. - Вам нужна помощь и срочная. Вы теряете слишком много крови.       Он осторожно положил руку рядом с осколком, торчащим из бока Хёнджина, пытаясь оценить, насколько все плохо. Кровь продолжала сочиться, пропитывая ткань рубашки и пиджака и оставляя темные пятна на пальцах Феликса.       Хёнджин, губы которого побледнели до синевы, с трудом приподнял голову и посмотрел на Феликса. В его глазах всё ещё была та затуманенность, но в голосе слышалась настойчивость.       - Ритуал ещё не закончен, - прошептал он, и каждое слово давалось ему с трудом. - Нужно прочитать благодарственную молитву... Nunc dimittis... Она завершает освобождение, без неё души не найдут пути.       Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжил:       - А так как крест принадлежит тебе, читать должен ты. Это важно.       Феликс на мгновение замер, переваривая его слова. Внутри закипало раздражение - смесь беспокойства и злости за безответственное отношение Хёнджина к собственному состоянию. Он смотрел на бледное лицо епископа, на его дрожащие губы, на кровь, которая продолжала сочиться из ран, и не мог понять, как можно думать о молитвах, когда собственная жизнь висит на волоске.       - Отец, - сказал он, стараясь, чтобы голос прозвучал сдержанно. - Вы не можете сейчас читать молитвы, вы едва держитесь на ногах. Позвольте мне позвать на помощь.       Он сделал паузу, собираясь с духом.       - Может быть, вы сможете прочитать молитву сами, если я дам вам крест? А я пока позову кого-нибудь, кто сможет помочь вам с ранами. Это займет всего минуту, уверяю.       Он уже собрался подняться, но слова Хёнджина остановили его.       - Не надо никого звать, - сказал Хёнджин, и его пальцы, неожиданно сильные для раненого человека, который только что был на грани обморока, сжали запястье Феликса. - Мы закончим ритуал и выйдем отсюда. Дальше разберемся.       Он посмотрел на Феликса с той своей серьезностью, которая не оставляла места для возражений, и, не дожидаясь ответа, начал медленно читать благодарственную молитву:       - Nunc dimittis servum tuum, Domine, secundum verbum tuum in pace...       Голос его был слабым, постоянно прерывался, но торжественный молитвенный тон он сохранял даже в такой момент. Феликсу пришлось догонять его, подхватывать слова, которые он едва успевал разбирать из-за его глухого бормотания.       - Quia viderunt oculi mei salutare tuum... - продолжал Хёнджин, и его голос становился всё тише. - Quod parasti ante faciem omnium populorum...       Феликс повторял за ним, пытаясь осознать смысл каждого слова. Вместе с тем он злился - на Хёнджина, на его упрямство, на его готовность жертвовать собой ради того, что он сам не мог до конца понять.       Когда молитва была закончена, Хёнджин на мгновение замолчал, а затем слабо улыбнулся Феликсу. Его глаза, все еще бледные и уставшие, нашли глаза юноши, и в них мелькнула благодарность.       - Я не пойду на улицу, - сказал он тихо. - Это лишь распугает народ. Вытащи осколки здесь, замотаем и выйдем.       Феликс почувствовал как внутри закипает гнев, отчаянный, рожденный беспокойством и страхом за человека, который сам о себе совершенно не переживал.       - Вы невыносимы! - вырвалось у него, и голос его дрожал от едва сдерживаемых эмоций. - Вы питаетесь только просфорами и святой водой, вы отказываетесь от нормальной еды, вы морите себя голодом и спите на полу! А теперь вы еще и не хотите нормальной медицинской помощи! Вы думаете, что вы неуязвимы? Что вы можете всё выдержать? Что вы бессмертны?       Он замолчал на мгновение, переводя дыхание, и его глаза, обычно такие добрые, горели огнем.       - Я не позволю вам здесь умирать, - сказал он тихо, но с такой силой, что Хёнджин будто физически смог прочувствовать эти слова.       - Феликс, я...       - Закройте глаза, - перебил его Феликс, и в его голосе была такая непоколебимая уверенность, что Хёнджин опешил.       - Нет, - сказал он, пытаясь протестовать, но Феликс уже протянул руку и накрыл его глаза ладонью. Теплая, мягкая ладонь легла на его веки, закрывая собой весь обзор в и без того тёмном складском помещении.       - Не смотри.. -те, - тихо сказал Феликс. - Доверьтесь мне, хотя бы на секунду.       Свободной рукой он нащупал края осколка, торчащего между ребёр Хёнджина. Его пальцы не колебались и не дрожали, они будто точно знали, что делают. Резким и быстрым движением он вытащил осколок так, будто это был не кусок стекла, а всего лишь заноза, застрявшая в коже.       Хёнджин вздрогнул, закусив губу изо всех сил, чтобы не вскрикнуть. Он чувствовал как горит рана, а затем вдруг что-то необъяснимое стало происходить с его телом.       Феликс приложил руку к ране, и Хёнджин ощутил, как тепло разливается по его боку от раны. Сначала просто тепло, затем лёгкое покалывание, будто тысячи невидимых нитей сшивают кожу, мышечные волокна, ткани.       Он открыл рот, чтобы спросить, что происходит, но Феликс произнес:       - Всё хорошо. Просто дышите.       Хёнджин попытался сопротивляться. Он схватил рукой запястье Феликса, пытаясь оттолкнуть его, но хватка его была слабой и не могла помешать юноше. Его пальцы скользнули по коже, не в силах сжать их с достаточной силой.       - Не надо, - прошептал он дрожащим голосом. - Ты не понимаешь, что делаешь. Это колдовство, это нечистое... Если я прикоснусь в нему, я больше не смогу служить Богу. Я буду навсегда осквернен.       Феликс не ответил. он продолжал держать руку на глазах Хёнджина, чувствуя, как его ресницы щекочут ладонь, и сосредоточенно исцелял рану, игнорируя это слабое сопротивление.       Когда лечение было окончено, Феликс убрал руку и встретился взглядом с Хёнджином. Его глаза были темными, серьезными и слегка грустными. Юноша хотел сказать ему многое. Хотел сказать, что Хёнджин слеп, что он не понимает, что его вера - это некий набор правил, что такое исцеление не всегда равно осквернение. Хотел сказать, что он не позволит ему умереть из-за глупых предрассудков.       Но вместо этого он сказал только одно:       - Tout être vivant a le droit de vivre, indépendamment de ce qu'il a pu faire au cours de sa vie.       Он протянул руку и помог Хёнджину подняться. Тот поднимался медленно, опираясь на плечо Феликса, и его рука тут же скользнула к боку, где еще пару минут назад зияли две глубокие раны.       Его пальцы нащупали гладкую кожу - ни шрама, ни следа от осколков, ни даже легкого покраснения. Кожа была чистой и целой, будто ничего и не было.       - Как ты это сделал? - спросил он тихо.       Феликс не ответил. Он просто улыбнулся своей привычной улыбкой, зная, что не может сказать правду.       Хёнджин перевёл взгляд на осколки зеркала, разбросанные по полу. Они лежали неровными кусками, поблескивая в полумраке склада.       - Нужно собрать их зеркальной поверхностью вниз, - сказал он, сразу став более собранным и сосредоточенным. - Собрать в одну кучу и накрыть чем-то. Тканью или... чем-то, что не даст отражать им свет.       Он огляделся по сторонам, пытаясь найти что-то, что могло бы послужить покрывалом, но его взгляд был все еще немного рассеянным, и он не сразу заметил старый мешок, валявшийся в углу.       Феликс, однако, заметил его быстрее. Он подошел к мешку, поднял его, отряхнул от пыли и, не колеблясь, принялся сгребать осколки прямо голыми руками в одну большую кучу.       Хёнджин хотел остановить Феликса, сказать ему, что он может пораниться об острые края осколков, но слова застыли у него на губах. Он тут же вспомнил, как ещё пару минут назад его собственная рана затянулась под прикосновением рук Феликса, не оставив ни следа. Он понял, что любые его предостережения будут бесполезны.       Он беспомощно стоял рядом, оглядываясь по сторонам в поисках веника или хотя бы тряпки, чтобы ею собрать осколки, не прикасаясь к ним руками. Его взгляд метался по углам склада, но ничего подходящего не находилось. Всё, что он видел, - это старые ящики, костюмы и сломанный реквизит.       Феликс, заметив его замешательство, подвинул его рукой в сторону, чтобы епископ не мешался.       - Отойдите, я сам справлюсь, - сказал он, но без грубости и былого раздражения.       Хёнджин отступил на шаг, чувствуя себя бесполезным. Он смотрел, как Феликс ловко сгребает осколки руками, как они звенят, падая один на другой, как его пальцы тут же исцеляются от порезов, будто он и вовсе не касался стекла.       И вдруг, вспомнив кое-что важное, Феликс поднял голову и посмотрел на Хёнджина.       - Я должен вам сказать, - произнес он с тревогой. - Две души улизнули от вас. Они не вошли в вашу ладонь, когда мы держали крест.       Хёнджин вздрогнул. Его лицо, только что расслабленное и бледное, мгновенно изменилось, став сосредоточенным и встревоженным.       - И куда они делись? - спросил он, чувствуя, как кружится голова от количества пережитых за всё это время событий.       - Выбрались на улицу, - ответил Феликс, кивая в сторону двери. - Через щель в дверном проёме. Я видел, как они выскользнули наружу, но не смог их остановить.       Епископ схватился за голову, сжимая виски ладонями. Слабость и усталость, которые он до этого пытался игнорировать, вдруг навалились на него с новой силой, мешая мыслить ясно. Он закрыл глаза на мгновение, пытаясь собраться с мыслями.       - Нужно срочно их найти, - сказал он. - Они могут навредить, могут вселиться в кого-то, кто рядом.       Он вдруг вспомнил про Чанбина, вспомнил о том, что тот давал представление. Хёнджин еще в момент освобождения душ подумал о том, что это зеркало как-то связано с циркачом. Что если эти две свободные души направились как раз к нему? Что ели они ищут новое тело, в котором можно укрыться?       - Чанбин, - выдохнул Хёнджин, чувствуя пробегающий по спине холодок. - Если они направятся в цирк и вселятся в зрителей...       Он не договорил. Схватив Феликса за руку, он рванул было к выходу, но потом остановился, внезапно опустился на колени и принялся помогать Феликсу накрывать осколки тканью. Его руки дрожали, но он работал быстро и уверенно, понимая, что каждая секунда на счету.       Когда последний осколок был накрыт, Хёнджин быстро прочитал над ними короткую молитву - слова, которые должны были закрепить очищение и не позволить душам вернуться. Слова вылетали из его уст быстро и машинально:       - Requiem aeternam dona eis, Domine... Et lux perpetua luseat eus...       Он поднялся, снова схватил Феликса за руку и быстрым шагом направился к выходу. Они выскочили из кладовой на улицу, и яркий свет ударил им в глаза, заставляя зажмуриться на секунду.       Хёнджин оглянулся по сторонам, пытаясь предположить, куда могли направиться эти две души. Вокруг была обычная ярмарочная суета: смеющиеся дети, торговцы, предлагающие сладости, музыканты, играющие на скрипках.       Епископ, несмотря на то что всего несколько минут назад ещё истекал кровью, выглядел почти безупречно. Черный костюм скрывал следы произошедшего - если не присматриваться, то можно было подумать, что он просто сильно устал. Но вот белая рубашка Феликса пострадала сильно. В тот момент, когда Хёнджин искал в нем опору и прижимался всем телом, его кровь пропитала тонкую ткань, и теперь на рубашке алело большое влажное красное пятно, привлекавшее внимание каждого, кто проходил мимо.       Хёнджин, однако, был так сосредоточен на поиске душ, что, казалось, вовсе не замечал ни пятен на рубашке Феликса, ни взглядов, который бросали на них прохожие. Он уверенно направился к цирковому шатру, но у входа его остановил охранник - широкоплечий мужчина с суровым лицом и тяжелым взглядом.       - Билеты есть? - спросил он, преграждая им путь рукой.       - Нам нужно срочно пройти, - сказал Хёнджин, пытаясь сдержать раздражение, поднимавшееся в нем с каждой секундой. - Это вопрос жизни и смерти.       - Без билетов не пущу, - отрезал охранник, даже не шелохнувшись.       Хёнджин уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но краем глаза заметил, как несколько человек обернулись на них. Он заставил себя сделать глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Скандал у входа привлёк бы слишком много внимания, а это было последнее, что им сейчас нужно.       В этот момент рядом с ним шагнул вперед Феликс. Он мягко коснулся плеча Хёнджина, давая ему знак отступить, и обратился к охраннику:       - Простите, мы не хотели вас беспокоить. Мы ищем нашего друга, он внутри, и нам очень нужно его увидеть, это срочно.       Охранник нахмурился, но в его голосе ничего не изменилось:       - Я понимаю, но правила есть правила. Без билетов я не могу вас впустить.       Феликс осмотрелся по сторонам, заметив, что несколько прохожих стали обращать на них внимание, и тихо сказал:       - Простите, отец.       Хёнджин не понял, что он имел в виду, но в следующее мгновение Феликс закрыл глаза. Он взял охранника за руку - просто, без лишних движений, словно хотел пожать её в знак примирения. Охранник застыл на мгновение, и его лицо, ещё секунду назад хмурое и непреклонное, вдруг стало мягче, будто он забыл, о чем говорил.       Он моргнул несколько раз, потом кивнул, отступая в сторону:       - Проходите. Вы правы, это действительно важно.       Охранник посторонился, освобождая проход, и жестом пригласил их войти.       Хёнджин замер, глядя на это с немым изумлением. Он видел, как Феликс прикоснулся к охраннику, как тот изменился в лице, как будто кто-то мягко стер его недавнюю уверенность. Он смотрел на Феликса, и в его голове смешались сотни вопросов.       - Ты ответишь на все мои вопросы и пройдешь все проверки, - сказал Хёнджин, и голос его, несмотря на недавнюю слабость, звучал строго.       Феликс, уже заносивший ногу над порогом шатра, обернулся. На его лице мелькнуло выражение легкой растерянности - смесь удивления и чего-то похожего на испуг, который он, впрочем, быстро спрятал.       - Пообещай мне, - продолжал Хёнджин. - Пообещай, что ответишь на все мои вопросы. Что ты вытерпишь всё, что я буду вынужден сделать. Я не допущу магии и колдовства в церкви. Это оскорбление всего святого, чему я служу.       Феликс посмотрел на него. В полутьме шатра его глаза казались еще более светлыми, будто голубые радужки стали прозрачными, и в этих глазах не было н намека на страх, вызов или желание спорить.       - Хорошо, - согласился он просто.       Хёнджин на мгновение опешил. Он ожидал возражений, оправданий, хотя бы попытки уйти от ответа. Но Феликс согласился так легко, будто сам ждал этого разговора так же долго.       - Я согласен, - повторил Феликс, будто чувствуя его замешательство. - На все ваши вопросы, на все проверки.       Он шагнул к Хёнджину, мягко подхватил его под локоть и потянул за собой вглубь шатра.       - Но сначала мы должны найти эти души, - сказал он тио. - Потом всё остальное.       Хёнджин не сопротивлялся. Он позволил увести себя внутрь, позволяя глазам привыкнуть к новому полумраку.       Внутри циркового шатра было почти темно. Единственный прожектор горел в центре сцены, освещая фигуру Чанбина. Он стоял на высоком табурете, ловко вращая в руках два горящих обруча, которые оставляли за собой светящиеся круги в воздухе. Толпа зрителей затаила дыхание, следя за каждым его движением.       А затем с двух разных концов сцены открылись клетки. Медленной походкой из них вышли две чёрные пантеры. Их тела были гибкими, мускулистыми, и в свете прожектора шерсть еле заметно отливала серебром. Они двигались плавно, как тени, и их жёлтые глаза внимательно следили за Чанбином.       У Хёнджина по спине пробежали мурашки. Он вспомнил рекламный плакат, где были изображены именно такие животные. Вместе с этим он вспомнил о двух душах, которые улизнули от них, и страх вдруг стиснул его грудь.       - Они могут быть где угодно, - прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к Феликсу. - Они могли вселиться в кого-то из зрителей, вряд ли они бы полезли к Чанбину.       Со сцены раздался голос Чанбина, звонкий и уверенный, усиленный акустикой старого шатра:       - Дамы и господа! Сейчас вы станете свидетелями величайшего трюка, который когда-либо видел этот цирк! Мои прекрасные пантеры, Амели и Селеста, покажут вас, как грация и огонь могут слиться воедино!       Он виртуозно крутил зажженными обручами, озаряя их огнем все на сцене. Пантеры, вторя его движениям, медленно кружили вокруг него, их гибкие тела скользили в полумраке сцены, сливаясь с тенями. Только глаза грели желто-рыжим огнем, приковывая к себе взгляды зрителей. Каждое их движение было плавным, и казалось, что они не просто животные, а воплощение древней, дикой красоты.       Всё внимание зрителей было приковано к этим двум хищницам, а воздух во всем цирковом шатре будто застыл.       Чанбин подал пантерам команду - короткий свист и лёгкое движение головы. Он поднял обручи по сторонам от себя, широко раздвинув руки, и пантеры, заняв нужные позиции, синхронно прыгнули вперед. Они пронзили огненные кольца с идеальной точностью, их тела распластались в воздухе, а затем приземлились на мягкие лапы по ту сторону, не задев ни одного язычка пламени.       Зрители взорвались аплодисментами. Крики восхищения, свист и хлопки наполнили шатёр, и Чанбин, стоя на табурете, кланялся одной лишь головой, чувствуя себя триумфатором. Его лицо сияло, и он уже готовился повторить трюк, но в этот момент одна из пантер нарушила привычный порядок движений.       Она не заняла свое место. Вместо того чтобы встать рядом с сестрой, она начала медленно кружить вокруг табурета, на котором стоял Чанбин. Её шаги становились все более медленными, она ходила по кругу, постепенно сужая его, и её жёлтые глаза не отрываясь смотрели вверх, на человека, который стоял над ней.       Чанбин заметил это. Он нахмурился, слегка удивленный, но все ещё сохранявший профессиональное спокойствие. Он назвал её по имени - Амели, так звали его бабушку, и именно она научила его любить животных.       - Амели, - сказал он, голос его был мягким, но с уже привычным для кошек командным тоном. - Займи свое место, вперёд, к Селесте. Мы готовимся к новому прыжку.       Но пантера не слушалась. Она продолжала кружить, подходя все ближе. Внезапно она остановилась, встала на задние лапы и положила передние на табурет, прямо к ногам Чанбина. Морда её приблизилась к его ноге, потерлась о нее носом, будто что-то проверяя, а затем кошка издала низкий, утробный рык. Её зубы обнажились, черные усы широко растопырились, и казалось, что ещё мгновение и она вцепится в ногу.       Зрители, еще секунду назад завороженные представлением, повскакивали со своих мест. По залу пронесся испуганный гул, кто-то вскрикнул, дети с интересом вытянули головы. Но никто не решался подойти ближе.       Тем временем вторая пантера по кличке Селеста - в честь матери Чанбина - тоже поднялась. Она не подчинилась команде занять место и теперь медленно, но уверенно приближалась к табурету. Её тело было напряжено, глаза горели. Она игнорировала команды, которые Чанбин продолжал выкрикивать, и всё ускоряла шаг.       А затем, остановившись у табурета, она резко толкнула его лапой. Табурет покачнулся, и Чанбин, стоявший на нем с двумя горящими обручами в руках, полетел вниз.       Он упал на спину, и обруч вылетели из его рук, прокатившись по сцене, и потухли, оставляя за собой тлеющие следы. Чанбин застонал, пытаясь подняться, но вторая пантера - Селеста - уже была над ним. Она прыгнула и встала обеими лапами ему на грудь, прижимая его к полу. Её морда нависла прямо над его лицом, пасть была приоткрыта, и из её горла вырывалось низкое, непрекращающееся рычание.       Хёнджин и Феликс, не сговариваясь, рванули к сцене.       - Предположение глупое, - выдохнул Хёнджин на бегу, перепрыгивая через край сцены. - Но, кажется, я знаю, куда делись две души из зеркала.       Феликс, бежавший рядом, кивнул.       - Я тоже так подумал. Что будем делать?       Ответить Хёнджин не успел - пантера раскрыла пасть, намереваясь укусить. Ещё бы чуть-чуть, и пантера вонзила бы свои острые клыки в тело Чанбина. Она уже наклонила голову и её горячее дыхание коснулось лица. Чанбин, прижатый к полу, не мог даже пошевелиться - тяжесть зверя на его груди мешала дышать, и он смотрел на приближающиеся зубы с ужасом, не в силах защититься.       Но Феликс снова действовал быстрее. Словно не зная, что такое страх, он вдруг подхватил с пола один из мячиков, разбросанных рядом с упавшими обручами, и, не целясь, бросил его в животное. Мячик ударил пантеру в бок - не сильно, но достаточно, чтобы переключить её внимание.       Пантера дернулась, повернув голову в сторону Феликса. Её желтые глаза сверкнули злобой, и из горла её вырвался угрожающий рык. Она явно была раздражена тем, что её прервали.       Но слезать с Чанбина она не торопилась. Её лапы по-прежнему давили на грудь силача, и каждый вдох давался Чанбину с трудом. Он чувствовал, как ребра начинают хрустеть под тяжестью зверя, как в глазах темнеет из-за нехватки воздуха.       Хёнджин стоял в нескольких шагах от сцены, чувствуя, как адреналин смешивается с беспомощностью. Он не знал, что должен делать в этой ситуации. Бежать на пантеру, в которой, возможно, теперь засела душа из зеркала, было равно самоубийству. Животное было слишком быстрым, слишком сильным, и любое резкое движение могло спровоцировать его на атаку.       Он решил не терять время зря и сразу обратился к Феликсу:       - У тебя крест, - напомнил он. - Изгонять души будешь ты. Делай всё, как я говорю.       Феликс чуть не закатил глаза, снова услышав эти самоуверенные слова. Он уже порядком устал от того, что Хёнджин продолжал командовать, даже когда сам едва стоял на ногах. Но он промолчал, понимая, что сейчас не время для споров.       Хёнджин перевел взгляд на Чанбина, который все ещё лежал на полу, прижатый тяжестью пантеры, и быстро спросил:       - На что откликаются пантеры? Какие имена?       Чанбин, с трудом переводя дыхание, ответил:       - Та, что постарше, - Амели. Она умная, спокойная. Младшая - Селеста. Она более игривая, но тоже послушная. - Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и добавил с мольбой в голосе: - Я зову их "мои девочки". Они знают мой голос, они знают меня.       Он стал говорить с ними, стараясь звучать мягко и успокаивающе:       - Амели, Селеста... Это я, вы же меня знаете. Я ваш друг. Помните, как я вас кормил? Как мы играли? Вы же помните, девочки мои...       В этот момент вторая пантера, постарше, которая все это время кружила вокруг, вдруг остановилась. Она толкнула лапой младшую - Селесту, - и та, словно поняв что-то, отошла в сторону. Амели подошла ближе к Чанбину и остановилась прямо перед ним. Она не нападала, не рычала, не скалилась. Она просто смотрела на него своими желтыми глазами, будто пытаясь вспомнить, кто он такой. Пантера словно пыталась его узнать, вглядываясь в лицо и принюхиваясь.       В зале царила страшная суета. Зрители толпились у края сцены, пытаясь рассмотреть происходящее. Кто-то кричал, кто-то умолял охранников вмешаться, но никто не решался подойти ближе.       Чанбин, улучив момент, медленно сел на корточки, а затем так же неторопливо, не делая резких движений, начал подниматься на ноги. Он не сводил глаз с пантеры, стараясь не провоцировать её, и говорил спокойно:       - Всё хорошо, девочка, всё хорошо. Я здесь, я никуда не уйду.       Амели не шевелилась, но её хвост дергался из стороны в сторону, а в её взгляде мелькнуло что-то, будто она узнала своего хозяина.       Феликс вдруг повернулся к Хенджину и спросил с тревогой:       - Отец, можем ли мы как-то проверить, есть ли в пантере посторонняя душа? Прежде чем пытаться её изгонять?       Хёнджин, не сводя глаз с животных, быстро кивнул.       - Да, можем. Для этого мне нужно коснуться животного и держать руку достаточно долго, чтобы прочитать нужную молитву. Но это рискованно. Если душа почувствует, что не обнаружили, она может спровоцировать пантеру на нападение.       Он повысил голос, обращаясь к Чанбину, который все ещё стоял перед старшей пантерой:       - Чанбин! В пантерах, скорее всего, засели две чужие души! Я не могу сейчас объяснять, откуда они взялись, но это важно! Нам нужно разделить их и проверить каждую!       Пантеры, услышав его голос, снова зарычали. Они скалились, их тела напряглись, и казалось, что они готовы на носиться на Чанбина в любой момент. Воздух в шатре стал почти осязаемым от напряжения.       Феликс, стоявший рядом с Хенджином, быстро оценил ситуацию:       - Нам нужно разделить их и обездвижить хотя бы одну. Иначе вы не сможете подойти достаточно близко.       Чанбин, всё ещё глядя на пантеру, ответил не оборачиваясь.       - Я не сомневаюсь, что в них что-то вселилось. Я воспитывал их с самого рождения, они никогда не вели себя так. Они всегда были умными, добрыми и послушными. Они знают меня, они чувствуют меня. Но сейчас... - он запнулся, - сейчас они меня не узнают.       Он замолчал на мгновение, а потом его взгляд упал на кровавое пятно на рубашке Феликса.       - Это может сработать, - сказал он вдруг, указывая на пятно. - Селеста всегда была любопытной. Она реагирует на запах и движение. Если ты снимешь рубашку и начнёшь размахивать ею перед ней как перед быком, это может отвлечь её. Только осторожнее.       Он посмотрел на Феликса ещё раз:       - Ты должен отвлечь её, но не позволять ей наброситься на тебя. Только отвлечь, чтобы я успел поймать старшую - Амели.       Феликс, услышав этот план, на мгновение заколебался. Но он понимал, что времени на раздумья нет.       - Я сделаю это, - сказал он, расстегивая пуговицы рубашки. - Но давайте закончим всё быстро.       Чанбин кивнул, переводя взгляд на старшую пантеру.       - Я постараюсь поймать Амели, - сказал он ещё раз. - Но если она вырвется, мы все в опасности.       Хёнджин смотрел на них обоих, чувствуя, как его сердце бьётся всё быстрее. Он знал, что план был рискованным, но он также знал, что другого выхода нет.       Чанбин медленно отступал к краю сцены, к низкому ограждению, отделявшему арену от зрителей. Он двигался плавно, без резких движений, но его глаза были прикованы к пантере, которая следовала за ним с пугающей настойчивостью. Амели шла медленно, крадучись, тело её было напряжено, каждый мускул был готов к прыжку. Она не сводила с него своих жёлтых, горящих глаз, и в ее походке чувствовалась особая хищная пружинистость, которая присутствует у зверя перед решающим броском на добычу.       Чанбин знал: ему не победить пантеру силой. Даже с его невероятной физической мощью, взрослая пантера была быстрее, сильнее и смертоносные любого человека. Он не хотел причинять ей боль. Он любил своих девочек, воспитывал их с котят знал каждую черту характера. Он не мог ударить Амели, не мог навредить ей даже ради спасения собственной жизни.       Он понимал, что единственный шанс - поймать её в тот момент, когда она сама броситься на него. Это было смертельно опасно, но другого выхода не было.       Он встал в открытую стойку - широко расставил ногу, раскинул руки в стороны, подставляя грудь и горло нарочно, что было противоестественно для жертвы. Животных привыкли, что их добыча убегает, защищается, закрывается. А Чанбин стоял открыто, будто приглашая ее нанести удар.       Амели замешкалась. На одно мгновение, всего на долю секунды, она остановилась, будто не понимая, что происходит. Её голова слегка наклонилась, и в ее жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на замешательство. Но инстинкт взял верх и она все же прыгнула. Прыжок был стремительным, как выстрел. Тяжёлое тело пантеры взмыло в воздух, направленное прямо на Чанбина. Когти уже были выпущены, пасть приоткрыта, и она готова была вцепиться в его горло.       Но Чанбин не отступил, не увернулся. Вместо этого он шагнул прямо навстречу прыжку - внутрь траектории движения хищника, под её вес. Это был смертельно опасный трюк, которому учат дрессировщиков на случай нападения: прыгнуть под хищника, а не от него. Он встретил пантеру в воздухе, принимая её вес на себя. Тяжесть зверя обрушилась на него, и он покачнулся, но устоял. Его руки сомкнулись вокруг ее тела, как у борца, он просунул морду зверя себе под мышку и прижал её голову к своей лопатке, одновременно придавив шею пантеры плечом. Не морда оказалась позади его плеча, прижатая к его спине, и она не могла укусить его.       Амели забилась в его руках, ее тело дергалось, когти царапали его плечи и спину, оставляя глубокие кровавые полосы. Она яростно рычала и пыталась вырваться, но Чанбин держал её мертвой хваткой, прижимая к себе с удивительной силой.       - Тихо, тихо, девочка, - шептал он, чувствуя, как ее когти впиваются в его кожу. - Все хорошо, я здесь, я тебя держу.       Он обхватил ее тело и рухнул на колени, согнувшись под тяжестью зверя. Руки его дрожали от напряжения, но он не отпускал ее.       - Ну же! - крикнул он, поворачивая голову в сторону епископа. - Делай, что нужно, я держу.       Хёнджин, наблюдавший за этой сценой с замиранием сердца, не раздумывая, бросился вперёд.