Там, где горит тишина

Прошло два года. Два долгих, тихих года, за которые Натаниэль научился смеяться. Пока еще робко, одними уголками губ, когда Эрик в очередной раз проигрывал в «лиса в курятнике» старому псу, который засыпал на доске, или когда Маргарет, чертыхаясь, отгоняла тряпкой курицу, забравшуюся на стол. Смех этот был негромким, почти неслышным, но Эрик, всякий раз улавливая его, отворачивался к окну и долго смотрел на лес, пряча в улыбку. Натаниэль вытянулся, раздался в плечах, хоть и оставался по-юношески худым. Русые волосы он теперь стягивал в короткий хвост на затылке, а взгляд серых глаз стал спокойнее, глубже — не затравленный, а изучающий. Он все так же мало говорил, но молчание его перестало быть защитной броней. Теперь это было молчание человека, который слушает. Слушает лес, слушает ветер, слушает тихие наставления Эрика о травах, рунах и о том, как уговорить пламя в очаге гореть ровно и жарко в самую промозглую ночь. Способности, за которые его пытали в отчем доме, здесь, на хуторе, распускались, словно поздний цветок, почувствовавший тепло. Эрик называл это «даром», Маргарет — «чутьем», а сам Натаниэль никак не называл. Просто иногда он знал, где под снегом прячется заяц, просто чувствовал, когда Маргарет тревожит дурной сон, и просыпался за миг до того, как она вскрикивала, просто мог развести огонь даже мокрым мхом. Эрик учил его не силе, а слушанию. «Сила — она громкая, — говорил пастор, помешивая варево в котелке. — Она кричит, требует, ломает. А ты учись шептать. С лесом, с огнем, с ветром — только шепотом. Тогда они ответят». О прошлом Натаниэля Эрик так и не спросил ни разу. Но однажды, перебирая старые книги в сундуке пастора, парень наткнулся на потрепанный манускрипт, написанный на смеси латыни и древнеисландского. Среди записей о свойствах мандрагоры и заговоров от зубной боли он нашел короткую, скупую запись на полях: «1645 год. Сожжена Гвюдрун, дочь Магнуса. Мальчик с клеймом на спине. Господь, прости их, ибо они не ведают, что творят, и ведают слишком хорошо одновременно». Натаниэль захлопнул книгу и долго сидел, глядя в стену. Гвюдрун — так звали его мать. Значит, Эрик знал. Знал с самого начала, кто он такой и откуда бежал. Знал — и все равно оставил. В тот вечер Натаниэль впервые сам подошел к Эрику и, не поднимая глаз, глухо сказал: — Спасибо. Эрик ничего не ответил, только хлопнул его по плечу и налил кружку горячего отвара. *** Стук копыт раздался в сумерках, когда солнце уже скатилось за острые пики елей и лес погрузился в синеватый полумрак. Натаниэль колол дрова за сараем и замер с топором в руке, прислушиваясь. Трое всадников. Лошади идут тяжело — везут поклажу. Чужие, но не тайные, едут открыто, по тропе. Эрик вышел на крыльцо, щурясь в сгущающуюся тьму. На его лице появилась широкая улыбка, когда из-за поворота показался первый всадник — кряжистый мужчина с окладистой рыжей бородой, в которой запутались крошки хлеба и, кажется, маленькая веточка. — Паудль, старый ты тролль! — гаркнул Эрик, сбегая с крыльца. — Я уж думал, тебя лавиной накрыло еще по весне! — Меня? Лавиной? — прогудел Паудль, грузно спрыгивая с лошади и едва не поскользнувшись на мокрой траве. — Эта лавина сама от меня увернулась, побоялась! Они обнялись, хлопая друг друга по спинам так, что эхо разнеслось по двору. Следом подъехала женщина — высокая, статная, с пепельными волосами, убранными под темный платок, и острым, внимательным взглядом. Рагонхильд. Она легко соскочила с лошади и, кивнув Эрику, сразу направилась к Маргарет, которая уже стояла в дверях. Женщины обменялись скупыми объятиями и тут же заговорили о чем-то вполголоса, оставив мужчин. И только третий всадник спешиваться не торопился. Он сидел на гнедом жеребце, небрежно свесив поводья, и с любопытством оглядывал хутор. На вид ему было лет семнадцать, может, чуть больше. Светлые, почти белые волосы торчали во все стороны, не стянутые ничем, лицо, обветренное и загорелое, украшала широкая, какая-то слишком веселая для этой глуши улыбка. Глаза — ярко-синие, как небо над ледником, — горели озорным, бесшабашным огнем. Парень спрыгнул с лошади одним гибким движением. Теперь, вблизи, Натаниэль разглядел, что под дорожным плащом на парне черный, слегка помятый сюртук семинариста — слишком узкий в плечах, с протертыми локтями и расстегнутым воротом, из-под которого торчала грязная льняная рубаха. Одежда явно знавала лучшие времена и, судя по пятнам от чернил на манжетах, не раз участвовала в тайных ночных бдениях над книгами. На поясе, рядом с охотничьим ножом, висела небольшая кожаная сумка, из которой торчал уголок потрепанного томика — не то Псалтырь, не то учебник латыни. — А это что за тихий тролленок прячется за дровами? — звонко спросил он, указывая прямо на Натаниэля, который так и стоял с топором у сарая. — Эрик, ты что, завел себе личного дровосека? Мрачного, как туча над Геклой? — Арманн, придержи язык, — бросил Паудль беззлобно, отряхивая плащ. — Это Натаниэль, воспитанник Эрика. Ученик его. — Ученик, значит, — протянул парень, останавливаясь в двух шагах. Он смерил Натаниэля взглядом с головы до ног, задержавшись на побелевших костяшках пальцев, сжимающих топорище. — А чего такой бледный? Тебя что, солнцем не кормят? Или ты от него прячешься, как упырь? Натаниэль молчал. Он смотрел на незнакомца и чувствовал, как внутри поднимается старая, забытая волна напряжения. Не страх — он уже давно не боялся чужаков, — а ожидание. Ожидание удара, насмешки, приказа. Но в глазах парня не было ни злобы, ни презрения. Только искреннее, детское любопытство и что-то еще — вызов. — Я не прячусь, — ответил Натаниэль тихо, но твердо. — Я работаю. Парень вдруг расхохотался. Громко, заливисто, запрокинув голову. Его смех разлетелся по двору, вспугнув ворон на крыше. — Работает он! Слышите? — Арманн обернулся к мужчинам, которые уже направлялись к дому. — Эрик, ты точно его не из монастыря украл? Голос как у покойника, а взгляд как у старого пса, который ждет пинка. — Арманн! — прикрикнула Рагонхильд, оборачиваясь. — Оставь парня в покое. Но Арманн уже протянул Натаниэлю руку. Ладонь была широкой, с мозолями от меча и поводьев. — Я Арманн, сын Паудля, — сказал он, и улыбка его стала чуть мягче. — Не бойся, я кусаюсь, только если меня попросят. Или если мне скучно. А мне всегда скучно. Особенно после семинарии. Последнее слово он произнес с таким комичным отвращением, что даже Натаниэль чуть приподнял бровь. — Семинарии? — переспросил он, сам не зная зачем. — Ага, — Арманн скорчил рожу. — Готовят из меня пастора. Представляешь? Меня! Я им на первой же лекции сказал: «Отче, а как же фьорды? Их что, дьявол когтями вырыл, раз в Писании про них ни слова?» Меня за это на хлеб и воду. Три раза. Он засмеялся, словно это было величайшее приключение в его жизни. Натаниэль медленно переложил топор в левую руку и пожал протянутую ладонь. Рукопожатие вышло коротким, но крепким. Арманн удовлетворенно кивнул и, понизив голос до заговорщицкого шепота, спросил: — А Эрик тебя драться учит? Или только молиться да дрова колоть? — Учит, — коротко ответил Натаниэль, впервые позволив себе легкую усмешку. — Но больше слушать. — Слушать? — Арманн наморщил нос. — Скукотища. Вот нам в семинарии всё уши прожужжали: «Слушай Господа, слушай наставников, слушай старших». А я считаю — говорить надо. И орать. И смеяться. Иногда всё сразу. Отец говорит, у меня дар выводить людей из себя за три слова. Хочешь проверить? — Позже, — ответил Натаниэль и, подхватив вязанку дров, пошел к дому, оставив Арманна стоять посреди двора с широкой ухмылкой. — А ты мне нравишься, мрачный тролленок! — крикнул Арманн ему в спину. — Из тебя еще выйдет толк! Может, даже улыбаться научу! Натаниэль не обернулся, но плечи его едва заметно расслабились. Он не знал, кто такой этот шумный парень и зачем его семья приехала в их глушь. Но что-то в этом бесшабашном смехе, в этой дерзкой, почти нелепой браваде казалось ему... знакомым. Словно эхо чего-то давно забытого, чего-то, что он когда-то видел в снах, где не было ни боли, ни страха. *** Вечером, когда все расселись вокруг очага в тесной горнице, и Эрик с Паудлем завели долгий разговор о старых временах, о пропавших путниках на перевале и о странных знаках, что стали появляться на камнях у фьорда, Арманн снова подсел к Натаниэлю. Тот чинил упряжь, сосредоточенно продевая сыромятный ремешок в отверстия, и старался не смотреть на гостя. — Слушай, — тихо сказал он, — а правда, что ты... ну, Эрик говорил отцу, что ты не просто ученик, а с даром. Что ты огонь можешь разжечь, даже если дрова мокрые. Натаниэль чуть помедлил, потом кивнул. — Ух ты, — выдохнул Арманн с искренним восхищением. — А я вот ничего такого не умею. Только мечом махать да истории травить. Ну и латынь зубрить, — он снова скорчил рожу. — Знаешь, чему нас в семинарии учат? Что мир создан за семь дней, что всё по Писанию, и что магия — от лукавого. А я смотрю на тебя и думаю: если от лукавого, то почему ты дрова колешь, а не младенцев ешь? Он хохотнул, но быстро осекся под строгим взглядом матери, сидевшей у стола. — В общем, — продолжил он тише, — я в эти сказки не верю. Ни в Бога, который считает дни, ни в дьявола, который прячется в лесу. По мне, так люди сами себе проклятия устраивают. Без всяких Богов. Натаниэль ничего не ответил, но взгляд его на мгновение задержался на лице Арманна. Тот говорил о самостоятельном проклятие людей, даже не подозревая, что сидит рядом с потомком тех, кто это проклятие, возможно, и навлек на них. И Натаниэль тоже не знал. Для него Арманн был просто шумным парнем с белыми волосами и синими глазами, который учится на пастора, но верит в Бога меньше, чем сам Натаниэль. — А хочешь, я тебя завтра на мечах погоняю? — вдруг оживился Арманн, и его глаза снова загорелись. — У меня тут два запасных. Эрик говорил, тебе надо учиться защищаться. А лучшая защита — это нападение! Так мой дед говорил. Правда, его потом медведь задрал, но это детали. И не волнуйся, я тебя не покалечу. Мне еще в семинарию возвращаться, а там за увечья отчисляют. Жалко, конечно, но пока терплю. Натаниэль почувствовал, как уголки его губ сами собой поползли вверх. Он коротко кивнул. — Вот и славно! — Арманн хлопнул его по плечу и вскочил. — Завтра на рассвете, мрачный тролленок. Готовься проигрывать с честью! Он отошел к отцу, что-то громко рассказывая и размахивая руками, а Натаниэль остался сидеть у очага. Маргарет, наблюдавшая за ними от стола, поймала его взгляд и едва заметно улыбнулась. Она-то знала. Знала, чья кровь течет в жилах этого шумного мальчишки, и чья — в жилах ее молчаливого воспитанника. Но она промолчала. Всему свое время. А за окном, в сгущающейся тьме, лес стоял неподвижно и слушал. И где-то там, в самой глубине, среди вековых сосен и замшелых дубов, Хозяйка Леса медленно открыла свои зеленые, тусклые глаза, окутанные непроглядной тьмой. Она почуяла кровь. Древнюю кровь тех, кто молил о прощении, и тех, кто его не требовал. Беда не приходит внезапно. Она всегда ждет своего часа. И сейчас, когда под одной крышей собрались потомок палачей и потомок жертвы, еще не ведающие о своем родстве, час этот замер, отступил на полшага, давая им время подружиться. Чтобы потом, когда правда откроется, удар был во сто крат больнее. *** Натаниэль всегда вставал рано. Это получалось само собой, выработанная годами и страхом привычка, не уходившая с годами. Иногда случалось, что когда Нат просыпался, Эрика уже не было в доме — он сидел на крыльце и чистил рыбу или только выходил из леса, когда Нат выходил на крыльцо. В это утро он по обычаю своему встал раньше Эрика и новоприбывших гостей, навёл тихий порядок в доме, поухаживал за лошадьми и проверил коров, когда вышел Эрик. Тот оглядел двор, зацепился за Натаниэля взглядом и улыбнулся. — Похвально твоё желание работать с самого утра, но это совсем не обязательно. — Я всё равно уже встал, всё в порядке, — ответил Натаниэль, вытирая руки о тряпку. Эрик хмыкнул, потянулся, разминая плечи, и направился к колодцу. Вода с глухим плеском полилась в деревянное ведро, и этот звук, казалось, окончательно разбудил хутор. Где-то в доме скрипнула половица — проснулась Маргарет, и вскоре из трубы потянулся тонкий, робкий дымок: она растапливала очаг, чтобы испечь утренние лепёшки. Следом ожили и гости. Сначала вышел Паудль — грузный, взъерошенный, с соломой в рыжей бороде. Он зевнул так, что эхо прокатилось по двору, перекрестил рот и, заметив Эрика у колодца, прогудел: — Доброе утро, старый тролль. У тебя тут всегда такая тишина? У нас во фьорде чайки с рассвета орут, а тут как в могиле. — Привыкнешь, — усмехнулся Эрик, протягивая ему ковш с водой. — Тишина — она лечит. Особенно таких горластых, как ты. Паудль хмыкнул, принял ковш и осушил его в три глотка. Следом, кутаясь в шаль, вышла Рагонхильд. Она молча кивнула мужчинам, оглядела двор, и вернулась обратно помогать Маргарет с завтраком. Две женщины сразу заговорили о чём-то вполголоса, и со стороны казалось, что они понимают друг друга без слов. И только Арманн всё не появлялся. Натаниэль, закончив с лошадьми, как раз набирал воду из колодца, когда дверь дома с грохотом распахнулась, и на крыльцо вывалился — иначе и не скажешь — вчерашний семинарист. Волосы его торчали во все стороны, словно он всю ночь сражался с ветром, рубаха была надета задом наперёд, а глаза, хоть и горели привычным озорством, пока ещё щурились от утреннего света. — Утро! — объявил Арманн, широко раскинув руки, будто приветствуя само солнце. — Прекрасное, холодное, исландское утро! Пахнет навозом, дымом и... — он потянул носом, — кажется, лепёшками. Матушка уже у очага. Благослови Господь её руки. — Рубаху поправь, семинарист, — бросил Паудль, не оборачиваясь. — А то благословлять начнёшь, а у самого вид как у пьяного тролля. Арманн глянул на себя, хмыкнул и одним движением стянул рубаху, вывернул её на правильную сторону и натянул обратно, даже не смутившись утренней прохлады. Затем, заметив Натаниэля у колодца, он широко улыбнулся и направился прямо к нему. — А, мрачный тролленок! — Арманн хлопнул его по плечу с такой силой, что вода в ведре плеснула через край. — Помнишь, о чём договаривались? Рассвет, мечи, честный бой! Натаниэль выпрямился, поставил ведро на землю и посмотрел на Арманна долгим, изучающим взглядом. Он помнил. И, если честно, надеялся, что шумный семинарист забудет или проспит. Не потому, что боялся — просто не хотел лишнего внимания. Умение владеть оружием было одним из тех немногих навыков, которые он вынес из отчего дома, но никогда не показывал здесь. Эрик учил его защищаться — это правда, но учил просто, по-крестьянски: как увернуться от удара дубиной, как повалить противника, используя его же вес. Настоящего боя на мечах у них не случалось ни разу. А Натаниэль... Натаниэль умел. Умел с того самого времени, когда отец, ещё до того как мать сожгли, заставлял его тренироваться с утра до ночи, вбивая в него жестокую науку выживания. «Ты — позор рода, — шипел отец, когда клинок в руках сына дрожал от усталости. — Но даже позор должен уметь умереть с честью, если придётся». Тогда Натаниэль ненавидел эти уроки. А теперь... теперь он просто не хотел вспоминать. — Чего молчишь? — Арманн наклонил голову, вглядываясь в его лицо. — Неужто струсил? Я ж обещал не калечить. Мне ещё в семинарию возвращаться. — Я не струсил, — ровно ответил Натаниэль. — Просто... не хочу. — Не хочешь? — Арманн округлил глаза, потом расхохотался. — Да ладно! Ты что, думаешь, я отстану? Я же тебе вчера сказал: мне всегда скучно. А тут — живой человек с руками и ногами, который отказывается драться! Это вызов, тролленок. Самый настоящий вызов. Он уже почти сиял от предвкушения. Паудль, наблюдавший за ними от колодца, только покачал головой и пробормотал Эрику: — Вот увидишь, этот парень когда-нибудь доиграется. Эрик ничего не ответил, только посмотрел на Натаниэля долгим, внимательным взглядом. Словно что-то почувствовал. Но промолчал. — Ладно, — выдохнул Натаниэль, понимая, что от этого безумца не отвязаться. — Только один раз. — Один! — радостно согласился Арманн и уже через мгновение мчался к лошадям, где в поклаже у него лежали два учебных меча — деревянных, но тяжёлых, обитых по краям сыромятной кожей, чтобы не оставлять заноз. Он вернулся, подбрасывая один из них в руке, и протянул второй Натаниэлю. Тот взял меч. Дерево легло в ладонь привычно, словно он не расставался с ним все эти годы. Пальцы сами нашли нужное положение, рука чуть согнулась в локте, принимая вес. Натаниэль сделал шаг назад, встал вполоборота, опустив клинок остриём вниз — расслабленно, почти лениво. Но в этой позе, в этом наклоне плеч чувствовалось что-то такое, от чего улыбка Арманна на мгновение дрогнула. — Ого, — протянул он, вставая напротив и вскидывая меч. — А ты, я смотрю, не впервые держишь... Натаниэль не ответил. Он просто ждал. Арманн, как и ожидалось, атаковал первым. Быстро, шумно, с широким замахом сверху вниз — так, как учат в семинарских школах фехтования: правильно, академично, с выдохом. Удар был сильным, но предсказуемым. Натаниэль даже не двинулся с места, просто чуть сместил корпус, и клинок Арманна рассёк воздух в пальце от его плеча. — Ах ты ж! — выдохнул семинарист, но тут же расхохотался и ударил снова, на этот раз сбоку. Натаниэль встретил его меч своим — не блокируя жёстко, а мягко отводя в сторону, словно ветку. И снова не атаковал. Только защищался. И делал это так спокойно, так буднично, что Арманн начал злиться — не по-настоящему, но с азартом. — Ты что, издеваешься?! — выкрикнул он, ускоряясь. Удары посыпались чаще, резче, с подсечками и обманными выпадами. Арманн двигался хорошо — видно было, что его учили, и учили неплохо. Но Натаниэль... Натаниэль двигался иначе. Не как ученик, а как тот, кто однажды уже понял: бой — это не танец, а выживание. Он уходил от ударов в последний миг, не тратя сил на лишние движения, его меч словно прилипал к клинку противника, гася его скорость и направляя в пустоту. Двор затих. Даже Паудль перестал разговаривать с Эриком и теперь смотрел на поединок, приоткрыв рот. Маргарет и Рагонхильд застыли в дверях, забыв про лепёшки. Арманн, взмокший и раскрасневшийся, сделал резкий выпад, целясь в грудь. И тогда Натаниэль впервые атаковал сам. Одно движение — короткое, почти неуловимое: он поймал клинок Арманна гардой, провернул запястье, выбивая оружие из рук, и одновременно сделал шаг вперёд, оказываясь вплотную. Деревянное остриё его меча упёрлось точно в горло семинариста. Тишина. Арманн замер, тяжело дыша. Его синие глаза расширились — в них смешались удивление, восторг и что-то ещё, похожее на узнавание. Он медленно поднял руки, показывая, что сдаётся, и на его лице расцвела широкая, почти счастливая улыбка. — Ну ты даёшь, тролленок, — выдохнул он. — Где ж ты так научился? Натаниэль опустил меч, сделал шаг назад и отвернулся. Его лицо, обычно спокойное, сейчас казалось высеченным из камня. Он ничего не ответил, только положил меч на землю и пошёл обратно к колодцу, словно ничего не произошло. Арманн подобрал своё оружие, отряхнул колени и, ничуть не смущённый поражением, двинулся за ним. — Эй, эй, погоди! — он догнал Натаниэля и пошёл рядом. — Ты что, обиделся? Я ж не со зла. Просто... — он запнулся, подбирая слова. — У нас в семинарии таких, как ты, не учат. Там всё по книжкам, по правилам. А ты... ты дерёшься, как волк. Или как тот, кого волки учили. Натаниэль остановился, но не обернулся. Его плечи напряглись. — Меня учили не волки, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Меня учил отец. — Отец? — Арманн нахмурился. — Так это же здорово! Чего ж ты тогда скрывал? Натаниэль наконец обернулся. В его серых глазах плескалось что-то тёмное, глубокое, чего Арманн не понял, но почувствовал — кожей, как чувствуют приближение грозы. — Потому что он учил меня не защищаться, — медленно произнёс Натаниэль. — Он учил меня умирать с честью, если придётся. И бить так, чтобы не оставить себе пути назад. Я не хотел... не хочу этого помнить. Повисла пауза. Даже вездесущий ветер, казалось, затих, прислушиваясь. Арманн смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно кивнул, и улыбка его, на этот раз не озорная, а какая-то понимающая, тронула губы. — Ладно, — сказал он тихо. — Не хочешь не надо. Но знай, тролленок: из тебя вышел бы отличный викинг. Может, когда-нибудь ты сам захочешь рассказать. А пока... — он хлопнул его по плечу, на этот раз легко, почти бережно, — пойдём есть лепёшки. А то матушка нас обоих прибьёт, если остынут. И он первым зашагал к дому, насвистывая что-то весёлое, словно и не было только что ни поражения, ни тяжёлого разговора. Натаниэль постоял ещё мгновение, глядя ему вслед. Потом вздохнул, поднял ведро с водой и пошёл следом. Эрик, наблюдавший за ними от колодца, перевёл взгляд на Паудля. Тот лишь покачал головой и пробормотал: — Странные у тебя ученики, Эрик. Очень странные. — Зато живые, — ответил пастор, и в его голосе прозвучала тихая, почти отцовская гордость. *** День тёк неожиданно долго — тягуче, как мёд с ложки в зимнюю стужу, и это совсем не радовало Натаниэля. Обычно время на хуторе двигалось своим, особым ритмом: утренние хлопоты незаметно перетекали в полуденную дрёму, а та, в свою очередь, растворялась в вечерних сумерках, наполненных тихими наставлениями Эрика и потрескиванием очага. Но сегодня всё было иначе. Присутствие гостей, пусть и дружелюбных, словно сбило привычный ход вещей, и каждый час теперь ощущался как два. Солнце, бледное и негреющее, лениво ползло по небу, цепляясь за верхушки елей. Ветер то налетал порывами, швыряя в лицо колючую морось, то затихал вовсе, оставляя после себя звенящую, неестественную тишину. Даже птицы, казалось, примолкли, уступив место чужим голосам и шагам. Гости мешали. Не злонамеренно, нет — просто самим своим присутствием. Паудль то и дело громогласно хохотал над какой-нибудь историей, рассказанной Эриком, и его бас разносился по двору, заставляя лошадей тревожно прядать ушами. Рагонхильд, тихая и острая взглядом, двигалась по хутору, словно тень, и Натаниэль каждый раз вздрагивал, натыкаясь на неё в самых неожиданных местах — то у колодца, то в сарае, где она рассматривала старую сбрую. А Арманн… Арманн просто ошивался рядом. Постоянно. Неотвязно. Натаниэль пытался заниматься привычными делами: перебрал и без того чистую упряжь, подмел двор, хотя ветер тут же наносил новую труху, нарубил дров про запас, складывая поленья в аккуратную поленницу. Но каждое движение давалось с трудом, словно воздух вокруг сгустился и стал вязким. Ему казалось, что за ним наблюдают — и не только люди, но и сам лес. Это чувство было знакомым, почти родным, но сегодня оно отчего-то давило сильнее обычного. Хуже всего было то, что Эрик в этот вечер не позвал его учиться. Никаких зачарованных предметов, облегчающих работу в поле, никаких тихих наговоров на воду, чтобы та дольше оставалась свежей, никаких мороков для защиты дома от незваных гостей — ни человеческих, ни лесных. Просто сидел с Паудлем у очага, курил трубку и говорил о чём-то своём, старом, непонятном. Натаниэль несколько раз ловил на себе его взгляд — долгий, задумчивый, — но пастор молчал. И от этого молчания становилось ещё неуютнее. Маргарет тоже была не в духе. Нет, она не кричала и не бранилась, но её обычная суровость сегодня приобрела какой-то острый, колючий оттенок. Когда Натаниэль, помогая ей носить воду, случайно плеснул на подол её платья, она не сказала ни слова — только поджала губы и посмотрела на него так, словно он разбил не кувшин, а нечто куда более ценное. Парень тут же отвёл взгляд и поспешил уйти во двор, чувствуя, как внутри разрастается знакомый холодок вины. Он знал, что не сделал ничего плохого, но многолетняя привычка ждать наказания за любую оплошность брала своё. А Арманн всё не отставал. Он возникал словно из ниоткуда: то рядом с колодцем, когда Натаниэль набирал воду, то у сарая, когда тот задавал корм лошадям, то на крыльце, когда парень просто пытался побыть один, глядя на лес. Семинарист болтал без умолку — о латыни, о строгих наставниках, о том, как однажды они с приятелями стащили у повара бочонок мёда и потом три дня прятались на сеновале, пока их не выдал храп одного из заговорщиков. Натаниэль слушал вполуха, изредка кивая, но отвечать не спешил. — Слушай, тролленок, — Арманн плюхнулся рядом с ним на грубо сколоченную скамью у стены дома, вытянув длинные ноги в пыльных сапогах. — А чего ты всё молчишь? Я тебе уже, наверное, сотню историй рассказал, а от тебя — только «да», «нет» и «я работаю». Ты что, в прошлой жизни рыбой был? Натаниэль пожал плечами, не отрывая взгляда от леса. Ветви елей чуть покачивались, хотя ветра почти не было. — Не люблю говорить, — ответил он тихо. — Это я уже понял, — фыркнул Арманн. — А почему? Тебе что, слов жалко? Или ты думаешь, что если много болтать, язык отсохнет? Мне в семинарии так говорили, между прочим. Особенно когда я на исповеди вместо грехов начинал про погоду рассказывать. Он хохотнул, но быстро осёкся, заметив, что Натаниэль даже не улыбнулся. — Ладно, не хочешь, не говори, — Арманн примирительно поднял ладони. — Но хоть на вопросы-то отвечать можно? А то я себя чувствую, как тот проповедник, который читает проповедь пустому залу. Обидно же. — Спрашивай, — ровно произнёс Натаниэль, понимая, что проще уступить, чем отбиваться. Арманн оживился, повернулся к нему всем корпусом и, понизив голос до заговорщицкого шёпота, спросил: — Эрик ведь учит тебя магии? Про которую в церквях говорят, что это грех? Колдовству то есть. Натаниэль чуть заметно напрягся. Этот вопрос задел что-то глубоко внутри — то, что он старался не ворошить. Но врать он не умел, да и не хотел. — Учит, — коротко ответил он. — Но это не то, о чём говорят в церквях. — А что тогда? — Арманн подался вперёд, глаза его горели любопытством. — Он что, духов вызывает? Или бури насылает? Или, может, мёртвых поднимает? — Нет, — Натаниэль покачал головой. — Он учит слушать. Лес, ветер, огонь. Учит просить, а не приказывать. Это не... не колдовство. Это другое. Арманн задумался, наморщив лоб. В его синих глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование — он явно ожидал историй о чёрных мессах и плясках с дьяволом, но тут же сменилось искренним интересом. — Слушать, говоришь... — протянул он. — А что, лес и правда отвечает? — Иногда, — Натаниэль наконец повернулся к нему. — Но не словами. Просто... знаками. Если уметь их видеть. — Хм, — Арманн почесал затылок. — У нас в семинарии говорят, что всё это — бесовские козни. Что только Бог может говорить с человеком, и то через Писание. А лес — он немой. Просто дерево и зверьё. — Может, и так, — Натаниэль пожал плечами. — Я не знаю, что говорят в семинарии. Повисла пауза. Арманн, против обыкновения, не спешил заполнять её болтовнёй. Он смотрел на лес, щурясь от бледного вечернего света, и о чём-то думал. — Знаешь, — сказал он наконец, и голос его прозвучал непривычно серьёзно, — я ведь в Бога верю. Ну, как верю... Меня учили. Но иногда мне кажется, что он... далеко. Очень далеко. Как солнце зимой — вроде есть, а не греет. А лес — он вот, рядом. Дышит, шумит, живёт. Может, в нём тоже есть свой Бог? Только не такой, как в церкви? Натаниэль ничего не ответил. Он смотрел на Арманна и впервые за долгое время видел перед собой не шумного балагура и не назойливого семинариста, а парня, который, как и он сам, пытался понять что-то важное. Что-то, чему не учат ни в отчем доме, ни в семинарии. — Может, и есть, — произнёс он наконец, и слова эти прозвучали тихо, почти как шёпот ветра в кронах. — Я не знаю. Арманн кивнул, будто этого короткого ответа было достаточно. Потом хлопнул себя по коленям, поднялся и широко улыбнулся — словно и не было только что этого странного, почти интимного разговора. — Ладно, тролленок, не буду больше мучить тебя вопросами. Пойду-ка я помогу твоей Маргарет с ужином, а то она на меня так смотрит, будто я лишний рот, который только и делает, что ест. А я, между прочим, умею резать хлеб! Почти ровно! Он развернулся и, насвистывая, направился к дому. Натаниэль проводил его взглядом и остался на скамье один. Сумерки сгущались, и лес за околицей становился всё темнее, всё глубже. Где-то там, в его сердце, дремала та, кого он не знал, но чьё присутствие ощущал кожей. Хозяйка Леса. Он не знал, что Арманн носит в себе кровь той, кого когда-то сожгли его предки Просто сидел, слушал, как ветер перебирает еловые лапы, и чувствовал, как внутри, под толщей молчания и старых ран, медленно, робко прорастает что-то новое. Что-то, похожее на доверие. Вечер опустился на хутор тихо, беззвёздно, и только огонь в очаге, за которым следила Маргарет, бросал на стены пляшущие тени. Завтра будет новый день. И кто знает, какие разговоры он принесёт с собой.