Там, где горит тишина

Первые недели после отъезда гостей Натаниэль прожил как в тумане. Он вставал, делал привычную работу, ел, когда Маргарет ставила перед ним миску, ложился спать, и всё это без единой лишней мысли, словно тело двигалось само, а душа где-то блуждала, не в силах вернуться. Эрик не тревожил его разговорами. Только иногда, проходя мимо, клал ладонь на плечо и задерживал на мгновение дольше обычного. Маргарет молча подкладывала ему лишний кусок хлеба и больше не ворчала, даже когда он забывал закрыть дверь в сарай. Лес в те дни казался Натаниэлю чужим. Он по-прежнему ходил туда, проверять силки, собирать хворост, просто бродить, но привычного отклика не чувствовал. Ветви цеплялись за одежду сильнее обычного, птицы замолкали при его приближении, а мох под ногами словно проваливался глубже, мешая идти. Лес словно отвернулся от него, или может, это он сам отвернулся от леса, замкнувшись в своей боли. Однажды вечером, когда солнце уже село и сумерки сгустились до черноты, Натаниэль сидел на поваленном стволе у опушки, где они столько раз сидели с Арманном. Он не плакал, он вообще не умел плакать, этому его отец научил слишком хорошо. Просто сидел и смотрел в темноту, сжимая в кулаке старый амулет, который когда-то сделал для друга. Такой же, как тот, что Арман увёз с собой, он сделал его на следующий день после отъезда, сам, без подсказок Эрика, просто потому, что руки сами потянулись к перьям и веткам. И теперь носил его на шее, под рубахой, ближе к сердцу. В тот вечер лес впервые за долгое время ответил ему. Не словами — Натаниэль уже знал, что лес не говорит словами, — а тихим, почти неуловимым движением. Ветер переменился, принеся запах сырой земли и прошлогодней листвы. Где-то в глубине чащи ухнула сова, и ей ответила другая. А потом наступила тишина — не пустая и не враждебная, а та, живая тишина, которую он учился слушать у Эрика. Она обняла его, как тёплая вода, и Натаниэль вдруг почувствовал, как что-то внутри отпускает. Не уходит — но перестаёт рвать на части. Он просидел так до рассвета. А когда первые лучи окрасили небо, вернулся на хутор и впервые за долгое время сам заговорил с Эриком. — Научи меня большему, — сказал он. — Всему, что знаешь. Эрик долго смотрел на него, потом кивнул. И в его глазах Натаниэль увидел то, чего не видел раньше, не только отцовскую гордость, но и тень тревоги. Словно пастор знал что-то еще, о чём пока молчал. С того дня обучение изменилось. Раньше Эрик учил его «слушать» — мягко, исподволь, позволяя дару прорастать самому, как прорастает семя в тёмной земле. Теперь же он начал учить «говорить». Сначала — с малым. Как попросить огонь в очаге гореть ровно всю ночь, не требуя новых дров И продолжительного шептания заклятий, как сплести из веток и шерсти простенький оберег, отводящий глаза случайному путнику, мороку, способного обмануть даже другого мага. Натаниэль впитывал это, как сухая земля впитывает дождь, и с каждым днём чувствовал, как его связь с лесом и домом становится глубже, прочнее. Потом пошли вещи сложнее. Эрик научил его видеть «нити» — тонкие, светящиеся связи между вещами, людьми и лесом. Не глазами — глазами их увидеть было нельзя, — а тем внутренним зрением, которое просыпается, когда долго живёшь в тишине и слушаешь. — У всего есть нить, — объяснял Эрик, сидя у очага долгими зимними вечерами. — У дерева — к земле. У птицы — к гнезду. У человека — к тому, что он любит или ненавидит. Нить можно почувствовать, можно укрепить, можно… разорвать. Но последнее — это уже не слушание. Это вмешательство. И за него всегда приходится платить. — Чем платить? — спросил Натаниэль. — Собой, — коротко ответил Эрик, и в его голосе прозвучала такая старая, глубокая печаль, что Натаниэль не стал спрашивать дальше. К весне Натаниэль уже умел видеть нити почти постоянно, если сосредотачивался. Он видел тёплую, золотистую нить между Маргарет и Эриком — толстую, как корабельный канат, перевитую годами совместной жизни. Видел тонкую, дрожащую нить между собой и хутором — она крепла с каждым днём. Видел даже обрывок нити, тянущийся от него куда-то на северо-запад, в сторону фьордов — туда, где сейчас был Арманн. Эта нить была надорвана, истончена, но не порвана до конца. И Натаниэль, сам не зная зачем, каждый вечер перед сном мысленно касался её, посылая по ней не слова, а просто тепло. Как умел. Однажды Эрик застал его за этим и ничего не сказал. Только вздохнул и отвернулся к окну, глядя на лес. Это случилось в начале лета, через полтора года после разрыва с Арманном. Натаниэль ушёл далеко в лес — дальше, чем обычно, дальше, чем когда-либо ходил с Эриком. Его вело смутное, необъяснимое чувство, похожее на зов, но не навязчивое, а тихое, как воспоминание. Он шёл без тропы, доверяясь чутью, и лес расступался перед ним, словно признавая своего. Он вышел к поляне, которую не видел никогда раньше, но которая показалась ему смутно знакомой. Посреди поляны рос старый, замшелый дуб — такой огромный, что его крона, казалось, подпирала само небо. Ветви сплетались в густой шатёр, и под ним царил прохладный, зеленоватый полумрак, хотя солнце стояло высоко. И там, под дубом, стояла она. Натаниэль замер. Он узнал её сразу — не по описаниям, которых в общем то, никто никогда не давал, а по тому, как замерло всё вокруг. Птицы смолкли, ветер улёгся и даже собственное дыхание показалось ему чужим и громким. Хозяйка Леса была огромна — на несколько голов выше самого высокого мужчины, которого он видел. Её тёмно-рыжие волосы струились вниз, сплетаясь с корнями дуба, уходя в землю, становясь частью леса. Глаза — зелёные, тусклые, окутанные непроглядной тьмой — смотрели прямо на него. И в этом взгляде не было ни гнева, ни тепла, только древнее, бездонное внимание. — Ты пришёл, — произнесла она. Голос её был тихим, как шорох листвы, и одновременно наполнял всю поляну, проникая под кожу, в кости, в самую душу. — Кровь палачей и кровь ведьмы. Две крови в одном теле. Редкое сочетание. Натаниэль не мог говорить. Горло перехватило, ноги приросли к земле. Но страха не было. Только странное, почти болезненное узнавание — словно он встретил кого-то, кого знал всегда, но забыл. — Ты боишься? — спросила Хозяйка. — Нет, — ответил он, и это была правда. Она чуть склонила голову, разглядывая его. Ветви над ней шевельнулись, хотя ветра не было. — Твой род причинил мне боль. Твой род отнял у меня ту, что должна была стать мной. — В её голосе на мгновение прорезалось что-то живое, почти человеческое. — Но твоя мать… она была другой. Она слышала лес и ты слышишь. Почему? Натаниэль не знал, что ответить. Он стоял, глядя в эти древние, тёмные глаза, и чувствовал, как нить, связывающая его с лесом, натягивается, дрожит, звенит. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я просто… слушаю. Хозяйка долго молчала. Потом медленно подняла руку — длинные пальцы, похожие на ветви, покрытые мхом и лишайником, — и протянула к нему, Натаниэль не отшатнулся. Пальцы коснулись его лба — холодные, шершавые, пахнущие сырой землёй и древностью. — Слушай дальше, — прошелестела она. — Слушай и помни: кровь — это не судьба. Судьба — это то, что ты делаешь с тем, что тебе дано. Твои предки выбрали огонь и смерть. Твоя мать выбрала лес и жизнь. Что выберешь ты? Она отдёрнула руку, и в тот же миг всё исчезло. Поляна, дуб, Хозяйка — всё растворилось, как утренний туман. Натаниэль обнаружил, что стоит на знакомой опушке, в двух шагах от хутора, а солнце клонится к закату. Он провёл рукой по лбу — кожа была холодной на ощупь. В тот вечер он ничего не рассказал Эрику. Но когда пастор взглянул на него, то вдруг замер, вглядываясь в лицо ученика, и медленно, понимающе кивнул. Словно увидел что-то новое в его глазах. После встречи с Хозяйкой что-то изменилось. Натаниэль стал спокойнее. Тишина внутри него перестала быть пустой — она наполнилась присутствием. Лес больше не казался чужим; напротив, он стал продолжением его самого, а он — продолжением леса. Эрик заметил это и однажды сказал: — Ты перестал быть гостем, теперь ты часть. Натаниэль кивнул. Он и сам это чувствовал. В тот год он начал видеть сны. Не свои — чужие. Обрывки образов, звуков, запахов. Иногда он видел Арманна: тот стоял на берегу фьорда, ветер трепал его светлые волосы, а в глазах была тоска. Иногда — Хельгу: девушка со светлой косой стояла у костра, и пламя ещё не коснулось её ног, но она уже улыбалась — странной, почти счастливой улыбкой. Иногда — свою мать: она сидела у очага и пела, и голос её был как шум дождя по листьям. Просыпаясь, Натаниэль долго лежал, глядя в потолок, и пытался понять, что значат эти сны. Эрик, когда он рассказал ему, только покачал головой: — Лес говорит с тобой, или Хозяйка, или те, кто ушёл, но не до конца. Не пытайся понять всё сразу. Просто запоминай. Придёт время — поймёшь. Натаниэль запоминал. И ждал. А где-то далеко, на берегу фьорда, Арманн смотрел на море и сжимал в кулаке старый амулет — перо ворона и еловую веточку. Он тоже ждал. Сам не зная чего. Так проходили годы. Медленно, неотвратимо, как растёт дерево — незаметно для глаза, но неумолимо. Натаниэль взрослел. Его дар рос вместе с ним, и лес принимал его всё больше, делая его своей частью. *** Дорога домой заняла четыре дня. Арманн почти не разговаривал с родителями — отделывался короткими «да» и «нет», а когда Рагонхильд пыталась завести разговор о случившемся, он просто отворачивался к серому, неприветливому морю и молчал. Паудль, по своему обыкновению, не лез в душу, но иногда, когда сын не видел, смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешивались вина и тревога. Фьорд встретил их привычным шумом: чайки орали над рыбными рядами, ветер трепал вывешенные на просушку сети, пахло солью, дымом и сырой шерстью. Арманн спешился у родного дома — низкого, вросшего в землю, с дерновой крышей, на которой уже пробивалась первая весенняя трава, и вдруг почувствовал, как внутри всё сжалось. Раньше этот дом был для него убежищем, местом, куда он возвращался с радостью, теперь он казался чужим. Или, может, это он сам стал чужим. — Иди, умойся с дороги, — сказала Рагонхильд, кладя руку ему на плечо. — Я разогрею похлёбку. Арманн кивнул, но вместо того, чтобы войти внутрь, обошёл дом и сел на камень у самой воды. Море было спокойным — редкое явление для этого времени года, — и в его свинцовой глади отражалось низкое, затянутое облаками небо. Он достал из-за пазухи амулет — перо ворона и еловую веточку, перевязанные сыромятным ремешком, — и долго вертел его в пальцах. Хотелось швырнуть его в воду, или сжечь, или закопать в землю, чтобы никогда больше не видеть. Но вместо этого он сжал амулет в кулаке, поднёс к губам и закрыл глаза. — Проклятый тролленок, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Почему ты просто не мог быть… никем? Море молчало. Чайки кричали. Где-то в посёлке перекликались рыбаки. А Арманн сидел и чувствовал, как внутри медленно, неотвратимо растёт пустота, которую раньше заполняли смех, шум, болтовня и тихое, спокойное присутствие друга. Вечером он вошёл в дом, съел похлёбку, не чувствуя вкуса, и лёг спать. И впервые за долгое время не видел снов. Семинария встретила его через неделю — строгими стенами, запахом старых книг и воска, монотонным голосом профессора теологии, который бубнил о природе греха. Арманн сидел на задней скамье, откинувшись к стене, и смотрел в окно. За окном было серое небо и чахлое дерево, на котором сидела ворона. — Арманн Паудльссон, — окликнул его профессор, — быть может, вы просветите нас, в чём, согласно Августину, заключается первородный грех? Арманн медленно перевёл взгляд на старика в чёрной сутане. Его лицо ничего не выражало. — В том, что мы рождаемся, — сказал он ровно. — В том, что мы вообще есть и несём то, что сделали до нас. И ничего не можем с этим поделать. В аудитории повисла тишина. Профессор нахмурился, не понимая, шутка это или дерзость. Арманн не стал уточнять, он просто отвёл взгляд и снова уставился в окно, перебаривая желание уйти и больше не возвращаться в семинарию. Он не ушёл. Остался до конца лекции, до конца дня, до конца семестра. Семинария стала для него не местом веры, а местом дисциплины. Он выучил всё, что требовалось, — латынь, теологию, риторику, — но делал это механически, как заучивают правила игры, в которую больше не хотят играть. Профессора отмечали его способности, но качали головами: «В нём нет огня. Он служит, но не горит». Арманн знал это и сам. Его огонь остался там, в лесу, у очага, который горел ровно и спокойно, потому что кто-то попросил его не бояться ветра. Однажды вечером в весеннее, когда почву готовят к посадке урожая, они с отцом сидели у очага, Паудль отложил трубку и сказал: — Ты можешь злиться на нас. Мы знали, что так будет, но мы не могли молчать вечно. Арманн не ответил. Он смотрел в огонь и думал о другом очаге. — Я не злюсь, — сказал он наконец. — Просто не понимаю, зачем мне это знать. Что мне теперь с этим делать? Убить его? Забыть? Молиться за упокой души Хельги? Что? Паудль вздохнул, поскрёб бороду. — Не знаю, сын. Этого мы тебе сказать не можем, только ты сам решаешь свою судьбу. Арманн усмехнулся — невесело, горько — и больше ничего не сказал. Прошло больше года, а легче не становилось. Арманн привык к пустоте внутри, научился жить с ней, как живут с застарелой раной, — осторожно, не делая резких движений, но Рагонхильд видела: по ночам сын ворочается, просыпается от кошмаров, которых не помнит, и подолгу сидит у окна, глядя на море. Сны начались поздней осенью, когда над фьордом задули холодные ветры и дни стали короткими, как вдох. Сначала — смутные, обрывочные: лес, бесконечный, тёмный, полный шорохов; чьи-то глаза, зелёные и тусклые, смотрящие из чащи; запах гари и чей-то крик, похожий на крик птицы. Арманн просыпался в холодном поту и долго не мог уснуть, вглядываясь в темноту. Потом сны стали яснее. Он видел девушку. Светлые волосы, заплетённые в длинную косу, серые глаза, в которых стояла странная, нездешняя печаль. Она стояла на поляне, окружённая деревьями, и что-то шептала — не ему, а кому-то другому, невидимому. Арманн не слышал слов, но чувствовал: она прощается. С лесом, с жизнью, с тем, кого любила. А потом приходил огонь. Он просыпался с криком, и в ушах стоял треск горящих ветвей. Рагонхильд вбегала в комнату, садилась на край постели, гладила его по голове, как в детстве, и шептала что-то успокаивающее, но Арманн не успокаивался. Он знал, кого видит во сне и это было его проклятье. Однажды утром он не выдержал и рассказал матери всё — и про сны, и про то, что чувствует, будто лес зовёт его, хотя он никогда не умел слушать. Рагонхильд выслушала молча, не перебивая. Потом встала, подошла к старому сундуку в углу, долго рылась в нём и наконец достала маленький, потёртый мешочек из тёмной ткани. — Это передавалось в нашей семье, — сказала она, протягивая его сыну. — От матери к дочери, но у меня только ты. Я думала, никогда тебе не покажу, а теперь вижу — надо. Арманн развязал мешочек и высыпал на ладонь его содержимое. Это был кулон — маленький, из тёмного дерева, с вырезанным на нём деревом, чьи корни и ветви сплетались в круг. Простой, почти грубый, но от него исходило странное, едва уловимое тепло. — Это принадлежало Хельге, — тихо сказала Рагонхильд. — Так гласит семейное предание, его нашли в золе после того, как костёр погас. Дерево не сгорело. Только потемнело. Арманн сжал кулон в кулаке. Тепло усилилось, словно вещь узнала его. — Почему ты не отдала его раньше? — Потому что боялась, — просто ответила мать. — Боялась, что эта вещь привяжет тебя к прошлому. к лесу, к ней. Я хотела, чтобы ты жил своей жизнью, а не той, что тебе навязали мёртвые. Арманн долго смотрел на кулон. Потом надел его на шею, рядом с амулетом Натаниэля. Два подарка — от друга и от прародительницы. Две нити, связывающие его с лесом. И он вдруг почувствовал, как внутри что-то сдвигается — не исчезает, но меняется. Словно пустота перестала быть пустой. В ту ночь ему снова приснилась Хельга. Но теперь она не прощалась. Она смотрела прямо на него, и в её глазах был вопрос. Арманн не знал, какой, но впервые за долгое время проснулся не с криком, а с тихой, щемящей грустью. К концу второго года он завершил обучение. Получил сан, облачился в чёрную сутану с белым воротником и был направлен служить в небольшой приход неподалёку от родного фьорда. Старый священник, которого он сменил, умирал от чахотки и передал ему ключи от церкви с облегчением — словно сбросил груз, который нёс слишком долго. Арманн служил. Каждое воскресенье он читал проповеди рыбакам и их семьям, крестил младенцев, отпевал стариков, выслушивал исповеди. Он делал всё, что полагалось, и делал это хорошо — ровно, спокойно, с той выученной доброжелательностью, которая заменяла ему прежнюю искренность. Прихожане его уважали. Некоторые даже любили — особенно дети, которым он иногда, забывшись, рассказывал истории не из Писания, а из собственной головы и саг, которые он читал тайком, когда был помладше, про троллей и лесных духов. Потом спохватывался, хмурился и обрывал себя на полуслове. По ночам он снимал сутану, вешал её на спинку стула и оставался в простой рубахе. Доставал из-за ворота два амулета — перо ворона с еловой веточкой и тёмный деревянный кулон с вырезанным деревом. Долго смотрел на них, вертел в пальцах. Иногда ему казалось, что они теплее, чем должны быть. Иногда — что они тянутся друг к другу, как две половины одного целого. Он не молился каждый день и давно в общем-то перестал. Вместо молитвы он просто сидел в тишине и слушал. Море за окном, ветер в крыше, собственное дыхание. Он пытался научиться тому, чему так и не выучился у Натаниэля, — слушать. И иногда, очень редко, ему казалось, что он что-то слышит. Не слова, нет. Скорее — присутствие. Словно кто-то стоял у него за плечом и ждал, когда он обернётся, но когда он оборачивался никого не было. Весна третьего года пришла рано. Снег сошёл быстро, обнажив чёрную, влажную землю, и фьорд наполнился шумом талой воды, бегущей с гор. Арманн уже смирился с тем, что его жизнь теперь будет такой — тихой, размеренной, лишённой того огня, что горел в нём раньше. Он служил, ел, спал, иногда даже шутил с прихожанами, и со стороны могло показаться, что он снова стал прежним. Но те, кто знал его близко, видели: за этой ровностью — пустота. В тот день он возвращался с отпевания старого рыбака, когда увидел у дверей церкви незнакомую лошадь. Чужак — высокий, худой мужчина в дорожном плаще — сидел на скамье у входа и, казалось, дремал. Завидев Арманна в сутане, он поднялся и слегка поклонился. — Отец Арманн? — Да, — ответил тот, и это обращение — «отец» — резануло слух, как всегда. Он так и не привык. — У меня для вас письмо. — Чужак достал из-за пазухи сложенный лист плотной бумаги, запечатанный тёмным воском без герба. — Велено передать лично в руки. Арманн взял письмо, взглянул на печать — и сердце пропустило удар. Он не узнал знака, но что-то внутри него отозвалось. словно лес дохнул в лицо. — От кого? — Не велено говорить, — ответил чужак. — Прочтите — поймёте. Он снова поклонился, сел на лошадь и уехал, не оглядываясь. Арманн смотрел ему вслед, сжимая письмо в руке. Потом вошёл в церковь, пустую и тёмную в этот час, сел на скамью у алтаря и развернул лист. «Арманн, сын Паудля. Я знаю, что между вами произошло. Знаю, что ты носишь в себе гнев и боль, но пришло время тебе узнать то, что знаю я. О Хельге. О Хозяйке. О том, что случилось на самом деле в ту ночь, когда горел костёр. Это не то, что рассказывают в вашей семье, и не то, что рассказывают в семье Натаниэля. Если хочешь узнать правду — приезжай. Я жду тебя. Эрик». Арманн перечитал письмо трижды. Потом сложил его, сунул за пазуху, туда же, где лежали амулеты, и долго сидел в тишине. В церкви пахло воском и старым деревом. Где-то под потолком ворковали голуби. *** К третьему году после разрыва Натаниэль перестал считать дни. Раньше, в первые месяцы, он ловил себя на том, что мысленно отмечает: вот прошла неделя, вот месяц, вот минул год с тех пор, как стук копыт растаял на лесной тропе. Теперь время текло иначе — не отрезками, а сплошным потоком, как река, в которую смотришь и не видишь дна. Хутор жил своей привычной жизнью. Маргарет всё так же пекла хлеб по утрам, и запах свежей выпечки плыл по двору, смешиваясь с горьковатым дымом очага. Эрик всё так же уходил в лес затемно и возвращался с травами, кореньями или тушкой зайца. А Натаниэль… Натаниэль стал тенью этого дома — молчаливой, надёжной, всегда на своём месте. Он вырос. Раздался в плечах, хоть и оставался худощавым, жилистым, как молодой волк. Русые волосы он теперь заплетал в короткую косу, открывая лицо — обветренное, с резкими чертами, на котором редко появлялась улыбка, но и прежней затравленности уже не было. Глаза, серые и глубокие, как вода в колодце, смотрели спокойно, иногда — чуть отстраненно, словно он видел не только то, что перед ним, но и что-то за гранью обычного зрения. Лес принял его окончательно. Звери больше не шарахались при его приближении; напротив, иногда замирали и смотрели с любопытством, будто признавая своего. Ветви расступались перед ним, мхи мягко пружинили под ногами, а птицы, случалось, садились на плечо — ненадолго, на несколько ударов сердца, но и этого было довольно, чтобы Маргарет, увидев такое однажды, перекрестилась и долго шептала молитву. Эрик продолжал учить его, но теперь их уроки больше походили на беседы двух равных. Старый пастор уже не объяснял — он делился. Рассказывал о том, как устроены нити, связующие мир; о том, что за пределами леса есть другие леса, другие Хозяйки и другие Хозяева; о том, что магия — это не сила, а договор, и за каждое слово, сказанное ветру или огню, приходится платить вниманием, временем, а иногда и чем-то большим. — Ты уже знаешь достаточно, чтобы жить, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на крыльце, глядя на закат. — Теперь тебе нужно понять, зачем жить. Не для чего — это каждый сам решает, а зачем. Ради кого или чего ты готов платить эту цену. Натаниэль долго молчал. Потом ответил, не глядя на Эрика: — Раньше я знал. Теперь — не уверен. Эрик кивнул, словно ожидал этих слов. И ничего не добавил. Той зимой сны стали ярче и ближе. Натаниэль уже привык к тому, что по ночам к нему приходят образы из прошлого — не его, а чужого, общего, как дыхание леса. Мать у очага, Арманн на берегу фьорда, но теперь к ним добавилось новое видение. Он стоял на поляне — не той, где встречал Хозяйку, а другой, залитой лунным светом. Посреди поляны лежал большой плоский камень, поросший мхом, и на нём сидела женщина. Сначала он подумал, что это снова Хозяйка, но, подойдя ближе, понял: нет. У этой женщины были светлые волосы, заплетённые в длинную косу, и серые глаза — живые, тёплые, совсем не такие, как тусклые, окутанные тьмой очи Лесной Богини. На ней было простое серое платье, а на шее — кулон из тёмного дерева с вырезанным деревом, чьи корни и ветви сплетались в круг. Она улыбнулась ему — грустно, но без боли. — Ты носишь мою кровь, — сказала она. Голос её был тихим, как шелест сухой травы. — Не в жилах, но в сердце. Это странно, да? Натаниэль не знал, что ответить. Он стоял и смотрел на неё, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. — Я не выбирал, — сказал он наконец. — Никто не выбирает, — согласилась она. — Но ты выбрал другое, ты не стал ими, ты стал собой. Это больше, чем могут многие. Она встала, подошла ближе. Её лицо было совсем близко, и Натаниэль увидел в её глазах отражение лунного света — или, может, огня, того самого, древнего. — Скоро всё начнётся снова, — сказала Хельга. — Круг замыкается. Те, кто был разлучён, встретятся. Те, кто был врагами, должны будут решить, кто они теперь. Ты готов? — К чему? — спросил Натаниэль. — К выбору, — ответила она. — Твоему. И его. Он проснулся на рассвете с мокрым лицом. Сам не заметил, когда заплакал. Встал, умылся ледяной водой из колодца и долго стоял во дворе, глядя на лес. Тот молчал, но в этом молчании ему почудилось ожидание. Словно лес тоже ждал чего-то — или кого-то. Эрик начал готовить письмо в конце зимы. Натаниэль заметил это случайно: зашёл в дом за новой тетивой для лука и увидел, как пастор сидит у стола, склонившись над листом бумаги, и медленно, тщательно выводит буквы. Рядом лежали перо, чернильница и старый, потрёпанный конверт без герба. — Кому пишешь? — спросил Натаниэль, хотя уже догадывался. Эрик не поднял головы. — Арманну. В комнате повисла тишина. Натаниэль стоял, опершись о дверной косяк, и чувствовал, как сердце — давно уже спокойное, приученное к ровному ритму — начинает биться чаще. — Зачем? — спросил он глухо. Эрик отложил перо, потёр глаза и наконец посмотрел на ученика. — Потому что время пришло, я чувствую это, лес чувствует. Даже Хозяйка, думаю, чувствует. Круг замыкается, Натаниэль. То, что началось тогда, у того костра, не закончилось. Оно только притихло, и теперь просыпается снова. — Я не хочу, — сказал Натаниэль, и голос его прозвучал почти по-детски — упрямо, глухо. — Не хочу снова видеть его. Эрик вздохнул, встал, подошёл к нему и положил ладони на плечи. — Я знаю, но ты должен, вы оба должны. Не ради меня, не ради прошлого — ради будущего. Есть вещи, которые нельзя оставить незавершёнными, иначе они будут возвращаться снова и снова, пока не сожрут всё живое. Натаниэль молчал. Внутри у него боролись страх и что-то ещё — то, чему он не мог дать имени. Может быть, надежда. Может быть, тоска. — Что ты ему напишешь? — спросил он наконец. — Правду. Ту, которую скрывал ото всех, о том, что случилось на самом деле. О том, почему Хозяйка не прощает, и о том, что вы — не враги. Никогда ими не были. Эрик отпустил его плечи и вернулся к столу. Натаниэль постоял ещё мгновение, потом развернулся и вышел во двор. Весенний ветер дохнул в лицо сыростью и прелой листвой. Лес за околицей стоял тёмный, набухший влагой, и ждал. Через несколько дней Эрик закончил письмо, запечатал его тёмным воском и позвал Натаниэля. — Нужно отправить. Пойдёшь? Натаниэль покачал головой. — Я не готов его видеть. Даже если он приедет… не сейчас. Пусть лучше чужак отвезёт. Эрик кивнул. Он не стал спорить или уговаривать. Просто взял плащ, посох и отправился в ближайшее селение, где можно было найти нарочного, согласного отправиться к далёкому фьорду. Натаниэль остался на хуторе один — Маргарет ушла к дальней соседке, помочь с родами. Он сидел на крыльце, смотрел на лес и пытался представить, что будет, когда Арманн получит письмо. Приедет ли он? Захочет ли говорить? Или просто сожжёт бумагу и забудет? Он не знал, но впервые за три года почувствовал, как внутри что-то шевелится — не боль, не страх, а странное, тревожное ожидание. Словно натянутая нить, связывающая его с тем, кто уехал когда-то на рассвете, вдруг дрогнула и зазвенела. Вечером вернулся Эрик. Он молча сел рядом, и они долго смотрели, как солнце садится за ели. Потом пастор сказал: — Гонец уехал. Если всё будет хорошо, через несколько дней Арманн прочтёт письмо. А дальше — как решит. Натаниэль кивнул. Он сжал в кулаке амулет под рубахой и закрыл глаза. Лес дышал. Где-то в его глубине Хозяйка открыла свои тусклые зелёные глаза и посмотрела в сторону хутора. Она тоже ждала.