Амплуа

Я раскинулся на кресле в углу гримёрки, прикрыв глаза и мерно дыша. После финального прогона я порядком устал, но находился в бодром расположении духа. Оставалось совсем немного времени, но я был готов, казалось, ко всему. И речь не о спектакле — я был готов получить долгожданный кусочек свинца в висок, почувствовать, как тёплая кровь стекает по лицу, шее, марая собой викторианскую сорочку молочного цвета, почувствовать, как моё тело покидает жизнь. Жаль только, что никто не знает, каково это — умирать, но иначе не было бы смысла. За секретное знание нужно платить молчанием. Витая в своих мыслях, я не заметил, как ко мне подкрался Олег. Стыдно признать, но я даже порадовался его улыбке на лице, не замечая, какой ком невысказанных слов за ней прячется. — Ты хочешь поговорить? Буду честен, я слушал вполуха — Олежа пришёл отговорить. Сдержанно, из-за толкучки в гримёрке, но искренне. Благо каждый вокруг занят чем-то своим, да и подслушивать в нашей труппе не принято. Когда он закончил, я, так же не вставая, взял его руку в свои. Сейчас он не прячется, а вся его сдержанность лишь для того, чтобы не кричать, мешая коллегам настраиваться на спектакль. Предвкушение не отвлекало меня от рассматривания моего спасителя: губы Олежи дрожали, под глазами сквозь слои грима проступали синяки. А я и не замечал, что он не высыпается — когда он прижимался к моей груди щекой, мне казалось, что всё в норме. Я благодарен Олегу за то, что он меня поддержал в моей идее и разделил со мной последнюю, счастливую неделю. Вроде всё и было как обычно, но ощущалось всё равно по-другому. Завтраки стали вкуснее, сон крепче, а последняя близость с моим близким была особенно чувственна. — Олеж. Я знаю, что ты сможешь. Больше никто. Олегсей выдернул руку и опустил её, будто пряча от меня. И взгляд увёл в сторону. Потом коротко кивнул, уронив тихое «я понял», и ушёл, стараясь не хлопать дверью. Сейчас я вижу, что он не понял, а принял. Последний акт спектакля — смерть моего героя и суд над героем Олегсея. Мать убегает за дочерью, моей сценической невестой. — Маменька, я чувствую! Беда приближается! — Актрисы забегают за противоположную от нас кулису. Их едва видно в тёмном пространстве. Я повернулся к Олеже. Через пару секунд мой выход. На прощание я смазал короткий поцелуй по его щеке. — Что ж, мой друг, сегодня день заката нашей дружбы. Семья моей невесты предаёт тебя суду. Знай, я верю твоей правоте и был бы с тобой до конца. Но, увы, я с ней помолвлен и вынужден отступиться в своей дружбе с тобой. — Я шагал по сцене уверенно, читая свою реплику. Дойдя до реквизита-дерева, ударил по нему кулаком — хороший жест, я бы сказал, для прощания с другом. Затем оперся спиной на эту же декорацию и отвёл голову в зал, ожидая ответа партнёра. Всё согласно сценарию. Но, сквозь слепящий свет софитов, я увидел горящие глаза матери, любовавшейся своим сыном. Прости, мама, что тебе придётся быть свидетелем. Вслед за мной шёл потухший актёр. Прекрасно вжился в роль, разделяя боль своего героя, как я вижу сейчас. — И ты меня прости, милый друг, но я не могу допустить против себя ещё одного свидетеля. — Олежа поднимает пистолет. Занавес медленно закрывал сцену с двух сторон, скрипя свою механическую симфонию. Зал затих, ожидая развязки героев. И лишь самый внимательный зритель мог заметить, что пистолет не соответствует истории на сцене. Меня уже скрыло портьерой. Улыбнувшись, я посмотрел на своего героя. Его взгляд был полон горечи, а на глазах блестели слёзы. Сейчас закроется занавес, перед ним выстроится зал суда, присяжные, свидетели, и спектакль закончится. Из зала не должно быть слышно выстрела. Сейчас, пара мгновений, и я получу ту страстно желаемую боль и покой. Мне ещё было видно зал, лица родителей, но им меня — нет. Кожу зажгло. По телу разлилось тепло, жар. Я поднял глаза: было слишком рано. Резко появилась сильная боль. Рубашка пропиталась чем-то тёплым. К горлу подступила тошнота, вырвался кашель. Инстинктивно закрыв рот рукой, я опустился на колени — стало слишком тяжело стоять. И тут мне стало страшно. Не так я себе представлял. — Я беспробудный идиот, — я уже плохо видел фигуру перед собой, но знал, что по родным щекам сейчас бегут тонкие ручейки. Где-то за выросшей стеной слышны крики. Но они какие-то глухие, как будто я под водой. Кровь во рту мешала говорить, пузырясь на выдохе. — А ты… Ты мазила, Олежка. Я ожидал мгновенно покинуть этот мир, ощутив боль лишь на мгновение. Она должна была быть яркой точкой, приятно щекоча умирающие нервы. Но она стала пыткой — силы кончились мгновенно, выставив руку вперёд, я чувствовал, как опускаюсь на пол. Тело меня больше не слушается. — Ты… Извини меня… дурака… Олеж… — я смог выдавить только шёпот перед тем, как замолчать. Я знаю, моё тело уже умерло. Лишь надеюсь, что Олегсей меня услышал. Последнее, что я помню, — тёплое прикосновение. Кто-то, похоже, взял меня за руку.