Амплуа

Послышался выстрел, прокатившись по не ожидавшему залу. Толпа взорвалась овациями — вот так спецэффекты. Мария вцепилась в руку мужа, испугавшись звука, но на её лице сияла улыбка — её сын сыграл превосходно. Но только по актёрам, изображавшим зал суда, если присмотреться, было видно — это не спецэффекты. Выстрел был настоящим. Зрители не поняли — надо играть. Но и проверить, что происходило за занавесом, было нужно: вдруг кто-то ранен? Одна из массовки изобразила обморок, вскликнув «ах, какие страсти», второй актёр, стоявший рядом, отвёл беднягу за кулисы. Вместе они застали страшную картину. Тело мужчины, в котором узнавался Антон, лежало в позе, напоминающей эмбриона, как бы обнимая лужицу собственной крови, но одна рука была вытянута. Держась за неё, на коленях сидел Олежа. Его лица не было видно, но слышались тихие всхлипы. Актриса, едва не споткнувшись о пистолет, перевела взгляд на пол — не реквизит. Самый настоящий пистолет. Она прикрыла рот рукой, силясь не закричать. Инстинктивно она уткнулась в плечо напарника, прячась от смерти. К концу спектакля к театру уже съехались службы — скорая и полиция. Первые констатировали смерть, предположительно от огнестрельного ранения в печень. Вторые же выводили Олежу через чёрный ход под оханье труппы — никто и предположить не мог, что парень способен на убийство. Многие коллеги просто отказывались верить, что всё произошедшее не случайно. Впрочем, Олеже уже глубоко всё равно, куда его ведут и зачем, закован ли он в наручники или нет. Его усаживали в машину в аккурат в тот момент, когда супруги Звёздочкины вышли к парковке. — Олеженька, что происходит? — цокая каблучками, Мария подбежала к полицейской машине, но ей преградил путь один из сотрудников с заученной скороговоркой: «Гражданка, вам не положено». Вслед за женой к разговору подключился и Эдуард. Надо сказать, что разговор выдался эмоциональным, даже, пожалуй, это слово не передаёт всего. Олежа, и без того пронизанный болью, стыдливо прятал взгляд от родителей Антона. Если отец принимал выбор сына как должное, то Мария приняла парня как родного — приглашала на семейные ужины, не обделяя его вниманием и заботой хозяйки. — Что произошло, товарищи служащие? — одарив стражей порядка строгим взглядом, политик приобнял жену за плечо. Уж кого, но её Эдуард в обиду не даст. Оба полицейских, сопровождающих преступника до участка, переглянулись. Тот, что выше званием, взял на себя ответственность доложить шишке о смерти актёра и задержании подозреваемого без излишней обходительности. Голые факты. Мария охнула, не веря своим ушам. Женщина осела на земь, по её щекам, смывая тушь с глаз, потекли слёзы. Пока осознание не охватило безутешную мать целиком, она вырвалась из хватки мужа и понеслась обратно к театру. Старший Звёздочкин, тоже шокированный новостью, распорядился посадить Олегсея в отдельную допросную и никого не пускать до его приезда, и поспешил догнать жену. В скорую газельку, припаркованную с торца театра, двое медиков уже закатывали носилки, накрытые простынёй, когда к ним, сняв каблуки, подбежала женщина и, сквозь рыдания, начала кричать о том, что она мать, что ей нужно побыть с сыном. Закрыв дверцы машины, фельдшер обернулся: — Если вы мать, то придёте на опознание. Полиция вам сообщит, погибший уже никуда не денется. Эдуард подхватил супругу, едва не рухнувшую на асфальт. Мария уткнулась в единственное родное плечо, рыдая навзрыд так, что её муж даже опешил, в силах лишь поглаживать её по спине. Глаза мужчины потеряли всякий блеск, в горле встал ком, и боль в удвоенную силу рвала сердце. Медбрат вышел из машины, едва его коллега удалился, оставив осиротевших родителей наедине. Он подошёл и аккуратно спросил, не нуждается ли женщина в успокоительном — по наблюдениям врача, у неё нервный срыв. Получив свою дозу седативного препарата, Мария стала заметно спокойнее и сонливее, но от этого она не выглядела менее разбитой: чёрные полосы туши, кое-где смазанные о пиджак мужа, потухшие глаза, всё ещё содрогающиеся от рыданий губы, растрёпанные светлые локоны, оставшиеся от вечерней причёски. Эдуард усадил её в машину на заднее сиденье, чтобы у супруги была возможность лечь на бок, ну, и чего греха таить, чтобы она, придя в себя, не наделала глупостей. Усевшись на водительское, мужчина почти сразу схватил руль, не заводя «Лексус». В свете фонарей казалось, что его лицо постарело вмиг — борода, и без того пестрившая седыми волосами, будто стала белее. Нет, домой ещё нельзя. Тем более завезти Марию и уехать. Сначала разобраться с Олежей и деталями дела. А в участке будет кому присмотреть за женой. Никто не засекал время от разговора с полицией на парковке до визита в их участок, но разбитому сердцу разве не всё равно? Оно знает, что время уже не важно — спасать уже некого. Звёздочкины вошли, пройдя очередь из тех, кто пришёл за своими пьяницами или хулиганами, и сразу направились к дежурному. Эдуард выглядел собранным, придерживая свою жену за плечо, но потухшие зрачки не в состоянии зажечься по команде. Вверив Марию в руки Семёна Палыча, мужчина поспешил к указанной допросной. Выгнав наряд, он медленно опустился на стул перед поникшим Олежей. Его руки лежали на столе, демонстрируя металлические браслетики. — Зачем, Олег? — долго собираясь с мыслями, всё-таки нарушил тишину старший. Тот, не отвечая, склонился над столом, принимая голову в холодные ладони. Плечи парня затряслись, а перед глазами застыла картина: искренний испуг Антона, отпечатавшийся в его взгляде, окровавленная рубашка и губы любимого, остывающая рука, пальцы которой, наверно с титаническим усилием, дрогнули, силясь сомкнуться. Сухие губы Олегсея незаметно для дознавателя зашевелились в попытках сложить слова в предложения и произнести их громче шёпота. — Я.. убил... Эдуард Мих.. Раскрывшаяся дверь не дала договорить, заставив подозреваемого поднять голову. В проёме показалась Мария, а за ней её страж. — Извини, Михалыч, не смог удержать. Женщина, которая когда-то просила звать себя просто мамой, как свекровь, на ватных ногах прошла к Олеже, с силой развернув его стул к себе, опустилась и обняла его за плечи, шепча: — Я знаю, родненький, ты не мог сам.. Ты не мог, ты не стал бы.. — Простите, ма... — только одно слово смог выдавить напуганный мальчик перед тем, как его снова прервали. — Marie, ma chérie, terminons cette conversation. Je te promets que ça ne prendra pas longtemps.. — Мужчина поднялся из-за стола. Жена отстранилась от Олежи и зашагала на выход, обратно к Палычу, остановившись около мужа и молча приняв его поцелуй в щёку. Долго, с мучительным молчанием, всхлипами и слезами, не без вызова врача, Олежа рассказал всё. Всё как было. Не оправдываясь, не разделяя вину с Антоном. Но не глядя в глаза Эдуарда. Для убийцы зрительный контакт с отцом — неподъёмная ноша. — Тебе есть что ещё сказать? — мужчина тяжелым шагом подошёл к двери, собираясь постучать костяшками пальцев. Дверь открылась с той стороны. Показалась фигура сотрудника, который и был на злосчастном вызове. Ему скомандовали отпустить парнишку и замять дело. — Мой сын — самоубийца. — Произнёс отец менту, который тут же удалился, вновь оставив несчастных наедине. Мальчик, собрав все силы, поднял голову и, глядя куда-то в душу Эдуарда, прохрипел: — Почему вы со мной возитесь..? После тяжёлого вздоха последовал ответ: — Тебя выбрал мой сын. Я никогда не одобрял ваш союз: Антон всегда раздолбаем был, но ты-то другой, Олежка. Я всё улажу, а ты продолжай жить. Потом на свадьбу с красавицей пригласишь. — По Олегу было видно, что эти слова не дали ему облегчения: он сидел всё такой же напряжённый и растрёпанный, но смотрел уже не куда-то конкретно, а в пустоту, представляя, каково будет вернуться домой, где всё парное, одному. Уж лучше тюрьма, где запах перегара от задержанных алкашей, может быть, опьянит не хуже спиртного и поможет забыться. — Давай, собирайся на выход. И помни — ты свидетель, не виновен, хоть вы с Антошкой и немало каши наварили. Не признавайся больше никому — политика. С Олежи сняли наручники, вывели к Звёздочкиным. Все трое вымотаны. Участок уже пуст — поздний вечер, с арестантами и их гостями давно разобрались. В отсутствие Эдуарда Палыч отвёл Марию умыться, заварил ромашки. Хоть она и выглядит заметно спокойнее, но горе с её лица никуда не делось. Едва женщина увидела серого мальчишку, который всегда был радостен рядом с Антоном, иногда перебраниваясь с ним по поводу своего душнильства, как подскочила к нему, огладив осунувшееся лицо: — Олежа, я тебя в таком виде никуда не пущу. Сегодня останешься у нас. Эдик мне всё рассказал, мы всё переживём. — Слёзы осознания снова заблестели на щеках, но она оставалась матерью, свекровью для Олежи. Лёжа на застеленном диване после вкусного, простого, но с силой съеденного ужина, Олежа сверлил взглядом потолок, стараясь не отводить взгляда на знакомую квартиру. Почему эта женщина так заботится об убийце? Чем Олежа заслужил такой заботы и понимания? Тем, что любит Антона? Но если любит, то почему выстрелил? Ладони взметнулись, укладываясь на лицо, по которому в разные стороны уже стекали ручьи. Был бы сейчас рядом Антон... Он всегда умел уткнуть носом в своё плечо и просто помолчать, пока эмоции не выйдут. Парень резко отвернулся к стене, едва заслышав тихий звук шагов. Человек шёл аккуратно, сочетая в себе легкость и усталость. Мария. Казалось, что сейчас сердце Олежи остановится, или его, по крайней мере, слышно по всей квартире. Женщина прошла мимо прикинувшегося спящим мальчишки, направляясь в комнату, в которой вырос её сын и изредка оставался переночевать. Нет, только не это. Дверь еле слышно закрылась, скрывая за собой фигуру. Не издав ни одного скрипа, педантично щёлкнув язычком. И в квартире Антона двери тоже никогда не скрипят. Он расшибётся, но настроит свой комфорт, даже если ради этого придётся заморочиться. Под окнами проехала машина, осветив своими фарами розоватые занавески окон. Антон никогда не различал красный спектр. Иногда он с пеной у рта доказывал, что его новая посуда — серая, а не пастельно-розовая. Олежа зажмурился, стараясь отогнать от себя мысли. Но они заполоняли собой всё свободное пространство, не оставляя воздуха. Он готов был уже дать себе оплеуху, но замер, услышав едва различимые всхлипы из-за закрытой комнаты. Уснул Олежа уже под утро, когда небо начало заливаться яркими серо-голубыми переливами. И то скорее отключился от усталости, чем уснул. Хоть кто-то в этой квартире спал этой страшной удушающей ночью? Парень долго собирался с мыслями, чтобы провернуть ключ в двери, перешагнуть порог, снять обувь. Эта несчастная евродвушка... Без Антона Олежа в ней никто — ни по закону, ни по праву. Вот бы государство поскорее распорядилось её отнять и отдать родственникам. Хочется лечь прямо на полу, чтобы не чувствовать призрачного прошлого. Здравый смысл провёл Олегсея в их комнату — направо от двери. Одеяло на кровати было смято в некоторых местах, где сидел Антон, пока собирался на проклятый спектакль. Шаг. Олежа споткнулся о край ковра, на который по десять раз на дню ругался Антон, так же спотыкаясь. Второй. Глаз зацепился за упаковку контрацептивов на тумбочке, рядом с ней зарядка, забытая в розетке. В голове всплыли сцены последнего соития. Олежа никогда не был фанатом плотского, но в руках Антона отдавался на все сто и морально, и физически. Третий. Убийца рухнул на кровать. Пустота. В сердце. В голове. В квартире. Опознание прошло без него, как и, в прочем, жизнь. Олегсею хватило и картины в театре. Видеть холодное, бездыханное тело его Антона — было выше всяких сил. Сразу после процедуры звонила Мария. Не плакала, но в голосе слышалась окончательно умеревшая надежда. На автомате Олежа тух в пустой квартире, по утрам готовя простые блюда, которые всегда пригорали, и изредка созваниваясь с Марией. Для неё тоже много изменилось в жизни. Ей больно, но она сильная, она справляется. Она потеряла сына, но рядом остался муж. У Олежи — лишь напоминание, призрак парня выше на полголовы, следующий за ним в любой край квартиры. Ночь за днём, день за ночью, ночь за днём, день за ночью. Антон, Антон, Антон, Антон. Хватит. Больше нет сил. Больше не за что держаться. Олежа подорвался с кровати, быстро зашагал прочь из комнаты. Но, запнувшись о ковёр, с грохотом вылетел в коридор. Прямо перед ним выход — только ручку поверни — и ты с Антоном. Олежа поднялся с пола. Кое-как надев кроссовки, Олежа добрался до крыши. Прохладный утренний ветер ударил в спину. А рассвет всё такой же. Край. Внизу начали шевелиться первые редкие пешеходы и водители, птицы чирикают свои весенние трели. Москва просыпается. Благодать. Прикрыв глаза, парень вдохнул полной грудью. Он готов поклясться, что почувствовал, будто его взяли за руку, пальцем поглаживая тыльную сторону ладони. Шаг.