Наклейки для Темного Лорда

Ночью в спальне Гриффиндора было тихо. Рон давно уже заснул и теперь посапывал, уткнувшись носом в подушку. Дин и Симус тоже не издавали ни звука. Только Невилл иногда вздыхал во сне. Гарри лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Рядом, под подушкой, лежал дневник. Он сам не знал, зачем положил его туда. Наверное, чтобы никто не нашёл. Или чтобы Том не мёрз. Дневники вообще мёрзнут? Гарри не знал. Но в чулане под лестницей по ночам всегда было холодно. И он помнил, как это мерзко — дрожать под тонким одеялом, слушать, как за стенкой храпит Вернон, и понимать, что ты никому не нужен. Он перевернулся на бок. Том, конечно, чудовище. Он убивал людей. Он убил родителей Гарри. Он хотел вернуться и убить снова. Но Гарри видел его. Не лицо — тот силуэт, который появился однажды, с наклейками на щеке. Том выглядел как подросток. Как парень, который мог бы учиться в Хогвартсе, злиться на профессоров, списывать у соседа. И сейчас этот парень лежал в дневнике. В темноте. В тишине. Один. Гарри вспомнил чулан. Тогда, когда ему было десять, случилась особенно плохая неделя. Дадли разбил что-то в гостиной и сказал, что это Гарри. Вернон не стал разбираться — просто запер его в чулане без ужина. Петуния не принесла даже воды. Гарри сидел в темноте, обхватив колени, и думал: «А если я просто закрою глаза и не открою? Перестану дышать? Что тогда?» Ему было девять. И он хотел перестать существовать. Не отомстить. Не убежать. Просто исчезнуть. Чтобы не было больно. Он не знал тогда, что он волшебник. Не знал про Хогвартс, про родителей, про Волдеморта. Он знал только, что он один и что мир хочет сделать ему больно. Чувствовал ли Том то же самое сейчас? Наверное нет. Том — тёмный лорд. Он не должен чувствовать слабость. Но Гарри помнил, как Том написал «попробуйте» в ответ на угрозу сжечь его. Не испуг. Не мольбу. А злую, отчаянную насмешку. Как будто он уже смирился. Как будто привык, что его хотят уничтожить. Гарри закрыл глаза. — Ты всё ещё там? — прошептал он еле слышно. Под подушкой тихо. — Ладно, — выдохнул Гарри. — Спокойной ночи. Он не знал, слышит ли его дневник. И не был уверен, что хочет этого. Но почему-то стало легче. А внутри дневника Том Реддл не спал. Он не спал никогда. У него не было тела, не было век, не было усталости. Была только темнота и ожидание. И мысли. Сейчас мысли были особенно липкими. Они крутились вокруг одного и того же — «когда всё пошло не так?». Он прокручивал свою жизнь. Приют. Первые вспышки магии. Ненависть к другим детям. Страх перед взрослыми. Обещание, которое он дал себе в темноте спальни на шестерых, но в которой он был один: «Я выживу. Я сделаю всё. Мне никогда больше не будет больно». Он сдержал обещание. Он стал сильным. Он нашёл Хогвартс, узнал про отца, уничтожил его. Он создал себя заново. И теперь он был здесь. В дневнике. Беспомощный. Зависимый от того, кто откроет его страницы. Том подумал о том моменте, когда впервые заговорил о крестражах. Профессор Слизнорт тогда побледнел. Сказал, что это самое тёмное из искусств. Что для создания нужно убить. Том слушал и кивал. А внутри уже знал — он сделает это. Сколько потребуется. Он убил впервые в шестнадцать. Не сам — это была случайность, которую он обернул в свою пользу. Но счёт был открыт. А потом был дневник. Первый. Том помнил, как создавал его. Как чувствовал, что часть его души отделяется, уходит в страницы. Это было больно. И странно. Как будто он стал легче. Как будто потерял что-то важное. Но он убедил себя, что это цена бессмертия. Теперь, лёжа в темноте под подушкой у Поттера, он думал иначе. Если он создал один крестраж, он создал и другие. Он знал себя. Он не остановился бы. Ему всегда было мало. Ему всегда нужно было больше — власти, безопасности, уверенности. Значит, сейчас есть другие части его души. Где они? В каких предметах? В каких подвалах, сейфах, тайниках? И главное — чувствуют ли они то же, что и он? Том представил. Спрятанные. Изолированные. Беспомощные. Они не могут говорить. Не могут двигаться. Может быть, даже не могут думать — он не знал. Он никогда не проверял, как живётся остальным частям. Но если они тоже осознают себя... если они тоже ждут, годами, десятилетиями, в полной темноте... Том вдруг понял, что создал не бессмертие. Он создал тюрьму. Пятьдесят лет. Он сидел в дневнике пятьдесят лет. Сначала у Малфоя — как вещь. Потом в «Флориш и Блоттс» — как хлам. Потом у Уизли — как старая тетрадь. Никто не знал, кто он. Никто не боялся его. Никто даже не замечал. И он ничего не мог сделать. Он, Том Реддл, наследник Слизерина, будущий тёмный лорд — не мог пошевелиться. Не мог заговорить, пока его дневник не откроют и не напишут. Каждый день он ждал. Каждую секунду. И теперь он понял, что другие части его души, возможно, ждут так же. Или хуже. Потому что дневник хотя бы открывали. Иногда. А другие? Может быть, они лежат в темноте уже десятилетия. Может быть, их никто никогда не найдёт. Они будут ждать вечно. Том почувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное и липкое. Не злость. Не страх. Отчаяние. Он обещал себе в приюте, что выживет. Что ему больше никогда не будет больно. А теперь он был разорван на части. Каждая часть страдала по-своему. И в этом был виноват он сам. — Какой же я идиот, — прошептал он в пустоту. Никто не услышал. Дневник был закрыт. Гарри спал сверху, придавив его подушкой. Том лежал в темноте и впервые за много лет позволил себе эту мысль — он ошибся. Он всё испортил. Он хотел быть неуязвимым, а стал самым уязвимым существом на свете. Любой может уничтожить его. Достаточно просто открыть дневник и... что там говорила девчонка? «Закрыть»? Она не знала как. И он не знал. Но Дамблдор знал бы. Если дневник попадёт к Дамблдору, старый профессор найдёт способ. Он всегда находил. Том вдруг понял, что боится не смерти. Он боялся, что его снова закроют. Снова положат на полку. Снова забудут. Он не выдержит ещё одного такого срока. Он вспомнил приют. Холод. Голод. Одиночество. Тогда он тоже был беспомощным. Тоже зависел от чужих решений. Тоже ждал — когда его заберут, когда накормят, когда перестанут бить. Он поклялся, что больше никогда не будет таким. А стал хуже. Тогда у него хотя бы было тело. Он мог двигаться. Мог говорить. Мог убежать. Сейчас он — страницы. Чернила. Память. Сейчас он даже не человек. — Я обещал себе, — тихо сказал Том. — Я обещал. И не было рядом никого, кто мог бы ответить. Гарри во сне перевернулся. Подушка сдвинулась, и дневник оказался почти открытым — в щель пробился слабый лунный свет. Том увидел полоску потолка. Край кровати Рона. Свою собственную обложку — и звезду, которую приклеил Поттер. Она блестела в темноте. Глупо. Нелепо. По-детски. Том смотрел на неё и не мог понять — он ненавидит эту наклейку или она единственное, что напоминает ему, что он ещё существует. Что его кто-то видит. Даже если этот кто-то — Поттер. — Какой же я идиот, — повторил Том. И в первый раз за пятьдесят лет он не знал, что делать дальше.